Текст книги "Тропик любви"

Автор книги: Генри Валентайн Миллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 40 страниц)

Прошло, наверно, не больше недели, как он обосновался у нас, и вот как-то он позвал меня в свою келью для «консультации». Речь шла о кодеине. После долгой преамбулы, когда он поведал о всех своих болячках начиная с годовалого возраста, последовала краткая повесть о кошмаре, каким была его недавняя жизнь в Швейцарии. Хотя он и подданный Швейцарии, это не его страна – не тот климат, все не то. После всех унижений, которые он испытал во время войны (Второй мировой), последовали новые, даже еще большие, – со стороны бесчувственных швейцарцев. Все это, к слову сказать, привело к чесотке, которою он страдал уже семь лет. Он прервал рассказ, чтобы закатать брюки. Я ужаснулся. Его ноги были сплошь покрыты язвами. Дальше можно было ничего не говорить.

Если б только достать немного кодеина, объяснил он, это принесло бы облегчение его нервам, он смог бы, по крайней мере, немного спать по ночам, хотя чесотки это не излечит. Не попытаюсь ли я найти чуточку кодеина, может быть, завтра, когда буду в городе? Я сказал, что попытаюсь.

Я в жизни не употреблял ни кодеина, ни другого какого успокоительного или тонизирующего средства. И не подозревал, что кодеин отпускают только по рецепту врача. Об этом мне сказал аптекарь. Не желая разочаровывать Морикана, я заглянул к двум знакомым врачам с просьбой, не выдадут ли они мне необходимый рецепт. И получил отказ.

Когда я рассказал Морикану, как обстоит дело с кодеином, он был просто вне себя. Он вел себя так, будто американские врачи сговорились, чтобы заставить его мучиться.

– Но это же абсурд! – вопил он. – Даже в Швейцарии кодеин продается свободно. Попроси я кокаин или опиум, и то, наверно, проще было б купить.

Прошел еще день и другой, когда ему совсем не удалось заснуть. Потом новый вызов на «консультацию». На сей раз затем, чтобы сообщить, что он, кажется, нашел выход. К тому же очень простой. Он спишется со своим аптекарем в Швейцарии и попросит присылать ему кодеин с почтой. Крохотными дозами. Я объяснил, что это будет считаться контрабандой независимо от того, сколь малы будут дозы. А еще я объяснил, что он и меня втянет в противозаконные действия, если решится на это.

– Что за страна! Что за страна! – причитал он, воздевая руки к небу.

– Почему бы вам опять не попробовать серные источники? – предложил я. Он пообещал. Но сделал это таким тоном, будто я попросил его проглотить ложку касторки.

Я уже собирался уходить, когда он показал мне письмо от его швейцарской хозяйки. Она напоминала о его неоплаченном счете и моем не сдержанном обещании. Я напрочь забыл о ней и ее проклятом счете.

В банке у нас всегда было пусто, но в кармане у меня завалялось несколько бумажек. Я выудил их.

– Может, это успокоит ее на какое-то время, – сказал я, кладя их на стол.

Примерно неделю спустя он снова пригласил меня к себе. В руках у него был только что вскрытый конверт. Он хотел, чтобы я взглянул на содержимое. Это было письмо от швейцарского аптекаря, в котором тот сообщал, что рад оказать ему услугу. Я поднял глаза от письма и увидел на ладони у Морикана крохотные таблетки.

– Вот видите, – произнес он, – всегда найдется выход.

Я был в ярости, но что я мог сказать. Невозможно было отрицать, что, окажись я на его месте, то, наверно, поступил бы так же. Ясно, что он был доведен до отчаяния. Кроме того, купание в серных источниках не помогало. Его состояние от этого только ухудшалось, если верить ему на слово. Так или иначе, с купаниями он покончил: это губительно для его организма.

Теперь, когда у него было необходимое средство, он стал совершать регулярные прогулки в лес. Отлично, подумал я, ему полезно размяться. Но он переусердствовал; неумеренная ходьба чересчур его возбуждала. С другой стороны, эти экскурсии действовали на него благотворно. Лес дарил ему нечто такое, чего требовала его швейцарская душа. С прогулок он всегда возвращался в приподнятом настроении и усталым. «Сегодня, – говорил он, – смогу заснуть без всяких таблеток».

Но он заблуждался. Чесотка усилилась. Он продолжал бешено скрестись, даже в глубоком сне. Чесотка тоже совершала марш-броски. Теперь она атаковала руки. Скоро она распространилась на все его тело, кроме гениталий.

Конечно, бывало, что ее натиск затихал. Если у нас появлялись гости, особенно гости, говорившие по-французски, он испытывал моральный подъем, которого хватало на всю ночь. То же, если он получал письмо от дорогого друга, все еще отбывавшего срок за свою деятельность во время оккупации. Иногда было достаточно особенно вкусного обеда, чтобы его настроение улучшилось на день-другой. Чесотка, естественно, не проходила, но на какое-то время он переставал скрестись.

По мере того, как шло время, он все больше и больше убеждался, что я человек, одаривать которого людям доставляет удовольствие. Почта постоянно доставляла нам пакеты со всякой всячиной. Особенно поражало Морикана, что мы получали именно то, в чем в данный момент нуждались. Если у нас кончалось вино, обязательно приезжал друг с охапкой превосходных бутылок; если нужны были дрова, появлялся сосед и сгружал нам столько дров, что хватало на несколько месяцев. Книги и журналы, разумеется, шли сплошным потоком. Время от времени я получал почтовые марки – целыми листами. Лишь деньги не текли рекой. Но всегда – тоненькой струйкой, часто и вовсе пересыхавшей.

Морикан соколиным глазом следил за постоянным потоком даров. Что до постоянного наплыва посетителей, даже занудливых, понапрасну отнимающих время, то, заметил он, это дается нам, дабы приуменьшить бремя грехов. «Это совершенно естественно, – говорил он. – Это есть в вашем гороскопе. Даже если Юпитер на время покидает вас, вы не остаетесь без покровительства. Ну а кроме того, ваши несчастья в конечном счете работают исключительно на вашу пользу. Вы в любом случае не можете быть в убытке!»

Мне в голову не приходило возражать на подобные замечания, напоминать ему о той борьбе и потерях, что сопровождали меня всю жизнь. Но себе я говорил: «Одно дело, когда „это“ в твоем гороскопе, и совсем другое – добиться, чтоб оно исполнилось».

Одного он, казалось, совершенно не замечал – услуг, которые мои друзья постоянно оказывали ему. Он не имел ни малейшего представления о том, как много каждый из них заботился о его благополучии. Он вел себя так, словно это было в порядке вещей, поскольку он находился в земле изобилия. Уж такими они, американцы, уродились, добрыми и великодушными, разве вы не знаете? Они горя не знают, живут припеваючи. Они счастливчики, и боги к ним милостивы. Нотка презрения слышалась в его голосе, когда он упоминал о щедрости американцев. Он смешивал нас с цветной капустой, морковью, тыквами и прочими чудовищных размеров овощами и фруктами, которые мы выращиваем в невероятных количествах.

Когда я предложил Морикану приехать и провести у нас остаток жизни, я попросил его о единственной маленькой услуге. Речь шла о том, чтобы учить мою дочку французскому, если это возможно. Я попросил об этом больше ради него самого, чтобы его не слишком мучило чувство благодарности, чем по причине действительной заинтересованности в том, чтобы ребенок овладел французским. Все, чему ребенок научился, пока Морикан жил у нас, это говорить « Oui» и « Non», и « Bonjour, Monsieur Moricand!». [329]329
  «Да»… «Нет»… «Добрый день, месье Морикан!» (франц.), прим. перев.


[Закрыть]Он, видимо, не выносил детей; они нервировали его, если только не вели себя исключительно смирно. Как для большинства из тех, кто много говорит о поведении, для него хорошо вести себя значило не попадаться на глаза и не путаться под ногами. Он совершенно не понимал моей поглощенности ребенком, наших с нею ежедневных прогулок, моего старания занимать, развлекать, наставлять ее, терпения, с которым я выслушивал ее дурацкие вопросы, относился к ее неумеренным требованиям. Он, естественно, не представлял, какой радостью дарила она меня. Было очевидно, но он, может быть, не желал этого замечать, что она была моей единственной отрадой. Вэл всегда была у меня на первом месте. Это раздражало всех, не только Морикана. Особенно мою жену. По всеобщему мнению, я был стареющим олухом, который портит единственного своего ребенка. Со стороны действительно так казалось. Истину же я не осмеливался открыть даже самым близким друзьям. Ирония была в том, что именно те, кто бросал мне упреки в неверном воспитании, сами грешили теми же глупостями, что я, или демонстрировали ту же чрезмерную привязанность к своим любимцам. Вэл же была моя собственная плоть и кровь, зеница моего ока; единственное, о чем я сожалел, так это о том, что не мог уделять ей больше времени и внимания.

Это был период, когда мамочек охватило повальное увлечение танцем. Некоторые увлеклись еще и пением. Прекрасно. Как говорится, похвально. Ну а дети? Их тоже учили танцевать и петь? Ничуть не бывало. Их черед придет позже, когда они достаточно подрастут, чтобы отдать их в балетный класс или куда еще в зависимости от нового помешательства, которое мамочки сочтут обязательным для повышения культурного уровня своего потомства. Пока же они были слишком заняты развитием собственных скрытых талантов.

Пришел день, когда я научил Вэл ее первой песенке. Мы бодро шагали по лесу, возвращаясь домой; я посадил ее себе на закорки, чтобы дать отдых ее усталым маленьким ножкам. Неожиданно она попросила меня спеть.

– Какую песенку ты хочешь, чтоб я спел? – спросил я и рассказал ей дурацкую шутку Авраама Линкольна, что он, мол, знает только две песни: одна называется «Янки Дудл», [330]330
  Песня, известная в США с 1700-х гг. Во время войны за независимость американских колоний британцы пели ее, высмеивая солдат Новой Англии; тем, однако, веселая песенка настолько понравилась, что они взяли ее на вооружение… За три столетия мелодия и слова песни не раз менялись (существует до 190 ее куплетов). Каноническая версия мелодии и текста опубликована в 1890 г. композитором Джоном Филипом Соузой в сборнике американских патриотических песен и является на сегодня наиболее известной. Прим. перев.


[Закрыть]а другая не «Янки Дудл».

– Спой эту! – попросила она.

Я молодецки запел. Она подпевала. Когда мы добрались до дому, она знала слова наизусть. Я был страшно доволен. Естественно, теперь мы то и дело пели ее. Янки Дудл хорош, Янки Дудл пригож. Янки Дудл – денди, а неудачников к чертям!

Морикан не проявлял ни малейшего интереса к подобным забавам. «Бедняга Миллер!» – наверно, говорил он себе, имея в виду, как смешно я выгляжу.

Бедняжка Вэл! Как мне было больно за нее, когда, обращаясь к нему, в ответ она слышала резкое: «Я не говорю по-английски».

За столом она постоянно нервировала его своей наивной болтовней, которая мне казалась восхитительной, и плохими манерами.

– Следует ее наказывать, – говорил он. – Ребенку только во вред, когда ему во всем потакают.

Моя жена, будучи того же мнения, торопилась поддержать его. Она жаловалась, что я препятствую всем ее попыткам приструнить ребенка, не скрываю дьявольского удовольствия, наблюдая отвратительное поведение малышки. Признать, что у самой нее – железный характер, что дисциплина – это все для нее, она, естественно, не могла.

– Он верит в свободу, – говорила она с таким выражением, что идея свободы обращалась в полный бред.

– Да, – подхватывал Морикан, – американские дети – сущие маленькие варвары. В Европе ребенок знает свое место. Здесь же он правит всем.

Увы, это так! И все же… Одно он забывал добавить, что понимает всякий понятливый европеец, что сам он понимал слишком даже хорошо и с чем не однажды соглашался, а именно: в Европе, особенно в его Европе, ребенок взрослеет намного прежде времени, он измордован муштрой, он получает образование не только «варварское», но жестокое, безумное, отупляющее, а суровое, дисциплинирующее воспитание способно дать послушных детей, но редко – свободных взрослых. Больше того, он забывал сказать о том, на что было похоже его собственное детство, объяснить, что сделали с ним дисциплина, хорошие манеры, изысканность, образованность.

Чтобы реабилитировать себя в моих глазах, он в заключение объяснял моей жене, что я прирожденный анархист, что моя одержимость свободой сугубо индивидуальна, что сама идея дисциплины противна моей природе. Что я бунтарь и закононенавистник, духовный урод, так сказать. Мое назначение в жизни – вносить смуту. И добавлял, очень серьезно, что такие, как я, необходимы. Затем, как если б увлекшись, писал мой портрет дальше. Также не подлежит сомнению, вынужден был он признать, что я замечательный человек, крайне добрый, крайне чуткий, терпеливый, снисходительный, сдержанный, великодушный. Словно это уравновешивало мою неукротимую, безжалостную, вероломную суть. В этом месте он даже мог сказать, что я способен понять необходимость дисциплины, поскольку, рассуждал он, мое литературное творчество основано на строжайшей самодисциплине.

–  C'est un etre bien complique, [331]331
  Это очень сложный человек (франц.), прим. перев.


[Закрыть] – заключал он. – К счастью, я понимаю его. Вижу насквозь.

С этими словами он упирал большой палец в стол, словно давил вошь. Это я был у него под пальцем – аномалия, которую он изучил, проанализировал, препарировал и мог объяснить в случае необходимости.

Часто вечер, который начинался приятно, завершался увлеченным обсуждением наших домашних дел, что я ненавидел, но что, похоже, доставляет женам ни с чем не сравнимое удовольствие, особенно если находится сочувственный слушатель. Поскольку я давно уже смирился с тем, что в подобных обстоятельствах бесполезно искать какого-то взаимопонимания с женой – с равным успехом я мог обращаться к каменной стене, – я ограничил свое участие внесением поправок в ложные утверждения и искажение истинного положения. По большей же части хранил упорное молчание. Прекрасно понимая, что всякая медаль имеет две стороны, Морикан пытался подвести под дискуссию более твердое основание.

– От людей вроде Миллера ничего не добьешься, – говорил он моей жене. – У него мозги работают совсем не так, как у вас или у меня. Он мыслит по кругу. У него нет ни логики, ни чувства меры, и он с презрением относится к благоразумию и здравому смыслу.

Затем он принимался описывать ей ее собственныедостоинства и недостатки, чтобы показать, почему наши взгляды всегда во всем расходятся, мои и ее.

– Но я понимаю вас обоих. Я могу быть для вас третейским судьей. Эта задачка мне по силам.

И скажу, что он был совершенно прав. Он оказался прекрасным арбитром. При нем то, что могло кончиться взрывом ярости, кончалось слезами и тупым недоумением. Часто, когда я молился, чтобы он наконец выдохся и оставил нас, уйдя к себе спать, я чувствовал, что жена молится о противоположном. Поговорить со мной или объясниться она могла только в его присутствии. Наедине мы или вцеплялись друг другу в глотку, или казнили молчанием. Морикану часто удавалось перевести эти яростные и не имевшие конца схватки, случавшиеся с удручающей регулярностью, в другую плоскость; он помогал нам, по крайней мере на мгновение, абстрагироваться от наших суждений, рассмотреть их беспристрастно и под разными углами, освободить от крайностей. Тут его астрологическая мудрость была как нельзя кстати, поскольку для жертвы эмоций ничто не может быть более остужающим и объективным, успокоительным и укрепляющим, чем астрологический портрет ее состояния.

Конечно же, не всякий вечер проходил в спорах и дискуссиях. Самыми лучшими были вечера, когда мы вручали бразды правления ему. В конце концов, монолог был его стихией, тут он был особенно хорош. Если вдруг разговор касался живописи, – а он начинал как художник, – мы не сомневались, что будем вознаграждены, дав ему высказаться. Он близко знал многих французских художников, ставших ныне знаменитыми. С некоторыми он завел дружбу, когда еще был богат. Его анекдоты, касающиеся той поры, которую мне нравится называть золотым веком французской живописи – двадцать или тридцать лет, предшествующих появлению les Fauves, [332]332
  Фовисты (франц.), прим. перев.


[Закрыть] – были восхитительны в том смысле, в каком восхитительна роскошная еда. Они всегда были приправлены поразительно острыми наблюдениями, не лишенными своего рода дьявольской прелести. Я всегда испытывал живой интерес к этому периоду. Всегда чувствовал, что опоздал родиться лет на двадцать – тридцать, и жалел, что первым делом не поехал в Европу (и не остался там), когда был молодым. Я имею в виду, не увидел, какою она была до Первой мировой войны. Чего бы я только ни отдал за то, чтобы быть товарищем или близким приятелем таким фигурам, как Аполлинер, Таможенник Руссо, Джордж Мур, [333]333
  Видимо, Г. Миллер имеет в виду все же Генри Мура (1898–1986), английского скульптора, известного крупными полуабстрактными изображениями человеческих фигур, оказавшего большое влияние на современную скульптуру. Прим. перев.


[Закрыть]Макс Жакоб, [334]334
  Макс Жакоб (1876–1944) – французский писатель и художник, считающийся важным связующим звеном между символистами и сюрреалистами. Прим. перев.


[Закрыть]Вламинк, [335]335
  Морис де Вламинк (1876–1958) – французский художник, участник знаменитого парижского «Осеннего салона» 1905 г. в составе группы фовистов («диких»). Прим. перев.


[Закрыть]Утрилло, [336]336
  Морис Утрилло (1883–1955) – французский живописец, писавший под влиянием импрессионистов. Прим. перев.


[Закрыть]Дерен, [337]337
  Андре Дерен (1880–1954) – французский художник, стоявший во главе нескольких авангардных течений во французском изобразительном искусстве XX в. Прим. перев.


[Закрыть]Сандрар, Гоген, Модильяни, Сингриа, Пикабиа, [338]338
  Франсис Пикабиа (1879–1953) – французский художник, ассоциирующийся с движением дадаистов. Прим. перев.


[Закрыть]Морис Магр, [339]339
  Морис Магр (1877–1941), французский прозаик и поэт (написал тексты к нескольким песням Курта Вайля), основатель группы «Усилие», композитор и художник, был известным эзотериком (книги «Возвращение мага» о Сен-Жермене, «Опиум», «Кровь Тулузы», «Сокровища альбигойцев», «Маги, прорицатели и мистики»). Ныне полузабыт: лишь недавно вышла первая его биография, принадлежащая перу Жан-Жака Беду, которая в 2000 г. получила премию Академии Лангедока. Прим. перев.


[Закрыть]Леон Доде, [340]340
  Леон Доде (1867–1942) – французский писатель и журналист, сын Альфонса Доде, самый, как его характеризуют, ядовитый полемист своего поколения, известность которому принесли не столько его романы, сколько статьи и шесть томов мемуаров. Прим. перев.


[Закрыть]и прочим. Насколько более волнующи были бы мои велосипедные прогулки вдоль Сены, по ее мостам, по парижским предместьям вроде Буживаля, Шато, Аржантейя, Марли-ле-Руа, Путо, Рамбуйе, Исси-ле-Мулино и другим где-нибудь в 1910 году, а не в 1932-м или 1933-м! Насколько иным воспринял бы я Париж, увидь его с империала конного омнибуса в двадцать один год! Или grands boulevards, [341]341
  Большие бульвары (франц.), прим. перев.


[Закрыть]когда б я flaneur [342]342
  Бродить (франц.), прим. перев.


[Закрыть]по ним во времена, прославленные импрессионистами!

Морикан мог по желанию оживить перед нами весь блеск и нищету той эпохи. Он мог дать нам ощутить ту « nostalgie de Paris», [343]343
  Парижская ностальгия (франц.), прим. перев.


[Закрыть]которую так искусно передает Карко, [344]344
  Франсис Карко (настоящее имя Франсуа Каркопино, 1886–1958), французский поэт и прозаик, родившийся в Новой Каледонии. В своих романах и рассказах, посвященных парижскому «дну», предвосхитил Селина. Прим. перев.


[Закрыть]которою нас то и дело дарят Арагон, [345]345
  Луи Арагон (1897–1982) – французский писатель и поэт, широко переводившийся на русский язык, в молодости был лидером таких течений в литературе, как дадаизм и сюрреализм. Прим. перев.


[Закрыть]Леон-Поль Фарг, [346]346
  Леон-Поль Фарг (1876–1947) – французский поэт и эссеист, отдавший в своем творчестве дань дадаизму и сюрреализму. Прим. перев.


[Закрыть]Доде, Дюамель [347]347
  Жорж Дюамель (1884–1966) – французский писатель, известный двумя объемными романными циклами: пятитомным «Жизнь и приключения Салавена» и десятитомным «Хроника жизни Паскера». Прим. перев.


[Закрыть]и еще многие французские писатели. Достаточно было лишь упоминания какой-нибудь улицы, бредового памятника, ресторана или уже не существующего кабаре, и шестерни приходили в движение. Для меня картины, которые он воскрешал перед нами, были тем более дразнящими, что все это было увидено глазами сноба. Как бы близко ни знал он людей, о которых рассказывал, ему никогда не приходилось страдать, как им. Страдания для него наступили только тогда, когда те, кто не погиб на войне, или не наложил на себя руки, или не сошел с ума, стали знамениты. Интересно, думал я, мог ли он хотя бы представить, когда жил барином, что настанет время и ему придется клянчить несколько су у своего бедного друга Макса Жакоба – Макса, отрекшегося от мира и ведшего жизнь аскета? Все летит под откос в этом мире, когда твои старые друзья восходят на горизонте, как звезды, когда ты с бала жизни попадаешь на убогий карнавал, кладбище грез и иллюзий.

Как он ненавидел Республику и все, что она собой олицетворяла! Всякий раз, упоминая о французской революции, он, казалось, имеет в виду самое зло. Подобно Нострадамусу, начало упадка, деградации, краха он возводил к тому моменту, когда le peuple – иначе говоря, la canaille [348]348
  Народ… сброд (франц.), прим. перев.


[Закрыть]– взял верх. Когда теперь я думаю об этом, мне кажется странным, что он ни разу не назвал Жиля де Рэ. Не говорил больше ни о Рамакришне, ни о Миларепе или св. Франциске. О Наполеоне – да. Бисмарке – да. Вольтере, Вийоне – да. И конечно, о Пифагоре. Весь александрийский мир был для него близким и живым, как если бы он знал его в предыдущем воплощении. Мир манихейской мысли тоже был для него реальностью. В зороастрийских учениях он отдавал предпочтение тому аспекту, который провозглашает «реальность зла». Возможно, он еще верил в конечную победу Ормузда над Ариманом, [349]349
  То есть в конечную победу Добра над Злом. В зороастризме и маздаизме Добро восходит к Ормузду, греческое имя Ахурамазды (перс, «премудрый владыка»), верховному богу, «могучему властителю, подателю мира и всяких благ на земле», ведущему постоянную борьбу с Анхра-Майнью (перс, «враждебный дух»), которого древние греки называли Ариманом, персонификацией зла и тьмы. Прим. перев.


[Закрыть]но если это и произойдет, то лишь в отдаленном будущем, столь отдаленном, что ни строить какие-то домыслы, ни даже уповать на это пока нет смысла. Нет, ничто не могло поколебать его убежденности в реальности зла. Больше того, для него это было настолько очевидно, что он ничем не мог наслаждаться в полной мере; прямо или косвенно он все время изгонял духов зла, которые присутствуют на всех стадиях, во всех областях жизни.

Как-то вечером, когда мы затронули вещи, близкие его сердцу, он вдруг спросил меня, уж не потерял ли я всякий интерес к астрологии.

– Вы больше даже не упоминаете о ней, – сказал он.

– Я и впрямь не вижу смысла заниматься ею дальше, – ответил я. – Она никогда не представляла для меня такого интереса, как для вас. Для меня это был всего-навсего еще один язык, который невредно бы изучить, новая клавиатура, которую следовало освоить. Во всем, что интересует меня, мне важна только поэтическая сторона. В конечном счете, есть лишь один язык – язык истины. И какая разница, как мы приходим к ней.

Не помню точно его ответа, но только в нем было неявное осуждение моего длительного увлечения восточными учениями. Он дал понять, что я слишком углубился в абстрактные размышления. Возможно, слишком немецкие по духу. Астрологический подход был коррективой, которая мне по-прежнему необходима. Он помог бы интегрировать, направить и организовать многое во мне, что flou [350]350
  Смутно (франц.), прим. перев.


[Закрыть]и хаотично. Человека моего типа всегда подстерегает опасность стать святым или фанатиком.

– А сумасшедшим?

–  Jamais? [351]351
  Никогда! (франц.), прим. перев.


[Закрыть]

– Но чем-то вроде шута! Я прав?

Его ответ был – и да и нет. Во мне сильна религиозная наклонность, тяга к метафизике. И довольно-таки явно выраженный комплекс крестоносца. Я был одновременно и скромен, и высокомерен, кающийся грешник и инквизитор. И так далее в том же роде.

– И вы полагаете, что более глубокое знание астрологии поможет исправить то, что во мне заложено?

– Я не ставил бы вопрос таким образом, – ответил он. – Я бы просто сказал, что это поможет увидеть вам более ясно… понять существо ваших трудностей.

– Но у меня нет трудностей, – возразил я. – Если только космологические. Я в ладу с самим собой – и с миром. Конечно, я не лажу с собственной женой. Но те же трудности были и у Сократа. Или…

Он остановил меня.

– Хорошо, – не успокаивался я, – скажите-ка вот что: какую пользу из астрологии извлекли вы сами? Позволила ли она вам исправить собственные недостатки? Помогла ли исправить мир? Подарила ли вам покой и радость? Отчего же вы чешетесь как сумасшедший?

По его взгляду я понял, что нанес удар ниже пояса.

– Виноват, – сказал я, – но вам ли не знать, что я часто бываю груб и откровенен из добрых побуждений. У меня в мыслях нет унижать или высмеивать вас. Но вот что хотелось бы знать. Ответьте прямо! Что для вас важней – покой и радость или мудрость? Если б неведение сделало вас счастливей, что бы вы предпочли?

Я заранее знал, что он ответит: что в таких вещах у нас нет выбора.

Я категорически с ним не согласился.

– Возможно, – сказал я, – я по-прежнему слишком американец. То есть человек простодушный, жизнерадостный, легковерный. Возможно, плодотворные годы, проведенные мною во Франции, укрепили и развили мой дух. В глазах европейца кто я, как не американец до мозга костей, американец, который выставляет напоказ свой американизм, как болячку. Нравится вам или нет, но я продукт этой земли изобилия, верующий в избыток всего, верующий в чудеса. Все лишения, что я испытал, – результат моего собственного жизненного выбора. Я никого, кроме себя, не виню в своих скорбях и печалях, своих недостатках, своих проступках. Теми знаниями, которые, как вы считаете, мне дало углубленное изучение астрологии, я обязан жизненному опыту. Я совершил все ошибки, какие только может совершить человек, – и расплатился за них. И оттого я куда богаче, мудрее, счастливей, если можно так сказать, чем если бы благодаря науке или дисциплине узнал, как избегать западни и волчьи ямы на своем пути… Ведь астрология имеет дело с потенциальными возможностями, согласны? Мне не интересен человек потенциальный. Мне интересен человек, реализовавший – осуществивший – свою потенциальную сущность. Да и что такое, в конце концов, потенциальный человек? Разве он не воплощение всего человеческого? Богоподобный, иными словами? Вы думаете, я ищу Бога? Не ищу. Бог есть. Мир есть. Человек есть. Мы есть. Реальность во всей ее полноте – это и есть Бог: и человек, и мир, и все сущее, включая неназываемое. Я за реальность. Чтобы было больше и больше реальности. Я, если хотите, помешан на ней. А что такое астрология? Каким боком она связана с реальностью? Каким-то, конечно, связана. Как и астрономия, и биология, и математика, и музыка, и литература; как коровы на лугу, и цветы, и травы, и навоз, который возвращает им жизнь. В зависимости от настроения что-то кажется нам более важным, нежели другое. Что-то, говорим мы, – ценно, что-то – нет. Важно и ценно все. Признайте это, и я признаю вашу астрологию…

– Вы опять в одном из своих настроений, – пожал плечами Морикан.

– Это так, – подтвердил я, – но потерпите немного. Вы тоже сможете высказаться… Временами во мне поднимается протест – даже против того, во что верю всей душой. На все мне надо ополчаться, в том числе на себя. Почему? Потому что хочу, чтобы все было проще. Мы знаем слишком много – и слишком мало. Наши беды – от интеллекта. Не от ума. Ума-тонам всегда и не хватает. Но мне надоело слушать специалистов, надоело слушать скрипача, играющего на одной струне. Я не отрицаю важности астрологии. Я лишь против того, чтобы быть рабом одностороннего взгляда на вещи, какой бы ни была эта сторона. Есть, разумеется, сходства, аналогии, соответствия, ритмы небесные и земные… что наверху, то и внизу. Не существуй этого, был бы сплошной хаос. Но зачем знать, веровать в это, почему не забыть обо всем этом? Я имею в виду, превратить в естественную часть своей жизни, во что-то, что впитано, усвоено, пронизывает каждую клеточку твоего существа и таким образом забыто, преобразовано, использовано в духе самой жизни и ради нее. Терпеть не могу людей, которые переводят все на единственный язык, которым они владеют, будь то язык астрологии, религии, йоги, политики, экономики или какой угодно другой. Одна вещь в этой нашей Вселенной поражает меня и убеждает в ее божественности и непостижимости – это то, что она с такой легкостью поддается всем и всяческим истолкованиям. Всякое наше определение Вселенной одновременно верно и неверно. В нем заключены и наши прозрения, и наши заблуждения. И, какой бы мы ее ни представляли, она от этого не становится иной…

Позвольте возвратиться к тому, с чего я начал. У каждого из нас своя особая жизнь. Все мы желаем, чтоб она была как можно приятней и гармоничней. Желаем сполна насладиться ею. Нужно ли нам обращаться к книгам и учителям, к науке, религии, философии, нужно ли нам знать так много – и так мало! – чтобы найти свой путь в жизни? Возможно ли обрести ясность без тех мучений, на которые мы сами себя обрекаем?

– Жизнь не что иное, как Голгофа, – сказал он. – Даже познания в астрологии не могут отменить этой непреложной истины.

– А исключения? Наверняка…

– Исключений не существует, – последовал ответ. – У каждого человека, даже самого просвещенного, – свои печали и муки. Жизнь – это вечная борьба, а борьба приносит скорбь и страдания. Страдания же дают нам силу и укрепляют волю.

– Для чего? Какова цель?

– Чтобы достойно нести бремя жизни.

– Какая удручающая картина! Это все равно что готовить себя к состязанию, заведомо зная, что потерпишь в нем поражение.

– Существует такая вещь, как самоотречение.

– Но разве это решение?

– Для некоторых – да, для других – нет. Иногда у человека нет иного выбора.

– Если честно, у нас в самом деле есть так называемый выбор?

Он на секунду задумался, прежде чем ответить.

– Да, я убежден, что у нас действительно есть в какой-то степени выбор, но в гораздо меньшей, чем думают. В пределах назначенной нам судьбы мы вольны выбирать. Вот тут-то огромную роль играет астрология: когда вы понимаете смысл зодиакальных аспектов, сопровождавших ваше появление на свет, а это и проясняет астрология, вы избегаете рокового выбора.

– Кажется, – возразил я, – жизнь великих людей свидетельствует об обратном.

– Как вы сказали, это только так кажется. Но если кто изучит их гороскопы, то будет поражен тем фактом, что едва ли они могли сделать иной выбор. Выбор или решение человека всегда соответствует его характеру. Одну и ту же дилемму Наполеон и св. Павел разрешат по-разному.

– Ну да, да, это все понятно, – перебил я его. – Я также понимаю, или верю, что св. Франциск остался бы св. Франциском, св. Павел – св. Павлом, а Наполеон – Наполеоном, даже если бы они обладали глубокими познаниями в астрологии. Меня больше не интересует ни понимание чьих-то трудностей, ни способность увидеть, в чем их корень, и устранить их. Жизнь как бремя, жизнь как поле битвы, жизнь как проблема – все это односторонние взгляды на жизнь. Две поэтические строчки часто говорят нам больше, дают больше, чем самый увесистый том какого-нибудь эрудита. Чтобы что-то стало по-настоящему значительным, нужно его опоэтизировать. Можно сказать, что и астрологию, и все другое я использую в единственном качестве – как поэзию, как музыку. Если астрологический план привносит новую ноту, новую гармонию, затрагивает новые струны, тогда она выполнила свое назначение – для меня. Знание давит; мудрость приносит печаль. Любовь к истине не имеет ничего общего со знанием или мудростью: это не их территория. Вера не требует доказательства.

Верно говорится: «Мир создается разнообразием». Но это не относится к разнообразию взглядов и мнений. Сложите все представления, взгляды, философии, и вы не получите целого. Совокупность точек зрения не дает и никогда не даст истинной картины. Сумма всех знаний приводит к полной неразберихе. Интеллект занят самим собой. Ум – это не интеллект. Интеллект – это продукт эго, а эго не знает покоя, не знает удовлетворения. Когда нам становится ясно, что мы – знаем? Тогда, когда перестаем верить в то, что знание вообще может быть нам доступно. Истина приходит вместе с поражением. И она бессловесна. Мозг – это не разум: это тиран, ищущий власти над разумом.

Какое отношение все это имеет к астрологии? Никакого, и в то же время – прямое. Для вас я – иллюстрация к определенному типу Козерога; для психоаналитика – что-то другое; для марксиста – образчик чего-то третьего и так далее. Какое до всего этого дело мне? Что мне до того, что там улавливает ваш фотографический аппарат?

Чтобы увидеть человека целиком и для чего он живет, нужна иная камера; необходимо иметь глаз даже более беспристрастный, чем фотообъектив. Необходимо различить в многообразии граней, чей блеск слепит нас, подлинную суть личности. Чем больше мы узнаем, тем меньше знаем; чем более глаз вооружен, тем менее мы способны увидеть. Только когда мы отказываемся от попытки увидеть, попытки узнать, мы действительно видим и знаем. Кто видит и знает, не нуждается ни в очках, ни в теориях. Все, к чему мы стремимся, за что сражаемся, – подобно символу веры. Это способ напомнить себе, сколь мы слабы, невежественны, слепы, беспомощны. В то время когда это не так. Мы настолько ничтожны или настолько велики, насколько сами считаем себя ничтожными или великими.

Иногда мне приходит мысль, что астрология должна была возникнуть на том этапе эволюции человека, когда он потерял веру в себя. Или, говоря иначе, когда он перестал быть цельным. Захотел знать вместо того, чтобы быть. Шизофрения началась давным-давно, а не вчера или позавчера. А когда человеческое сознание раскалывается, оно раскалывается на мириады осколков. Но даже сегодня, как бы ни был человек расколот, его цельность вновь может быть восстановлена. Единственное различие между Адамом и человеком сегодняшним в том, что первый человек был рожден в Раю, а нынешний – чтобы создать Рай для себя. И это возвращает меня к вопросу о выборе. Человек может доказать, что он свободен, только выбрав для себя свободу. А сделать это он может, только поняв, что сам закабалил себя. Для меня это означает, что он должен отобрать у Бога то могущество, которым наделил Его. Чем больше он видит в себе от Бога, тем свободней становится. А чем он становится свободней, тем меньше ему приходится принимать решений, тем меньший ему предоставляется выбор. Свобода – неподходящее слово. Лучше говорить – неизбежность. Безошибочность. Потому что на деле всегда есть лишь один способ действия в любой ситуации, а не два, не три. Свобода предполагает выбор, выбор же существует лишь до того момента, пока мы не осознаем свою неспособность его сделать. Можно сказать, что посвященный не раздумывает. Для него мысль и действие – едины.