Текст книги "Газета День Литературы # 76 (2002 12)"

«ТРУБЫ НАВИНА»

Aiuthor: Владимир Галкин

Редакция, авторы и читатели “Дня литературы” тепло поздравляют с 65-летием со дня рождения нашего автора, самобытного русского писателя Владимира ГАЛКИНА и шлют ему самые добрые пожелания в жизни и в творчестве

Моей бесценной Валечке

Как-то разговорились мы с Андрей Андреичем о церебральном параличе, о рассеянном склерозе, о болезни Паркинсона, о Рузвельте, которого тайно застрелили свои же, о том, что вот-де, бывает же такое... Мы вспомнили о сотнях тысяч российских детей, ковыляющих в ужасной ортопедической обуви, трясущихся в колясках, почти ползущих к своей ранней смерти... Кто их водит, ухаживает за ними, какие больницы принимают этих беспомощных, бледных, в поту от усилий двигаться инвалидов, кому вообще нужны эти страдальцы, если и здоровые дети не нужны? А ведь эти обиженные природою, часто с большим умом, рано созревают и быстро стареют от физических и моральных мук. Даже своя семья – какая семья в наше страшное время выдержит растить /и учить!/ своего дитя-паука до 14-16 лет? Какая – если на помойках городов то и дело находят грудничков...

Андрей Андреич долго, волнуясь, прикуривал от зажигалки – видно было, что эта тема ему близка, – затянулся дымом, туда же всосал синюю рюмку коньяку и рассказал свой случай.

– Начало идиллическое. Июль. Жара. Пруд под Москвой. Там недалеко моя дача... Знаешь, ах, как. это мелко! Вот начать бы, как мой любимый Мопассан: «...В июле в Аржантейле, под Парижем, куда он отвёз её в воскресенье и катал по Сене на маленьком ялике, она, наконец, сдалась, она обещала...» А разве звучит «в Кратове, под Москвой, в сухом стоячем жару иссыхающих сосен...»?

Ну ладно, пусть будет как будет – как говорила обезьяна в объятиях друга-удава... Я лежал на траве и смотрел, как искрится водная рябь и особенно одна горящая полоса вдали – там расплавленное солнце вспыхивало особенно ярко, да ещё на фоне темного леса другого берега. Совсем недалеко, метров за пятьдесят, кто-то бурно плескался и создавал эту пылающую полосу. Наконец я различил женскую голову, даже лицо, оно было полностью закрыто струящимися волосами: уйдет под воду, бешено вынырнет, снова уйдёт, и всё с каким-то рычанием, будто захлебывается. И всё быстрее и быстрее. Так тонут. Господи, подумал я, ещё одна утопающая. Я таких вытаскивал в былые годы, даже в детстве товарища поднимал со дна, даже пришлось тонущую в наморднике собаку тянуть за хвост к берегу. И вот – ещё повод для подвига. Наверно, ногу свело, как пить дать.

Бешеным кролем, как Джонни Вайсмюллер, я поплыл к этой кандидатке на тот свет. Вот она уже рядом, мечется и – как будто рычит от восторга! Я уже обхватил её за талию, прижал к себе холодную грудь и руки, другой рукой вцепился в волоса и старался держать голову её над водой, а сам заработал ногами; я уходил под воду, держал дыхание, это я могу долго делать, но её тянул. Видишь ли, руки им надо сковывать, так как такие, ещё живые и в агонии, способны задушить спасателя. Неожиданно она и я стали на твердое дно /это же смех – тут была подводная коса и нам было по грудь/, и тут она как влепит мне в лоб своим маленьким кулачком. У меня заискрило в глазах.

– Вы что?! – заорал я и отпустил её волосы.

– А вы что?! – заорала она, разводя волосы от лица и отхлёбываясь.

– Я думал, вы тонете...

– Думал, думал. Просто я люблю так бултыхаться, массаж, вроде джакузи.

– А я, кстати, забыл, что здесь мель, а ведь места тут знаю отлично. Как я влип. Знаете, так хотелось вас спасать. Лучше бы вы тонули. Я специалист.

Аккуратный носик, чуть веснушчатое, очень приятное лицо, а грудь я уже почувствовал, очень хорошая грудь.

– Вы уж, наверно, этой водищи наглотались, тут же писают.

Она не девушка, молодая женщина, но сейчас что-то в ней девчачье, озорное. Стоит и ладошками по воде шлёпает.

– Ну и что? Вы сами плывете и эту воду прихлебываете, и ничего же.

Я плыл брассом, а она – на боку, загребая одной рукой.

– Вы плывете, как Чапаев, но у него-то был пулемет. А вы одна на пруду или с кем-нибудь? Одна? Это хорошо. Я тоже один.

Потом она плыла на спине. Её груди в голубом лифчике торчали из воды, словно бакены. На берегу она сразу улеглась на свое одеялко, возле камышей, я уверенно перенес свою дерюжку к ней и сел рядом. Чёрт, я разучился знакомиться. Вспомнить что-нибудь из старого, вроде никогда не подводило?

– Я вот что хотел спросить. Как вы думаете, индекс Доу-Джонса на нью-йоркской бирже упал или уже на нуле?

Она расчесывала волосы и удивленно посмотрела на меня.

– Не знаю. Но я так понимаю, что хотите таким путем начать знакомиться.

– Боже упаси, я культурный человек. А как вы думаете, второй транш Рургаза получит Черномырдин в этой декаде?

Она не выдержала и расхохоталась. Хорошо она смеялась: и глазами, и белыми зубками, и покачивалась. Вообще, она была очень хорошенькая, отлично созревшая женщина, правда, лицо несколько помятое былыми страстями, зато бюст, талия и бедра в синих трусиках, когда она выходила из воды, – я чуть не задохнулся от волнения. А синее, особенно трусики, на меня вообще действовало, как красная тряпка на быка. Я немного дальтоник.

– Так, всё же – что с Рургазом?

– Вы какой-то ненормальный.

Она легла на свою роскошную грудь и уткнулась лицом в платье. – Нормальный, нормальный... Просто время такое, попугайный язык у всех, нет-нет, да заносит. А меня зовут Андрюша, а вас?

– Андрюша, – улыбнулась она в платье. – Вы ж седой, а всё Андрюша.

– Ну, если вы так! – рассердился я. – То – Андрей Андреич. Громыко. Внук, между прочим. Мы все, с шестнадцатого века, Андреи Андреичи. Можно проще называть, если хотите – Андрэ.

Она села и долго рассматривала меня, почесывая ляжки.

– Знаете, я не люблю вот так...

– Как?

– Ну вот так сразу: он и Громыко, он и Андрэ. Только из воды вылезли и вы меня, как девочку кадрите.

– Но, птичка моя, вы так хороши... – это я почти пропел. – Ну что мне делать, клянусь вам честным, благородным, дворянским словом, если вы меня сразили. И потом одиночество, я ведь незамужем, сирота, и вот явилось существо...

– Сирота. Смешной вы, ей Богу. Ну хорошо, меня зовут Елена Андреевна.

– О, да мы тезки по отчеству! Это что-то значит, это... /Я не знал, что бы ещё соврать поостроумней./ Вы где-то рядом живете? В Кратове, да? – я уже понахальнее вязал кружево знакомства, даже развалился лицом к солнцу, только трусы положил на глаза. Свои, конечно. Кстати, рядом были её босоножки, они добавочно возбуждали меня. Нога женская в босоножке или туфельке – это совсем другая нога, чем просто голая. А в чулке – так ещё 30% либидо.

– Вам, наверно, лет двадцать восемь?

– Что, похоже?

– Очень. Вы так милы, так даже, я бы сказал, юны... У вас тело Венеры. Впрочем, Венера была зрелая женщина, рожавшая.

– Я тоже рожавшая.

– Что вы говорите? Не похоже.

В общем, пока что я очень развеселил её, мы даже сели на её одеялко рядом, спинами к солнцу, и стали беседовать. Я не очень нажимал, я подкрадывался все-таки: она была какая-то несовременная женщина, со старыми взглядами и правилами ухаживания, а это было особенно приятно.

Какой-то мерзкий пундель с ушами до земли то и дело пробегал по нашей подстилке и, подлец, встряхивался после купания прямо на нас.

Когда же спины наши стало основательно жечь послеполуденное солнце, я предложил:

– А давайте опять туда сплаваем, где вы только что безумствовали, и побезумствуем вместе. Жарко.

Она охотно согласилась, и мы /уже держась за руки, как мальчик с девочкой/ сбежали по корням сосен в зеленую воду и бешено поплыли.

Так и хотелось, как в детстве, сказать: «Давайте дружить.»

– А правда, что я плыву, как Джонни Вайсмюллер?

– Кто это?

– Друг моего детства. Фильм «Тарзан», взятый в качества трофея нашими войсками в Германии и показанный дедушкой Сталиным в 1951-ом году. Ха-ха-ха! – хохотал я, как Шерлок Холмс, в очередной раз разыгравший доктора Ватсона. – Между прочим, Элен, пятикратный чемпион олимпийских игр и изобретатель вот этого самого «кроля», каким я плыву. Элен, а давайте я буду снова вас спасать.

– Нет уж! Вы наврали, вы просто меня лапали.

– Ноу, нихът, я вас спасаль, фрау Элеонора!

Я заныривал, хватал её за ноги, она орала, как зарезанная.

На берегу мы немножко вздремнули. Её рука лежала на сумочке. Я вдруг вспомнил старинную песенку, которую мы так любили в детстве:

Пошла я раз купаться,

За мной следил бандит,

Я стала раздеваться,

А он мне говорит...

Я проснулся быстро, долго любовался то ею, спавшей крестом, то утомленно-синим небом с розовым перышком облачка на закате. Потом стало скучно, так хотелось ей спеть эту песенку, и я снова уснул, и крепко. Мне приснился дождь, ночной дачный проезд, мы крадемся по нему с Еленой Андреевной, сплетшись в объятиях, и вдруг попадаем в огонь открытого окна веранды, где за самоваром сидит бородатый старик с изможденным лицом, в очках, он читает вслух страшную книгу, он каркает, но увидев нас, снимает очки и манит нас зайти к нему. Мы входим, мокрые, перепуганные, дрожащие, а он нам показывает большим пальцем назад, в глубину, в комнаты и сам идёт за нами, захлопывая все двери, а потом включает что-то и в глаза нам вонзается такой резкий, яркий свет фонарика или гиперболоида, что у нас стало останавливаться сердце, мы хватались за грудь и умоляли, умоляли, падали на колени...

Господи! Оказывается, мы уже были в тени сосен, и солнце пробило окошко сквозь хвою и било мне прямо в глаз. Она тоже проснулась и протирала глаза.

– Элен, что приснилось – это ужас! – и я рассказал сон. – Этот старик с лучом – что-то очень нехорошее, правда?

– Ой, мне тоже старик приснился. Зачем-то предложил играть в карты.

– Что-то нас ждет общее, Элен. Ей-ей. У обоих зловещие старики.

Уже чуть растревоженные, мы пошли купнуться в последний раз. И опять лежали, и её грудь и ляжки не давали мне покоя. Что же делать дальше?

– Элен, я больше не могу, на меня долгий пляж действует разлагающе. Да и время уже шестой час.

– И что же вы предлагаете? – она сощурила свои милые женские глазки. Да-да, нынче у многих женщин глаза мужчин, а у неё именно женские. Она сделала губки гузкой и красила их, размяла и провела язычком. Я глядел, как волк, и она шаловливо махнула ручкой на меня: мол, что ты так смотришь, нахал. Расчесала волосы, пустив их сзади свободно. Немного не по возрасту, но теперь все молодятся, кому и не нужно. Рыжая! Это то, что я обожаю. Рыжая женщина всегда загадка, а в любви, я уверен, просто дьявол.

Она уже складывала все своё в шёлковую сумочку, я попросил туда же сунуть и мою дерюжку с полотенцем. Она удивленно вскинула брови:

– Мы разве идем вместе?

– Конечно, Элен, мы ж накупались, напрыгались, устали, правда? Ну и хорошо бы где-нибудь посидеть за чашкой чая. Например, у вас. Вы далеко живете?

– На той стороне, – усмехнулась. – Но у меня семья, я так просто с улицы не приглашаю.

– Ну Эле-ен, ну как же... Я полюбил вас, – трахнул я, – вы какая-то... нездешняя. Мы же так прыгали... мы подружились, ведь правда, да, ведь правда?

– «Подружились». Легкий вы человек, Андрей Андреевич. А если я замужем?

– Ни в коем случае, я это по глазам вижу. Ребёнок у вас есть, это так, но мужа нет.

– Вы ясновидящий?

– Немножко есть. Скорее – опытный. Я старый и молодой одновременно. Если б вы знали, сколько жизней я прожил... Да, был женат. Но теперь сирота. И я не ловелас, не думайте, я – чистый, простой и нежный. Как у Блока: «Я и молод, и свеж, и влюблён».

– Да-а, вы мастер завязывать знакомства, – иронично, но уже с ноткой согласия сказала она. И мы пошли потихоньку вдоль берега, болтая о том о сём. На ней было свободное розовое платье, икрастые ножки в легких туфлях-лодочках ступали чуть по-утиному, я обожаю это. Я тоже был неплох в сиреневой рубашке и белых брючках, по-моему, форсистых, да ещё шёл босиком. За городом я всегда хожу босиком.

– А вы Блока любите? – мне о литературе легче всего говорить.

– Я люблю Цветаеву.

– Тоже ничего. Ненормальная баба. Как, впрочем, все поэтессы.

Мы долго шли вдоль береговых дачных заборов, за которыми раньше сдавалось на лето самое дорогое жилье, не знаю как теперь, и наконец вышли к станции. Тут был переезд, и на той стороне новый, похожий на завод продуктовый магазин. Его переделали из старенького уютного универмага, где когда-то кипела жизнь и продавалась и одежда, и еда, и вино. С тех пор я в нем не бывал. «ТОО НАТАЛИ». Я предложил купить винца и у неё дома выпить – за дружбу.

– Как это – вас к себе домой? Я ж вас не знаю, – удивилась она.

О, опытная плутовка, всё она прекрасно понимала, и конечно, я ей в чём-то нравился, это ж было видно. Да хоть бы любопытен – и то. Кроме литературных разговоров я успел рассказать о своём детстве веселом как раз здесь, на берегах этого пруда, я ж из этих краев, только дачник; я помнил еще бомбовые воронки и траншеи после войны у платформы «42 километр», там, видно, стояла какая-то воинская часть, и в этих траншеях мы играли в Шерлока Холмса, только что вышедшего в переводе Чуковского, о наших детских любвях к одной девочке, из-за которой два лета подряд дрались и мирились и которая мне не дает покоя всю жизнь, точнее, память о ней.

– Боже мой, какое у вас было детство!

– Как какое? Хорошее, полуголодное, игровое, сексуально-озабоченное в разумных пределах. Фантастическое детство. Я уж столько рассказов о нем написал.

– Вы писатель, Андрей Андреич?

– Местами, – загадочно ответил я. – Вот если у нас с вами, Элен, всё хорошо получится, то я и это опишу, но очень романтично, клянусь. Радостей в жизни теперь мало, их надо собирать в шкатулку древностей.

– А что это у нас должно получиться? – сквозь зубы спросила она, и вдруг поймала овода, я взял его, всунул ему в жопку травинку, и он полетел на малых оборотах, таща за собой тяжелый груз.

– Пикирующий бомбардировщик. Во, мы так в детстве и делали. Да нет, Элен, это я так, к слову сказал – насчет «что получится».

Мы вошли в прохладный и полутемный, как склеп, магазин. На прилавках одна водка, и пластиковые пузыри с кока-колами.

Единственным продавцом был сидящий юнец с газетой.

– Глядите-ка, Элен, «алабашлы»! Был когда-то один из лучших портвейнов, и – поллитра. А теперь ноль-восемь. Демократически.

Хотя я предпочитаю водку, но в такую жару лучше уж этот портвейн, правда? Интересно, похож ли на настоящий? – я взял пару бутылок. – А еда? Что брать из еды – у них же только зубная паста и этот чортов йогурт. Может, пасты? Мальчик, два кило взвесьте...

– Да не надо еды, – сказала она, – дома всё есть, а вот лучше лимонаду для Димы, он его обожает. Дедушка тоже.

На ступеньках магазина сидела бабуля с пакетами вишни, я купил и вишни.

Мы немного прошли вдоль линии и свернули в проулок.

– Дима – это сын?

– Да, уже большой. Он очень болен, – она остановилась, закусив губу. – Может быть, не надо, Андрей Андреич?

– Ну, а где же пить будем, если уж куплено? Да я ненадолго, Элен, не думайте, я не из этих... Каплю посидим, каплю выпьем, я люблю детей и дедушек, будет общий дружеский разговор, лото. Хоть бы там было десять дедушек, я сумею вести приличный светский разговор. Да, а что с Димой? – Вы что, были замужем? А дедушка – это ваш дедушка? Или – его дедушка?

– Господи! – возвела она очи к небу. – Сколько вопросов! Какой же вы говорун!

– Да, есть такое, – согласился я, – это тоже моя болезнь. Но вы тоже – как девочка: а мама разрешит? а папа разрешит?..

Её дачка, точнее, приличный деревянный дом с участком, разделенным забором на две половины, напоминала мне ту, что сегодня снилась: веранда, видна голова рыжего дедушки, над чем-то склонившегося. Меня слегка дернуло. Надо ж... Элен велела подождать, пошла привязывать лютующего на цепи пса – зацепила его цепку на другой забор, подальше.

– Он у нас просто зверь.

Пока обходили огуречник под плёнкой и цветник с подсолнухами, Элен объяснила, что дом-то весь ихний, но она сдает половину армянам, чтоб прожить. Действительно, с той половины несло подгорелым мясом и кто-то гортанно призывал: «Ервант! Ервант! Ида сюда, куморэд кунэм!» Просторная светлая веранда с невысоким крылечком, круглый стол посредине, над ним абажур, кресло, диванчик, книжный шкаф, две двери куда-то, наверно, в кухню и жилые покои. У открытого окна-рамы сидел маленький старичок с бородкой и, как я говорил, рыженький /красится наверняка, потому что брови белые/, завернутый в легкое одеяло, он пристально, даже хищно смотрел в шахматы, устроенные на табурете возле его кресла-качалки. Как мило, по-старинному, какая прелесть.

Элен еле дозвалась шахматного дедушку, сказав, что «вот наш гость – Андрей Андреич, познакомились на пляже, очень воспитанный человек и меня спасал, я тонула». Она-то это с юмором, а дед перепугался:

– Что, действительно? И – как же, Леночка?

– Да нет, я шутила, а он подумал...– засмеялась она. – Это мой дедушка, а Димин прадедушка.

Тот сунул мне сухую крошечную ладошку и сообщил удивительно тоненьким голоском, словно василёк в поле /у него и глаза были васильковые/:

– Иван Савельич. Прошу помнить.

Элен подмигнула мне и слегка похлопала себя по темечку: мол...

Я выгрузил покупки из её сумочки на стол. Элен вдруг вспомнила:

– Ой, Андрей Андреич, вам же надо ноги помыть. Я сейчас воды принесу, а вы садитесь в это или в то кресло.

Кресла были плетеные. Старина. Как ещё живы-то. Дедушка с ужасом смотрел на мои грязные ноги. Он плоховато слышал и видел, но ноги мои углядел и стал думать. Впрочем, внимание его тут же переключилось на шахматы: он решал какой-то этюд или играл сам с собою, не знаю, но я придвинулся к нему, пряча ноги под кресло, и полюбопытствовал, показывая тонкое знание шахмат:

– Это не этюд Кереса 1948 года?

– Н-нет. А вы его знали?

– Я всех знал. Нимцович. Тарраш. Этот особенный. Мой папаша у него выиграл на семнадцатой доске. А что делать – он же был в цугцванге.

Он вылупил глаза на меня! Он так обрадовался! В это время Элен принесла воду в тазике, и я мыл ноги, продолжая потрясать Ивана Савельича.

– Видите, Андрей Андреич, тут оч-чень сложная штука: ферзь берется при шахе белой пешкой.

– А если за два хода до этого сделать так, то есть переиграйте: слон идёт сюда, конь – сюда, и белой пешке некуда идти. Так?

– Н-ну, вы – корифей! У вас разряд или вы мастер?

– Да что вы, – рассмеялся я, – так... игрывал когда-то... больше под банкой в Парке Горького, там был Шахклуб и всякие идиоты... ой, простите!

Элен сидела за столом, сложив голову в руки, спина её вздрагивала.

– А вот, знаете ли, я могу вас научить уникальной игре, игра просто историческая, даже мистическая.. Хотите? /Он загорелся и стал расставлять фигуры заново./ Что там «испанская партия», «индийская защита», «Кароканн» – это всё для детей. Партия называется «Трубы Навина». Был такой у древних евреев начальник Иисус Навин. А придумал игру царь Соломон и всех царей мира обыгрывал.

– Ну-те, ну-те, – заторопился д

едушка, – это интригует, я все партии знаю, все защиты, но такого не слыхал, а вы-то откуда ее узнали?

– Одно время лежал в психушке, в психосоматике, так один больной и научил, а он вычитал ее где-то в апокрифах.

– Вы лежали в сумасшедшем доме?!

– А что такого. Я там сон лечил. В неврозах. Это я пошутил насчёт психосоматики. Там Зыкина лежала. Ну-с, начинаем... Я, конечно, помню лишь ходов десять, но дальше всё пойдёт само собой. Агрессивней партии я не встречал, Иван Савельич. Во-первых, вот эти пешки белых – а трубят в трубы Навина белые /он всех устрашал именно жуткими звуками труб, длинных, вроде зурны, что ли, и выли они тысячами – представляете! да ещё на рассвете, когда все спят/, да, так трубят белые, и пешки открывают слонов – кинжальный огонь по флангам... Так, затем размен пешек левого фланга, открытие ладей... Правый фланг – та же история. Ладья на ладью, конь на коня. Ферзь вылетает на поле Н-5. Это же Ливан, Вьетнам, Ирак, Сербия! Правда?

– Да-да-да.... – дадакал дедушка, даже притоптывая сандаликами. Мне Элен дала тряпку вытереть ноги и пушистые шлепанцы. – А вдруг я в них домой уйду, а? – пошутил я.

– Идите, – равнодушно пошутила и она, а сама открыла бутылку, разлила портвейн по стаканам и показала на печенье. Мы выпили.

Кстати, только теперь я заметил, что она переоделась: шёлковые брюки, туфельки на высоком каблуке /ах, какие сексуальные!/ и длинная кофточка-распашонка. Нарочно, что ли, но бюст её возвысился ещё более красноречиво. Словом, это был мёд, мёд!

Я продолжил городить на доске ужасающую чепуху, дедушка пытался усвоить логику, но я, как, горячечный больной, шептал: «Никакой логики... это нельзя ничем объяснить, только напор, напор а ещё раз напор...» – «Но у вас же почти не осталось фигур...» – «А вот вы, если запомнили, снова начните, но ведите линию белых, то есть Навина, – конечно, осторожно,– и вы увидите, какая будет блистательная победа!» Я выпил ещё целый стакан и откинулся в кресле. Элен смотрела на меня с гордостью и благодарностью:

– Он вообще-то плохо слышит, вы ему говорите громче, но лучше всего оставьте его с этими трубами, а... – тут она замерла, ведя глазами по окнам веранды. Бог мой! Мимо окон двигалась голова то ли юноши, то ли подростка, но странно: то появляясь, то пропадая. Какой же у него рост, если я еле доставал с улицы нижнего края окон, а я высокий, и при этом сильно хромать?

В дверях появился очень худой, почти скелет, гигант-мальчик лет пятнадцати-шестнадцати. Очень красивое лицо, но не в мать и не рыжий, а черноволосый. Кожа белая-белая, тонкая, почти кость. Большой выразительный рот, немного капризный. Глаза как уголь. Руки и ноги у него двигались вперекосяк, ступни внутрь и согнуты колени. Конечно, это церебральный паралич, мука адова для детей, да ещё таких красавцев и в таком полумужском возрасте. Он был весь в поту и всё обтирался платком, разглядывая нас с насмешливым любопытством – точнее, меня. Я так подумал, что я не первый такой гость в семье, с видами, а он таких ненавидит или, по крайней мере, еле выносит, а, судя по его умным глазам, постоянно находится в броне язвительности. Я ещё так заметил: мгновение в глазах его была веселость, но тут же в них словно упал камень.

– Ты что, Димушка? – ласково приветствовала его мать. – Чего стоишь, садись, пей чай, вот Андрей Андреевич принес тебе вишни, ты же их любишь. У нас нет вишневых деревьев, как-то они вырождаются последние годы, – это она мне. Я согласился, что это так.

Он проковылял к свободному креслу, чуть не задев нас всех длинными руками, и свалился в глубь материи шезлонга. Стал, как пятилетний. Но тут же приподнялся, подчеркнуто протянул мне узкую ладонь:

– Димитрий. И где же, мама, ты его подцепила? На пляже?

– Димка!! – она задохнулась и глаза её побежали по мне, ища извинения и за него, прося пощады. – Что это ещё за... /даже трудно было назвать такой выпад сына/.

Как же ей было тяжело. Только что веселилась, ныряла, плескалась, слушала мои глупости, может быть, вспомнила себя девочкой, и вот... Пока он изящно пил чай, взгляды их стукались друг об друга, я даже подумал, не уйти ли мне, так неприятно, тяжело было.

– Дима, может, выпьешь немного портвейна, очень хороший, хотя, по правде сказать, уж не тот, что был во дни моей юности.

– Портвейн во дни вашей юности... Прекрасно звучит, правда, мам? Целая поэзия. Вы, наверно, поэт.

– Да. Крупный. Я – классик. Моя фамилия Громыко /он поперхнулся чаем от смеха/ и меня проходят в школах. Вы проходите?

И жалко его, и в то же время: вот скотина, ему вишни принесли, вином угощают, высшую вежливость проявляют, а он, сопля зелёная, ещё издевается! Но... я опомнился: кто передо мной? Калека, закомплексованный ребёнок, для которого мамка – божество, последняя рука в этом мире.