Текст книги "Мне всегда везет! Мемуары счастливой женщины"

Автор книги: Галина Артемьева

Я дома спрашивала:

– Неужели так быстро наступит коммунизм?

Скептически качали головами.

Сдул Хрущев этими посулами последние остатки веры и энтузиазма народного.

Вот тебе кукуруза, вот тебе хлебные очереди, вот тебе заполошный крик на художественной выставке по поводу не понравившихся «лицу» картин «Вы что, господа, пидарасы?!», вот тебе дикий ор на поэта Вознесенского: «Убирайтесь из страны, господин Вознесенский!!!»… (Кстати, учтите – слово «господа» – тоже считалось страшным ругательством.) …

Терпите, товарищи! Терпите! Скоро – коммунизм!

Ау, коммунизм, где ты? Где ты, Мисюсь? У нас ведь с тобой столько было задумано!.. Что ж ты?.. Сбежал? Отзовись!!!!

Ау……..

…Были и совсем страшные события, о которых боялись говорить, которым боялись верить. События в Новочеркасске в 1962 году были покрыты строжайшей тайной. Но, конечно, разговоры шли. Повышение цен на продукты питания и увеличение норм выработки вызвали огромные народные волнения, забастовки в промышленном городе. По бастующим разрешено было стрелять! (Об этом у нас говорили, я это слышала, но верить этому не могла.) Ужас в том, что слухи оказались сильно преуменьшены по сравнению с открывшейся много позже правдой.

И все же… Тысячи освобожденных узников считали Хрущева своим спасителем. Он распахнул тюремные ворота, он разоблачил тиранию. Это так. Вопрос в другом. Судя по всему, эти шаги предпринял бы любой другой лидер нашей страны, пришедший к власти после Сталина. Это был единственный способ завоевать расположение народа. Он сделал шаг вперед, а потом отпрыгнул назад на десять шагов. Отпрянул… Стратегом был никудышным. Впрочем, нам везло на таких…

Радиола

Жизнь между тем хоть и зависит от личностей тех, кто принимает решения за всю страну, но идет сама по себе. В этом ее большая милость. Мы жили радостно. Скучать не приходилось. В нашем доме жизнь била ключом. Еще бы! Женечка, красивая, веселая певунья, ее юность, ее друзья и подруги наполняли дом счастьем.

Я очень многому училась у сестры, она находила время ответить на мои вопросы, поговорить. Она сильно на меня повлияла в моем отрочестве. Повлияла по-хорошему.

Я любила слушать песенки, которые она наигрывала на пианино, и просила:

– Подпевай!

Помню, именно в ее исполнении я услышала впервые знаменитую песню «16 тонн». До сих пор помню слова русского перевода:

 
Сидим мы в баре в поздний час,
Вдруг от шефа пришел приказ:
«Летите, мальчики, на восток,
Бомбите маленький городок».
 
 
Ну, что ж, по машинам,
Наш путь далек,
А бомбы в люках – опасный груз:
«Летите, мальчики, на Союз,
Летите, мальчики, бомбить Союз»…
 

У нас появился не только телевизор. Моим любимым предметом нашего быта стала радиола. Она представляла собой довольно громоздкий двухэтажный ящик. На первом этаже располагался радиоприемник с ручками поиска радиоволн и клавишами переключения программ. А на втором – проигрыватель для пластинок. У проигрывателя имелось три скорости. Старые, еще патефонные пластинки, проигрывались на скорости 78 оборотов в минуту. Большие, долгоиграющие – на 33,3 оборота. И была еще скорость 45 оборотов – для маленьких заграничных пластинок.

И сколько же у нас сразу всего появилось! И классика, и популярные песенки! Легко можно было купить латиноамериканские, итальянские и французские песни (в издании фирмы «Мелодия», разумеется). Американская и английская музыка пробиралась к нам другими путями.

Я любила, оставаясь одна дома, включать музыку и танцевать, подпевая, могла танцевать часами, не чувствуя усталости.

И еще одно из самых любимых развлечений: я путешествовала по радиоволнам. Включала приемник, и звуки далеких стран и континентов врывались в комнату. Я слушала, представляла, фантазировала… Моя карта мира оживала от звуков… Я мечтала о путешествиях, в которые отправлюсь, как только подрасту…

Ритмикой заниматься не будем!

Прозанимавшись год, мы взбунтовались против ритмики. Нам надоели бесконечные падеграсы и падеспани, эта вечная ходьба под музыку с приседаниями и наклонами. Ни вальсу, ни танго, ни чему-то другому ритмичка нас так и не научила. А окрики ее и прозвища, которыми она нас награждала, делались все злее и язвительнее.

И вот стихийно возникло протестное движение. Надо было собирать деньги на эти злополучные танцы. Но кто-то пустил по рядам лист бумаги, озаглавленный: «Ритмикой заниматься не будем!» И каждый из нас, получая этот лист, аккуратно писал свою фамилию, а рядом ставил подпись. Все, как у взрослых.

Никто не испугался, никто не усомнился. Расписались все.

Кстати, предварительно с родителями эту тему никто не согласовывал.

Мы подали петицию Наталье Николаевне. Она посмотрела, улыбнулась и сказала:

– Ну, раз все твердо решили, я сообщу вашим родителям, что ритмики больше не будет.

– Ура!!! – завопили мы.

И больше ритмики действительно не было.

И это было правильно.

Трофимовы

Танюся иногда навещала Захара Трофимовича. Его отправили в отставку, он переживал: много мог бы еще передать знаний слушателям. Обида фронтовым офицерам и генералам была нанесена немалая. Каждый переносил ее по-своему. Лариса Ефимовна и Захар Трофимович воспитывали внука Тёму, сына дочки Ларочки, которая, выйдя замуж за офицера, жила тогда далеко от Москвы.

Тёму, никогда мной не виданного мальчика, ровесника, Танюся постоянно ставила мне в пример: он и послушный, он и примерный, он и кушает хорошо… Не радовали меня эти примеры. Я знала, что я, конечно, во всем окажусь хуже неведомого Тёмы. И ну его совсем…

Захар Трофимович умер внезапно, от инфаркта 21 февраля 1961 года. Ему было всего 63! Сердца сильных и деятельных мужчин часто не выдерживают обид и невостребованности.

Танюся страшно переживала его смерть. Поехала на похороны. На поминках посидела с его осиротевшей семьей. Ларочка прилетела на похороны отца из Германии, где тогда служил ее муж. Она едва успела на кладбище, к закрытому уже гробу…

– Бедный Тёмочка так грустил, такой стоял бледный, совсем потерянный мальчик, Захар Трофимович так его любил, так опекал, – сокрушалась Танюся, вернувшись.

Впервые упоминание о мальчике Тёме не было мне неприятным. Я жалела чужого мальчика и думала о нем: как он теперь будет жить, бедный?.. Мама с папой далеко, дедушка умер…

Гагарин

В четвертом классе мы учились во вторую смену. Учеников оказалось очень много – сказался бэби-бум пятидесятых. Вот и пришлось устраивать занятия в две смены. Какие-то классы начинали уроки в 8.30, а мы – в 13.30, после обеда. Тем, кто любил подольше поспать, это расписание подходило – лучше не придумать. А мне, ранней пташке, у которой голова лучше всего работает с утра, приходилось тяжко.

Гулять после школы – пожалуйста, после шести вечера, гуляй, сколько хочешь. Но уроки-то не сделаны! Это меня очень тяготило. А утром делать уроки казалось очень непривычно… Но делать нечего – пришлось.

Шла четвертая, последняя четверть учебного года. Солнечное утро. Я сидела одна дома и решала примеры. В вазе на столе стояли прекрасные белые нарциссы. Я очень любила эти цветы за их красоту, запах и весеннюю свежесть. Белые лепестки, желтая сердцевинка с ярко-красной каемкой – их я могла рассматривать, не отрываясь, без устали. Эти цветочки мы вчера купили с Танюсей для Натальи Николаевны. Их у метро продавала старенькая бабушка, очень задешево. И я попросила купить несколько цветков для любимой учительницы.

Хороший был день. Примеры решались легко, задачку я одолела сразу, упражнение по русскому – это для меня пять минут…

Я открыла окно и услышала позывные радио. Это значило, что сейчас будут передавать какое-то важное сообщение. Люди все время так делали – если важное сообщение, открывали окна и пускали радио на полную громкость, чтоб слышали все.

Я быстренько включила нашу радиолу и легко поймала позывные: они шли по всем радиостанциям страны. Я встревожилась, ожидая, что наш знаменитый диктор Левитан объявит сейчас, что началась атомная война. Я даже думала, не сесть ли мне сразу под стол на всякий случай. Слышно все равно будет, а какая-никакая, но безопасность обеспечена.

– Внимание! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза! Передаем сообщение ТАСС, – произнес Левитан, явно волнуясь.

Я подскочила к приемнику, включила его на полную мощность и распахнула окно. Вместе со всеми слушать про начало войны казалось не так страшно.

То, что потом сказал Левитан, не поддавалось никакому описанию!

Ура! Радость! Счастье! Мы – в космосе! Первый человек поднялся в космос и облетел Землю! Полет длился полтора часа! Ура!

Это сообщение повторялось несколько раз.

Люди выбегали на улицу, ликовали, смеялись, поздравляли друг друга.

Я быстро собрала портфель, взяла цветы из вазы и побежала в школу!

– Гагарин! Гагарин! Мы первые, – звучало со всех сторон.

Цветы принесла я одна – никто же не знал, что Гагарин полетит в космос!

Наталья Николаевна обрадовалась, поставила цветы в стеклянную банку и сказала, что теперь у нас настоящий праздник.

Такой счастливый день получился – не забыть!

Нас принимают в пионеры! Ленин и Сталин

Настал долгожданный день. 22 апреля 1961 года весь наш класс повезли в Музей Ленина, рядом с Красной площадью, принимать в пионеры.

Пионерскую форму ввели позже. Мы же были одеты, как обычно в торжественных случаях: девочки в формах с белыми фартучками, мальчики в своих серых костюмчиках, которые пришли на смену гимназическим гимнастеркам с ремнями.

Стать пионером – значило перейти на другую ступень развития. Ну, кто такой октябренок? Никто! Он – будущий пионер. И только. Вот примут в пионеры, сразу вырастешь в глазах окружающих.

Нам купили красные галстуки, учили их завязывать, беречь:

Как повяжут галстук, береги его:

Он ведь с красным знаменем цвета одного.

Мы снова учили правила – на этот раз пионерские. Помню, меня поразило объяснение, почему у треугольного галстука три кончика. (А могло быть четыре?) Оказалось, это тоже важный символ. Он означал единство пионерии, комсомола и партии! А именно: прямой угол, который оказывался у каждого пионера на спине, – это партия, более длинный кончик завязанного галстука – комсомол, а самый короткий – пионерия. Некая имитация троицы. Все коммунистические верования прочно базировались на веками существовавшей религиозной символике, только нам это было в те поры неведомо.

В Музее Ленина нас сначала провели с экскурсией по залам. Там меня поразили ведомости с годовыми оценками Володи Ульянова. Одни пятерки! Вот это да! Но почему-то всех поразил вопрос: а почему по Закону Божьему у будущего революционера тоже была пятерка? Или он не знал, что нет такого закона? И что нечего учить то, что одурманивает народные массы? Мы даже спросили экскурсовода, как же так? Но этот вопрос не застал женщину врасплох. Она тут же привела довод, что эта оценка говорит о чрезвычайной дисциплине будущего вождя мировой революции. Он знал, что религия – опиум для народа, конечно же. Но он был при этом дисциплинированным учеником, поэтому и этот предмет сдавал на пять. К тому же – врага надо знать в лицо.

– А враг – это закон Божий? – спросила я.

– Враг – это религия, Бог, – одобрительно подкорректировала экскурсовод.

Выходя из зала, я зацепилась фартуком за ручку двери. Фартук порвался. Я почему-то решила, что Володя Ульянов наказал меня таким образом за лишние вопросы. От ужаса, что сейчас меня будут принимать в пионеры в рваном фартуке, я заплакала (чего обычно никогда не делала прилюдно – знала, что слезы – слабость). Одна из мам, которые нас сопровождали, достала из сумочки футлярчик, в котором лежали ножнички, иголки, нитки, и ловко устранила повреждение.

Нас выстроили в ряд. Напротив нас стояли восьмиклассники – уже комсомольцы со значками на своих формах.

Мы хором произнесли клятву юного пионера, которую я помню до сих пор, как все, что мы учили в начальной школе:

«Я, вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина, перед лицом своих товарищей торжественно клянусь: жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия».

(Несколько позже слово «клянусь» заменили на «обещаю», но мы произносили «клянусь».)

И вот – свершилось! Мы все – юные пионеры! У нас на груди красные галстуки. И в такой день! В день рождения самого Ленина! Счастье нас всех переполняло. Но это было далеко не все. После приема в пионеры нас прямо из Музея повели на Красную площадь, в Мавзолей Ленина – Сталина.

Просто так в Мавзолей попасть было невозможно: надо было стоять в многочасовой очереди, которая змеилась через всю Красную площадь до Александровского сада. Люди приезжали со всех концов необъятной страны и обязательно хотели посмотреть на своих вождей.

Нас по случаю приема в пионеры провели в Мавзолей без очереди. Велели идти медленно и тихо. Мы были напуганы торжественностью момента и тем, что нам предстоит увидеть мертвецов. Я, например, никогда до этого мертвых не видела.

Вожди представляли собой странную пару. Один, великий образец мудрости и человечности, маленький, желтолицый, в костюмчике с галстуком, выглядел крайне невзрачно рядом с одетым в роскошную форму генералиссимуса с орденами во всю грудь вождем, неоднократно проклятым миллионами и миллионами же оплаканный.

Ленин казался мумией, усохшей и безопасной. Сталин выглядел вполне живым, уснувшим, но готовым открыть глаза в любой момент, когда ему надоест тут лежать на глазах всяких зевак.

Я пожалела и того, и другого, думая о том, что вот так лежать перед всеми – как-то обидно, что ли. Мало ли – может, на их смерть приходит полюбоваться враг. А они лежат и двинуться не могут…

Мы вышли из склепа на свет божий. Вспомнили о нашем счастье – галстуках. Оглянулись еще раз на Мавзолей. Черными мраморными буквами на коричнево-красном камне было выведено: ЛЕНИН – СТАЛИН.

Потом нас повели к могилам у Кремлевской стены, где хоронили всяких борцов за дело революции.

Потом была весна, яркое солнце. Мы шли в пальто нараспашку, чтобы прохожим были видны наши галстуки… Праздник!

Дома я все рассказала – и про фартук, и про пятерки Ильича, и про Мавзолей.

– Лежит, – сказала Стелла. – Так и лежит. И все эти разоблачения – пустой звук. Как лежал, так и лежит.

Я поняла, что это о Сталине.

Ему оставалось лежать в Мавзолее недолго, всего полгода. 31 октября 1961 года, ночью, тело его извлекли из общей с Лениным, двуспальной усыпальницы и захоронили рядом. Сделано это было с опаской, тайно, объявлено народу как о свершившемся факте. На Мавзолее осталось лишь одно слово: ЛЕНИН.

Кто-то говорил:

– Давно пора.

А кто-то не скрывал слез.

Берлинская стена

Но еще до выноса тела Сталина из Мавзолея произошло одно удивительное событие, которое тоже широко все обсуждали.

В августе 1961 года в произошло беспримерное историческое действо: в фантастически короткие сроки была воздвигнута Берлинская стена. Если очень коротко, то суть заключалась в том, что после войны Германия потеряла государственную целостность. На тех территориях, которые после войны были заняты союзниками (США, Англия, Франция), существовала Федеративная республика Германия (ФРГ). А территория, на которой находились наши войска, провозгласила себя другим немецким государством: Германской демократической республикой (ГДР). Строилась ГДР по образу и подобию СССР. Надо сказать, что западные страны отказывались признавать ГДР. Они требовали, чтобы Советский Союз согласился на проведение общенемецкого референдума, по результатам которого и выяснится, чего же хотят сами немцы. СССР от референдума отказывался категорически. Однако ГДР существовала. Но это еще что! Существовал очень странный город Берлин, поделенный на зоны. Одна зона – советская – считалась столицей ГДР, а вот зона, контролируемая союзниками, имела особый статус. Это не была ФРГ. Но и социализм в Западном Берлине не строили. Это был вольный город. Надо еще добавить, что Западный Берлин от бомбежек хоть и пострадал, но гораздо меньше, чем Восточный. Ведь бомбили особенно массированно центр (Митте), район Рейхстага, Бранденбургских ворот. В Восточном Берлине некоторые улицы практически стерли с лица земли, а в Западном очень много оставалось из прежней, уютной, зеленой, обстоятельной и надежной немецкой жизни. И вот до августа 1961 года жители Берлина практически свободно перемещались из Западной части в Восточную (и наоборот). Многие очень быстро поняли выгоды такой жизни. Например, учились в ГДР (это было бесплатно), а работали в Западном Берлине (там зарплаты были гораздо выше).

Через Западный Берлин шел огромный отток жителей ГДР, не желавших строить коммунизм всю оставшуюся жизнь, а хотевших просто и спокойно прожить в той части страны, где такая возможность предоставлялась (то есть – в ФРГ).

Вот и решено было построить между Западом и Востоком непроходимую стену. Нагнали войска (и наши, и ГДРовские) и в считаные дни соорудили заграждение – не только в самом Берлине, но и в окрестностях, на протяжении ста пятидесяти км! Сначала натянули колючую проволоку. Потом установили глухие бетонные стены с колючей проволокой и током поверху.

Весь мир ахнул.

У нас дома это воспринято было совершенно спокойно. Война-то всего 16 лет как закончилась. Раны еще и не затянулись. Не было ни одной семьи, где бы война прошла стороной. Немцев не любили, им не сочувствовали.

– Ну, и правильно.

– Так им и надо.

– Что хотели, то и имеют.

Вот в основном такие были мнения.

Все только удивлялись, как быстро удалось эту стену возвести – в живом городе… И еще говорили, что родственникам теперь будет туго… Допустим, кто-то живет на западе, а кто-то остался на востоке. Им – как?

Не могу сказать о себе, что я кому-то сочувствовала. Но факт возведения стены меня, конечно, интересовал. Я себя спрашивала, хороший ли это выход? Решаются ли так проблемы? Ответов у меня не было.

Дальше было вот что.

Мы в пятом классе наконец-то стали изучать иностранный язык. Нашему классу выпало изучать немецкий. В параллельном классе учили английский. Немецкий учить хотели далеко не все. Некоторые мальчишки злились на немецкий язык из-за фашистов и войны. А некоторые считали, что английский становится языком международного общения, его-то и надо изучать. Из-за этого кое-кто перевелся в параллельный класс. Но очень мало – один или два человека. Остальные не захотели разлучаться, привыкли мы друг к другу.

Немецкий поначалу показался мне очень легким. Я же уже знала латинский алфавит благодаря испанскому языку и, кроме того, по своей обычной привычке за лето почитала некоторые учебники для пятого класса. Главный интерес для меня представляла «История античного мира» Коровкина и учебник немецкого языка. Летом знания сами запрыгивают в голову – это же не из-под палки, а для себя. Вот я и выучила по своему, уже сложившемуся методу большую часть слов, которые нам еще предстояло выучить в классе. Тексты читала легко. Грамматику отложила на потом, на школьное время.

К ноябрю я уже вполне могла вести несложную беседу на немецком, а именно: рассказать, что зовут меня Галя, что я живу в Москве, учусь в пятом классе, что я люблю читать книги, прыгать, бегать, танцевать, петь. Могла я даже доложить о достопримечательностях столицы, о главной улице, о Третьяковской галерее… Ну, и еще кое-что по мелочи… И вот как раз во время осенних школьных каникул Танюся предложила мне поехать на экскурсию по Москве с немецкими слушателями из Академии Фрунзе.

– Там будет один офицер, к нему приехала жена с дочкой. Дочка – твоя ровесница. По-русски не говорит. Зато ты уже говоришь по-немецки. Попрактикуешься.

В назначенное время я стояла у академии в ожидании экскурсионного автобуса. Танюся усадила меня, познакомила с офицером-немцем, говорившим по-русски, с его женой и дочкой по имени Сабина. Девочка была ниже меня (я очень вытянулась за лето), казалась младше. Ее аккуратная и нездешняя одежда ничем особенным не отличалась, но все же видно было, что она иностранка. Ей все было непривычно, она как-то пугливо жалась к матери, та обнимала ее за плечи…

Мы поездили по центру, потом остановились у гостиницы Москва и пешком отправились на Красную площадь. Экскурсовод все время что-то рассказывала по-русски. Офицерам рассказ уже был вполне понятен, а только что приехавшим к ним женам – явно нет. Мы потихоньку зашагали по брусчатке к Мавзолею. Я стала рассказывать Сабине о себе. По-немецки. Довольно долго говорила. Она смотрела на меня во все глаза. Но ничего не отвечала. Тогда я спросила ее:

– Как твои дела? Где ты живешь?

– Я живу в Берлине, – сказала вдруг Сабина.

Я испытала восторг. Значит, она меня поняла! Значит, я все правильно говорю.

– У Сабины проблемы со здоровьем, – сказал вдруг ее папа по-русски. – Она почти не может говорить. Но это удивительно: она тебе ответила! Это редко бывает.

– Я не знала, – сказала я.

Мне стало очень стыдно, что я все лезла к этой бедной немецкой девочке ради практики в языке, а она вон что – и говорить не может.

– Это очень хорошо, что ты с ней говорила. Спасибо, – сказал немец.

Сабину тем временем взяла за руку мама и повела дальше, что-то тихо и ласково рассказывая.

– Ты спросила у Сабины, как дела, – продолжал ее папа. – Хочешь, я тебе отвечу?

Мы стояли отдельно от группы, которая дошла уже до мавзолея и слушала экскурсовода.

– Я из Берлина, – сказал мой собеседник на очень правильном русском языке (только акцент выдавал его). – Я родился в Берлине. Берлин – мой город. Понимаешь?

– Да, – сказала я. – Конечно.

– А сейчас в Берлине стена.

Я сразу поняла, о какой стене он говорит, хотя прошло уже время и о стене мы забыли.

– Это плохо? – спросила я.

Моя тяга к познанию мира заставляла меня допытываться до самой сути.

– Это очень плохо. Я не могу в моем городе ехать туда, куда хочу. Понимаешь?

– Понимаю, – ответила я.

– Я родился в тридцатом году. Я не виноват, что в Германии был Гитлер. Он преступник. Но я все прожил с моим городом. И когда бомбы падали, я тоже был в Берлине. И потом мы убирали все руины… Сейчас у нас стена.

Разговор наш занял чуть больше минуты. Папа Сабины сказал еще, что у меня красивый немецкий. Я была счастлива.

Потом мы подошли к остальным. Экскурсия продолжилась.

Дома я все думала про стену. Я впервые засомневалась: надо ли было так поступать? Зачем так с людьми? Если бы Москву так взяли и всю разгородили? О таком ужасе думать не хотелось…

А еще я удивлялась, что взрослый немецкий дяденька именно мне рассказал о том, что стена – это плохо. Я почему-то понимала, что ему нельзя было это говорить, а он сказал.

Странная штука: офицер Немецкой народной армии сказал советской девочке о том, что стена, которую воздвигли совместными усилиями ГДР и СССР, – это плохо. И объяснил это не политическими причинами, а вполне понятными, человеческими.

Человеку иногда бывает надо СКАЗАТЬ.

Хорошо, что он выбрал меня. Мне было надо УСЛЫШАТЬ.

Потом этот немец привез из своего Берлина и передал мне через тетю набор пластинок с песнями, которые исполнял Эрнст Буш. Это были песни конца 20-х – 30-х годов. И музыка, и слова, и исполнение меня потрясли. Удивляться этому не приходится: автор слов – великий поэт Бертольд Брехт, музыка – Ханса Айслера.

Именно благодаря этим песням я полюбила немецкий язык. Он звучен, богат, прекрасен. Не вина языка, что на нем говорят не только великие поэты, философы, ученые, но и преступники, душегубы. Но народ, который смиряется с приходом к власти душегубов, должен отдавать себе отчет: стыдиться за последствия власти преступников придется всем. Всем, кто говорит на одном с ними языке.

Две песни с тех пластинок так и живут в моем сердце. И иногда я пою их – они дают мне силу. Я назову и процитирую. А услышать их сейчас легко – набрать в поиске ютюба название – и вот: моя любимая музыка с вами.

«Песня единого фронта» – «Einheitsfrontlied»:

 
…Und weil der Mensch ein Mensch ist,
drum hat er Stiefel im Gesicht nicht gern.
Er will unter sich keine Sklaven sehn
und ueber sich keine Ђerrn —
 
 
И поскольку человек является человеком,
Ему не нравится получать сапогом в лицо.
Он не хочет видеть под собой рабов,
А над собой господ.
 
 
Drum links, zwei, drei!
Drum links, zwei, drei!
Wo dein Platz, Genosse, ist!
Reich dich ein in die Arbeitereinheitsfront,
Weil du auch ein Arbeiter bist! —
 
 
Марш левой, два, три!
Марш левой, два, три!
Встань в ряды, товарищ, к нам!
Ты войдешь в наш единый рабочий фронт,
Потому что рабочий ты сам!
 

Сильнейшее впечатление производил на меня «Марш тревоги» – «Ђeimliche Aufmarsch» с его призывом встать на защиту Советского Союза:

 
Arbeiter, Bauern, nehmt die Gewehre,
Nehmt die Gewehre zur Ђand!.. —
 
 
Рабочий, крестьянин, в ружье!
 

…Открывая для себя эти песни, я открывала и трагическую историю борьбы немецкого народа, которая закончилась поражением (при молчаливом попустительстве большинства), приходом Гитлера к власти, мировой бойней, а потом и многолетним национальным позором и непреходящим чувством вины… Страшный результат.

Впрочем, до осознания путей и судеб народов еще далеко…

Я живу вполне девчачьей жизнью, веселой, любопытной, насыщенной… Впереди столько всего! Лишь бы успеть!