Текст книги "Бубновый валет"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

И при этом – какая бездна предрассудков! Замшелых, пыльных, что вдалбливались заботливой мамочкой, и новоприобретенных, которые провозглашаются с трибуны…

Стой, Вальтер! Не слишком ли ты откровенен с собою даже в дневнике?

Последующие несколько дат были заполнены служебными подробностями, интересными только для историка или для «львовского охотника», фанатично увлеченного гитлеровской армией. Военных тайн, численности войск и количества оружия, дисциплинированный Вальтер Штих не поверял даже дневнику, зато подробно описывал административные склоки, свою взыскательность к подчиненным.

Наконец-то!

2 января.Не описывал вчерашнее, не хотелось портить первый день нового, 1942 года. Снова ссора с Марианной. Вряд ли стоит описывать, из-за чего она началась, суть в том, что безобидный вроде бы разговор вылился в отвратительную сцену. Марианна язвительнее, но я сильнее и, когда меня доведут, начинаю пользоваться своей силой. Схватил ее за плечи, швырнул на пол. Она поднялась, потирая локоть и шипя. Потрясенный тем, что ударил любимую женщину, я принялся ласкать ее, утешать… Все получилось само собой. Впервые за целую неделю раздельного существования. Каждый раз, когда это происходит, я безрассудно надеюсь, что все наши неприятности остались позади, и каждый раз надежда оказывается несостоятельной.

Сегодня – резкое охлаждение, официальный тон. Ничего не понимаю. Что означала вспышка страсти накануне вечером? Возможно, я чересчур интеллигентен, чересчур нежен? Что, если мне следует иногда становиться грубым? Марианна – женщина несовременная, героиня языческих времен или раннего средневековья. В одном из вариантов «Песни о Нибелунгах» описывается, как Зигфрид наказывает свою супругу Кримхильду за то, что она выдала Брунгильде его секрет. Да-да, он хлещет ее, он таскает ее за белокурые косы, он сжимает ее хрупкие запястья. То же, если признаться, я хотел бы сотворить со своей женой. Растоптать ее, высечь, указать ей настоящее место женщины! Иногда я с удовольствием думаю об этом. Но, боюсь, отпрыск рода Штихов слишком подвержен семейной традиции рыцарственного отношения к женщине. Если я начну вести себя на манер Зигфрида, долго ли смогу оставаться самим собой?

3 января.Свершилось! Я, семейный человек, иду в публичный дом!

Собственно говоря, я отправился туда по долгу службы: надо все же проверить наконец местонахождение этого самого Шермана (уточнил фамилию: не Шипман, а Шерман). Однако владелица борделя наверняка, опасаясь неприятностей за укрывательство беглого еврея, предложит мне оплату в главной валюте, которую может предложить. Что же я, не откажусь. Большинство моих друзей не поколебались бы. Семья – это одно, а мужские развлечения – совсем другое. Я никогда не был сторонником двойной морали, но сегодня мне хотелось изменить Марианне, так, чтобы она об этом узнала. Швырнуть ей в красивое бесстрастное лицо все наши ссоры, все ее отговорки, ее мигрень и мои бессонные ночи на походной раскладной кровати. Жена довела мужа до измены и пусть не смеет его за это упрекать!

Когда я пришел на Паненскую, дом семь, вход со двора, лицо у меня, полагаю, было так сердито, что все обмерли, а потом забегали, засуетились. Все мои колебания и сомнения не прорываются на поверхность: снаружи я суровый комендант. Мне открывали доступ во все комнаты, закутки со вздыбленными простынями, с поспешным мельканием неприкрытых, в основном безобразных, тел. До чего уродливы люди, даже те, кто провозглашает себя арийцами! Или это обладание Марианной настолько меня избаловало? Пахло табаком, контрабандными ликерами, спермой… Запах мужского семени напоминает раздавленное яйцо, из которого не приготовишь омлет. Я мог бы изготовить неплохую яичницу из офицеров, которых здесь застал, но зачем? Вне службы они имеют право заниматься чем угодно. К тому же я не за этим пришел сюда.

Информатор мог радоваться. Мой улов оказался удачен. На чердаке, под наклонным скатом крыши, высокий, кряжистый, слегка сгорбленный мужчина лет пятидесяти и полураздетая пухлая девка… Нет, никаких скабрезностей. Они занимались делом, совершенно неподходящим для этого места и времени. Девка, неподвижно застыв на стуле, позировала. Мужчина делал с нее набросок. Уголь так и бегал по бумаге. Мне следовало сразу потребовать у него документы, но прежнее увлечение рисованием заставило подойти и взглянуть.

Я был потрясен. Но об этом завтра. Сейчас слишком поздно для дневниковой записи, которая и так слишком затянулась.

5 января. Вчера я был слишком занят, у меня появились новые заботы. Опишу позавчерашний день, объясняющий, откуда эти заботы взялись. Человек в каморке под самой крышей… Я тотчас узнал его по фотографии. И он догадался, что узнан.

Внешне он не похож на еврея: выступающая широкая нижняя челюсть, римский нос, волосы русые, с проседью, гладко зачесаны назад. Все эти подробности замечаются спустя некоторое время: первое, что приковывает внимание во всем его облике, – глаза. Выпуклые, с очень светло-серой, почти белой, радужкой. Тем резче выделяются черные, словно повисшие в белизне, зрачки. Уникум! Такие глаза не свойственны человеческим существам.

«Это дух, – суеверно подумал я. – Порождение фольклора, горный бродяга Рюбецаль из немецких легенд. Теперь я понимаю, как ему удалось сбежать. Его не остановить засовам и страже с автоматами, он проходит, где хочет и куда хочет».

Подобно стихийным духам, он не ведает разделения добра и зла, его не касаются человеческие условности. В моем присутствии, в присутствии немецкого коменданта, он продолжал невозмутимо делать набросок с пухлой полуобнаженной девки. Я вспомнил Тулуз-Лотрека, тоже писавшего гениальные картины в борделях: вокруг художника хихикают шлюхи, поливают себя дешевыми духами, подтягивают чулки, снимают клиентов, а он использует это как материал для бытовой сцены… Нет, стиль не похож на лотрековский. Крупноголовая фигура, выведенная обманчиво детской, но бесконечно мастеровитой рукой. Обнаженная сливочно-желтая пористая грудь напоминает кусок подтаявшего масла. Стиль Шермана такой же необычный и шокирующий, как его глаза.

– Вы потрясающий художник, – искренне сказал я. – В молодости я несколько лет занимался графикой и сужу профессионально.

Он, не повышая голоса, ответил:

– Оказывается, у нас есть общие интересы. Между жертвой и палачом всегда находятся точки соприкосновения. А я в молодости, представьте, увлекался Ницше. Вычитывал из его тревожащих строк гимн свободе человеческого духа. Те, кто сейчас на одной стороне с вами, герр майор, вычитали противоположное… Идиоты! Они не поняли: тот, кто провозглашает себя сверхчеловеком, утрачивает человечность, становится ничтожнее, чем презираемые им обычные люди. Правы только коммунисты: истинный человек – тот, кто заботится о благе других.

Надменный и отрешенный, он не казался способным заботиться о чужом благе, и я сказал ему об этом.

– Верно, – согласился он, – я отравлен буржуазным воспитанием. В СССР создается новая поросль человечества. Я хотел влиться в нее, но, к сожалению, не успел.

– Вам не кажется, что вы чересчур откровенны?

– Вы пришли, чтобы уничтожить меня. Почему бы перед смертью не пооткровенничать?

Еще задавая вопрос, я принял решение. Я сделал знак девке, которая в течение нашего диалога вертелась на стуле, как угорь на сковороде, и она подскочила, набросила розовую кофту и убежала, стуча пятками по деревянной лестнице. Уверен, она не подслушивала.

– Герр Шерман, умереть всегда успеем. Одному Богу известно, когда придет смерть к каждому из нас. Я готов спасти вас от гетто и расстрела и поселить в более надежном месте, чем этот бордель. Но взамен вы должны написать картину… портрет моей жены.

Сам не знаю, отчего мне в голову пришла Марианна: такой сентиментальный, мещанский предлог. Она ведь непременно заартачится: как, позволить себя писать беглому еврею? Нет, Марианна прежде всего женщина, ей лестно увидеть запечатленной на холсте собственную красоту. Правда, у художника взгляд безжалостный, что доказывал набросок проститутки, однако Марианне он не страшен. В ее внешности невозможно найти изъян.

Художник кивнул. Величественно, словно не я ему оказывал благодеяние, а он мне. Этот человек обладает даром притягивать людей и выводить их из себя.

6 января.Марианна весела и приветлива, поет, как птичка. Утром, не доверяя служанке из местных, сама приготовила мне завтрак. Я в замешательстве. Возможно, ей передали, что я наведывался в публичный дом, и она сделала из этого те выводы, на которые я рассчитывал? О портрете пока молчу.

Проверял уроки у Гельмута. Со временем в городе создадут пристойную школу для немецких детей, а пока я выступаю в роли учителя своего сына. Надеюсь, жизненные впечатления начала войны послужат ему лучшей школой. Но не изуродуют ли они что-то в его душе? У Гельмута замечательные способности к математике, пишет же он с ошибками. Истории я его не учу: вдруг скажу что-нибудь, не вписывающееся в официальную схему? Вместо фактов и событий я стараюсь ему передать правила поведения германского солдата, которые перенял в свое время от отца и деда. Штихи – военная косточка. «Не бойся смерти, Гельмут: пока ты жив, ее нет, когда она придет, тебя не будет. Бойся бесчестия. В нашем роду мужчины привыкли умирать за родину, истину и справедливость», – внушаю сыну, и его подбородок твердеет. Маленький мужчина усердно учится. Сколько еще продлится война: год, два? А если больше? Какие страны изберет следующей мишенью фюрер? Какие испытания поджидают моего мальчика с упрямым, как у бычка, лбом? Возможно ли, чтобы смерть, жестокий экзаменатор, лично проверила, твердо ли Гельмут выучил урок?

Договорился с одной украинкой. Дом на окраине, довольно чистый, чище, чем это обычно бывает у туземного населения, возможно, оттого, что хозяйка – прачка. Отягчающее обстоятельство: пятеро детей. Могут разболтать. Благоприятное обстоятельство: бедность. Фима (так ее зовут) способна заткнуть детям глотки, только бы не лишиться довеска к жалованью.

7 января.Дайслер наконец-то уладил вопрос с обмундированием. Над Львовом царствует небывалый, по мнению военных консультантов, мороз. А ведь Львов от Германии недалеко, фактически это территория бывшей Австро-Венгерской империи. Какие же лишения приходится терпеть нашим бедным солдатам в сердце России!

Все равно, неорганизованная, необученная и плохо вооруженная русская орда не в силах долго сопротивляться натиску дисциплинированной немецкой армии. Из-за холодов действия затягиваются, но, полагаю, к марту Россия получит смертельный, заключительный удар. Как солдат я обязан радоваться, но как образованный человек не могу не пожалеть о родине Достоевского и Чехова, о светло-голубом крае, где под золотыми куполами церквей прогуливаются сказочные принцессы в собольих шубках. Впрочем, той России больше нет. Русские ее уничтожили сами прежде, чем сюда добрались мы, их давние соперники.

8 января.Был у Фимы, навещал Бруно. Как двое друзей, говорили о прежней, довоенной жизни, обменивались биографическими подробностями. Поделился с ним своими мыслями.

– Вы творец нового направления в живописи, – сказал я ему, – но социальная революция не нуждается в революционном искусстве. Разве вы не видели росписи всех этих школ, дворцов массовых собраний и прочих образцов архитектуры, оставленных во Львове большевиками? Стиль дешевых литографий прошлого века. Сладенькие крестьяне, пляшущие в народных костюмах, пышнотелые красотки, подносящие хлеб и соль победителям. Разве не заглохнет среди подобной торжествующей пошлости порыв ваших дерзаний?

– Коммунистам приходится много строить, – отбил мой выпад Бруно. – Объектов несметное количество, а истинные художники редки, поэтому приходится прибегать к услугами пошляков.

– В таком случае почему коммунисты не дают творить истинным художникам? Куда пропали ваши друзья по «Бубновому валету»? Они должны быть мировыми знаменитостями, почему мы о них ничего не слышим?

– Должно быть, они не хотят быть знаменитостями. Они безмолвно творят красоту во имя революционного человечества. Что может быть благороднее!

Несносный спорщик! Горячность этого пятидесятилетнего, много повидавшего человека раздражает, но и умиляет меня. По способности верить Бруно – истинный еврей, и то, что объектом его религиозного поклонения выступает не Иегова, а коммунизм, ничего не меняет.

Несмотря на все наши разногласия, теперь я уже не могу уничтожить его. Наверное, и раньше не мог. 3 января в каморке на верхнем этаже публичного дома встретились не враги, а двое мужчин, каждый из которых попал в сложную ситуацию и нуждался в помощи. Я сумел помочь Бруно. Очередь за ним. Портрет, который он напишет с Марианны, должен способствовать обновлению ее любви ко мне. Для этого Бруно обязан увидеть ее моими глазами, глазами вечно влюбленного.

9 января.Все открыл Марианне. Она вспылила.

– Сумасшедший! – кричала она шепотом, чтобы не услышали дети и прислуга. – На тебя донесут! Ты погибнешь из-за паршивого еврея!

Как я счастлив! Марианна ни разу не упомянула, что я могу погубить ее и детей, она беспокоилась только обо мне. Нет, все-таки она необыкновенная женщина и преданная жена! Когда буря отбушевала, Марианна, подумав, согласилась, чтобы портрет был написан.

– Но обещай, – потребовала она, – что, как только он закончит работу, ты поступишь с ним так, как того требуют расовые законы.

Пришлось пообещать. О, семейная жизнь, эта епархия неисполненных обещаний! Надеюсь, когда портрет будет закончен, настроение Марианны изменится и она не станет требовать с меня исполнения данного ей из-за безвыходности слова.

12 января.Бруно приступил к написанию портрета совершенно по-своему. Признаться, не того я ждал. На холсте предстает не мечта влюбленного художника, а образцовая героиня кинопропаганды. Но Марианна в восторге. Должно быть, это ей льстит. Она уже не заикается о том, чтобы отправить Бруно в гетто или сразу на расстрел, наоборот, сегодня намекнула, что за первым портретом может последовать еще один и еще… Что до меня, я только рад. В доме воцарился мир и покой, Марианна смотрит на меня лучистыми глазами, как в день обручения. Коммунист Бруно или ницшеанец, еврей или горный дух, он талисман, который принес мне удачу…

– Хватит ковыряться в старье, Архиварий Архиварьевич! – трясет Турецкого за плечо Грязнов. – Пусть Ванда эту лабуду читает.

– Понимаешь, Слава, я хочу разобраться…

– Разбираться надо в делах сегодняшних дней. А они так закрутились, что просто ой-ой-ой. Знаешь, что нам сообщает Дениска? Дело «Бубнового валета» переходит на международный уровень!

2

В агентстве «Глория» компьютерщика Макса некоторые считали лентяем за то, что посреди дня заставали его дремлющим на рабочем месте. Эти пустопорожние обвинения он игнорировал. Да, он спит на рабочем месте! Но это только потому, что он ест на рабочем месте, отдыхает на рабочем месте, работает на рабочем месте и вообще круглосуточно пребывает на рабочем месте. Макс был крайне неприхотлив. Компьютер, оснащенный всеми суперсовременными прибамбасами, и необременительная постоянная жратва, а что еще надо? На второе зарплаты хватало с лихвой, первое «Глория» предоставляла ему бесплатно.

Аборигенам компьютерной сети не было важно, что Макс жирен, бородат и нелеп. Здесь он внушал уважение, парил быстрокрылой ласточкой. Поиск информации доставлял ему удовольствие, а работник, который работает с удовольствием, неоценим. Просеивать информацию – задача Макса, и к исполнению этой задачи он всегда был готов. Именно поэтому Денис так ценил Макса, так надеялся на него – и не разочаровывался.

Поиск картины – предмет специфический, вследствие чего известные поисковые системы отпадали сами собой. Ввести нужное слово в окошечко поисковой системы и нажать на «Go» – элементарно, но сейчас нужно было другое. Готовясь к заданию, Макс отсканировал изображение нужной картины, запечатленное на фотографии. Его сетевой путь лежал на форумы, собирающие антикваров, знатоков и ценителей искусства, как русско-, так и иноязычные. Здесь знали наперечет все предназначенные к продаже полотна, здесь готовы были назвать, за сколько ушел на последнем аукционе «Сотби» ранее неизвестный Сезанн, здесь свирепо ругали законодательную базу, не защищающую частных коллекционеров и не позволяющую им развернуться, здесь питались слухами и множили предположения. Привычка тусоваться на различных интернет-форумах вошла в Максовы плоть и кровь. Установив, что из тусующихся на русскоязычных сайтах никто в глаза не видел картины, снимок которой Макс приложил к своему посланию, он переместился в зарубежные регионы. Перед этим он вскипятил электрочайник и обложился пакетами с сухариками, готовясь к долгому и вкусному служебному бдению. Он не был готов к тому, что удача подкарауливает его так близко. Не прошло и пятнадцати минут после того, как компьютерный монстр «Глории» запулил на очередной форум фотку с комментарием, и вот уже весело и настырно запищала «аська». Послание от неизвестного друга состояло всего из одной ссылки. Перейти по ней на страницу, содержащую сплетни, факты и журналистские подробности из мира искусства, было делом одной секунды.

«Грандиозный скандал на аукционе „Сотби“…» – Макс буквально впился в строчки глазами.

Скандал разразился, когда аукционные дома «Сотби» и «Кристи» опубликовали весенние каталоги выставляемых на продажу произведений современного искусства. Неожиданно оказалось, что оба дома предлагают покупателям одну и ту же картину. Бруно Шерман, «Натюрморт с желтым хлебом». Картина относилась к русскому периоду Шермана и была написана предположительно в 1910 году в Москве. Каждый дом был уверен в том, что выставляет оригинал, поскольку все сопровождающие документы на эти полотна у людей, пожелавших продать картину Шермана, были в порядке.

Обе картины немедленно отвезли в Варшаву на экспертизу к лучшему знатоку творчества Бруно Шермана Соне Ковальчик. Она сравнила два экземпляра «Натюрморта с желтым хлебом» и тут же дала заключение, что картина, предлагаемая на аукционе «Кристи», является подделкой.

«Но это лучшая подделка, которую я видела в своей жизни, – призналась Соня Ковальчик опечаленным представителям „Кристи“, которые срочно отозвали из печати весенний каталог и сообщили недобрую весть владельцам оказавшегося подделкой полотна. Обрадованные же представители „Сотби“ на ближайших торгах продали оригинал, принадлежащий владельцу одной нью-йоркской галереи, за полтора миллиона долларов.

«Занятное дельце, занятное», – раскачивался вместе с солидным домашним креслом (офисные его веса не выдерживали) компьютерщик Макс. Его задача упрощается. Надо узнать весь список действующих лиц: владельцев подделки, владельцев настоящего полотна. Свободно такие вещи не опубликуют, тем более что по факту наверняка ведется следствие.

Но Макс знал, кто мог ему поспособствовать в получении информации.

Начальник нью-йоркского департамента ФБР Майкл Майер давно перестал реагировать на шуточки по поводу своего имени и фамилии. Ну, надоело ему объяснять, что в год, когда его родители, Алек из СССР, после освобождения из немецкого плена сменивший суровую родину на непредсказуемую чужбину, и Лиззи из штата Массачусетс, назвали новорожденного отпрыска Майклом, фильм Карпентера «Хэллоуин» о маньяке Майкле Майерсе на студии «Коламбия Пикчерс» и в проекте не стоял! Впрочем, с шуточками приходилось сталкиваться все реже и реже: друзья по этому поводу давно отшутились, а новые знакомые не решались шутить с такой важной персоной, посвятившей жизнь не преступлениям, а борьбе с ними. Поэтому для него стало неожиданностью, когда в своей ежедневной интернет-почте он нашел сообщение, открывающееся такими словами:

«Начальнику нью-йоркского департамента ФБР Майклу Майерсу…»

Впрочем, он и тогда не обиделся:

– А-а, это же пишет мой русский друг!

Безукоризненно точный во всем, что касалось имен, дат и фактов, Макс из года в год перевирал на киношный лад фамилию Майера, и исправить это уже не представлялось возможным.

Так что же ему пишут?

«Дорогой коллега! Мы расследуем судьбу картин авангардиста первой половины ХХ века, члена группы „Бубновый валет“ Бруно Шермана. Узнали о подделке полотна „Натюрморт с желтым хлебом“, оригинал которого был представлен на аукционе „Кристи“…»

Далее следовали уже известные подробности.

Тема письма была настолько болезненно-насущна для Майкла, что он не замедлил соорудить отправленный по факсу ответ:

«Начальнику русской мафии Денису Грязнову»…

Эта шутка – микроскопическая месть за «Майерса» и дружеский намек на разоблачение финансовых махинаций, которое впервые объединило Майкла-Мишу и неразлучную компанию Турецкий – Грязновы.[6]6
  6 См. роман Ф. Незнанского «Контрольный выстрел» (М.: Олимп, 2002).


[Закрыть]

Поддельный «Натюрморт с желтым хлебом» принадлежал токийской галерее Muse. Настоящий – галерее New Art, владельцем которой является выходец из России Абрам Файн. Однако самое интересное, что, по утверждению владельцев Muse, приобрели они подделку не где-нибудь, а именно в галерее New Art, причем Файн лично приезжал в Токио, чтобы подтвердить подлинность работы Бруно Шермана. Файн все отрицает. Обе галереи безрезультатно судятся. Файна подозревают также в причастности к подделкам известных авангардистов, импрессионистов и постимпрессионистов. Если Вам удастся проследить русские связи Абрама Файна, Вы поможете правосудию».

Дописав сообщение и подставив подпись, Майкл полез в карман за коробкой мятных пастилок, как еще недавно тянулся за сигаретой. Сейчас ему как никогда за время отказа от никотина хотелось закурить. Не от огорчения, наоборот: только сигареты ему сейчас и не хватало для полного блаженства.

Это проклятое дело с картинами довело его до изнеможения. Учитывая, что Присцилла перестала жаловаться на то, что он уделяет слишком мало внимания ее эмоциональным потребностям, и начала осторожно спрашивать, не обратиться ли ему к психоаналитику, изменения стали заметны всем. Он начал подумывать, что, если продолжится в том же духе, он снова закурит. Это лучше, чем принимать успокоительные лекарства, от которых он теряет быстроту мысли и реакции. Майкл не желал успокаиваться, что бы там ни твердила Присцилла в концерне со всеми психоаналитиками, вместе взятыми. Он хотел довести дело до конца. До обвинительного заключения, которое подготовит прокуратура Южного округа Нью-Йорка. Сотрудники прокуратуры его видят в самых заветных снах. Ведь пострадавшим японцам ничего не удалось доказать. Они даже не смогли разрушить доверие коллекционеров в отношении Файна.

Перед Майклом встало брюзгливо перекошенное лицо Файна, который давал интервью сочувственно кивающей журналистке:

– Моя репутация осталась незапятнанной. Им ничего не удалось раздобыть против меня. В том, что действия неизвестных мошенников оказались приписаны мне, эмигранту и еврею, я вижу проявление скрытого антисемитизма, который, несмотря на внешнюю благопристойность, продолжает оставаться одним из факторов американской жизни.

Установить слежку за Файном не составило труда, однако значительных результатов она не принесла. Галерейщик вел размеренный образ жизни, проводя время либо у себя в офисе, либо дома за компьютером. Изредка совершал поездки на родину, в Москву, что характеризовало его с лучшей стороны: любовь к родным пейзажам, встречи с друзьями и близкими… Несколько странным могло показаться разве только то, что Файн, уроженец Ростова-на-Дону, почему-то предпочитает столицу России родному южному городу. Но если разобраться, никакого криминала в этом не было. Возможно, Файн просто тоскует по русскому языку… ну, и по каким-то еще компонентам, составляющим понятие «загадочная русская душа», перед которой Майкл, несмотря на неоднократные случаи общения с русскими уголовниками, продолжал благоговеть.

Несколько более весомых результатов удалось добиться, негласно призвав на помощь хакеров. Майклу могло крепко влететь за самоуправство, и результаты докладывать он не имел права, но ему показалась чрезвычайно занятной переписка, которую вел галерейщик с неизвестным адресатом под ником «mouse». Письма отправлялись редко и были, к примеру, такими:

«Обеспечьте коробку».

«Мышь» (неизвестного пола) отвечал(а):

«Коробка в Московской области. Надежно».

Файн писал, случайно или намеренно пренебрегая грамматикой:

«Во вторник два светотень».

От «мыши» спустя неделю поступало сообщение:

«Светотень два благополучно».

Было ясно, что эти сообщения каким-то образом связаны с произведениями искусства, которые, не исключено, перевозились через границу, но дальнейшее оказалось скрыто от Майкла. Попытки проследить на таможне ничего не дали: возможно, Файн пользовался услугами разных связных? Расшифровке сообщения не поддавались. Однако Майкл продолжал анализировать их, не теряя надежды, что в один прекрасный день количество перейдет в качество.

Вторая перспективная линия наблюдения заключалась в том, чтобы тщательно, но негласно отследить все сделки, которые Файн совершал с картинами Шермана и других известных мастеров. Деятельность Файна была разнообразной: он заключал сделки как с аукционными домами, так и с частными лицами. Вырисовывалось нечто любопытное: на протяжении десяти лет он приобрел в общей сложности около двухсот картин, продал же в три, а то и в четыре раза больше. Каким образом? Причем если покупки были строго документированы, то сделки по продаже носили какой-то торопливый и полулегальный характер.

Постепенно в головах расследователей прояснилось: очевидно, мошенник от искусства, чтобы пополнить свое состояние, использовал очень несложную схему. На известном аукционе он покупал оригинал картины какого-нибудь знаменитого живописца, как правило, XIX–XX веков, причем выбирал отнюдь не шедевры, а работы средней руки, которые, как правило, интересуют не слишком богатых коллекционеров. Затем он делал с картины несколько искусных копий, которые потом сбывал коллекционерам в разных странах: Германии, Швеции, Бельгии, Японии, Южной Корее… Оригинальное же полотно через несколько лет продавал на каком-нибудь известном аукционе.

Майкл не понимал одного: почему никто из коллекционеров не предъявил свои претензии? Ведь многие из них, несомненно, следят за каталогами аукционных домов. Неужели они не понимают, что Файн, пользуясь русским уголовным словосочетанием, двинул им фуфло? Так почему же они не обращаются к правоохранительным органам, не пишут в газеты? Объединившись, они могли бы похоронить Файна под грудой обвинительных заключений, облегчив работу ФБР.

Своим недоумением Майкл поделился с видным британским коллекционером, которого расспрашивал относительно подделок импрессионистов. И коллекционер, потомок наследственной знати и член палаты лордов, для которого собирание произведений искусства давно превратилось в нечто привычное, как утреннее питье чая, посасывая трубку, задумчиво проговорил:

– Я полагаю, Майкл, вы не принимаете в расчет психологию коллекционеров. Представьте: вы заплатили за картину кругленькую сумму, для многих – даже внушительную, вы удовлетворили свою страсть к собирательству… И вдруг выясняете, что вас облапошили! Что вы предпочтете: кричать о своем позоре или скрыть его?

– Предпочту скрыть, – согласился Майкл.

– Но это предположение, лежащее на поверхности. Подозреваю, что истинные психологические причины совсем иные…

– Каковы же они?

Член палаты лордов внезапно нарушил допустимую английскими приличиями дистанцию и наклонился к Майклу так близко, что фэбээровец ощутил прикосновение струи его астматического дыхания к своей щеке.

– Гордыня человеческая не знает границ, – поведал он. – Я уверен, не один из обманутых Файном знатоков изящных искусств уверяет себя, что он-то и есть обладатель подлинника, в то время как на аукционе выставили подделку!

Майкл улыбнулся, припоминая встречу с лордом-коллекционером. Хотя дело, которое он расследовал, улыбки не вызывало.

Может быть, его удастся сдвинуть с мертвой точки русским друзьям из агентства «Глория»?

3

Расшифровка дневника Вальтера Штиха подвигалась медленнее, чем хотелось бы, а покидать Львов прежде, чем он будет прочитан, Турецкий не хотел: возможно, чтение даст какие-то зацепки, дополнительные нити, которые можно разыскать только на месте. Помимо того что занятие осложняли недостаточное владение немецким языком и готический почерк покойного коменданта, Турецкого совершенно добивала манера Вальтера Штиха бесконечно писать о настроениях вверенных ему войск, о трениях с комендантом Отто Дайслером, который старался подсидеть своего начальника, – словом, о чем угодно, только не о Бруно Шермане и не о своих семейных драмах. Имя Бруно Шермана надолго исчезло со страниц дневника, имя Марианны упоминалось только в контексте семейных праздников и воспитания детей. У Александра Борисовича сложилось впечатление, что отношения внутри супружеской четы Штихов наладились. Или наоборот. Когда о любовных отношениях не упоминают, это значит, что отношения полностью здоровы либо умерли естественной смертью.

Разбирая строчки, выведенные фиолетовыми чернилами на пожелтевшей, покрытой многолетними пятнами бумаге, Турецкий не мог не задуматься о своих взаимоотношениях с женой. Конечно, следователю по особо важным делам и в голову не забрела бы барская блажь ведения дневника, но если бы он все-таки его вел, какое отражение нашла бы на страницах интимной летописи его законная половина? «Сегодня между девятью и десятью часами вечера с Ириной имел отличный секс… Вчера изменил Ирке с Кариной… Сегодня Ирина Генриховна заявила, что уезжает в Дубулты: воспринял это без эмоций…» Стал бы он называть ее языческой богиней или рассуждать на полстраницы о том, какая это необыкновенная женщина? Да ни в жисть! А ведь она и впрямь необыкновенная женщина. Интеллигентная, понимающая, то страстная, то терпеливая. Ничем не хуже белокурой стервы Марианны. Турецкий почувствовал, будто сам себя обделил. Он был недалек от того, чтобы позавидовать коменданту-фашисту и его жене.

Хотя завидовать, похоже, нечему. Кажется, у них все кончилось очень плохо. Знать бы как…

Слава Грязнов от трудностей перевода с немецкого устранился и с удовольствием предавался летнему безделью. «У меня отпуск!» – предупреждал он, уходя на целый день, а потом пил пиво, слонялся по музеям и соборам, тревожа старинные мостовые расшлепанными сандалиями и получая массу бесполезной информации. Однажды он даже посетил Львовский оперный театр, после чего измучил Турецкого отчетом, как дивно звучит опера «Отелло» на украинском языке.