Текст книги "Арена, Кукольный театр и Добро пожаловать в сумасшедший дом!"

Автор книги: Фредерик Браун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 54 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

– Не волнуйся, сумеешь.

– Ладно, – согласился Шорти.

Он осторожно протянул левую руку. Она коснулась чего-то мягкого, напоминающего волосы. Шорти решил сделать опыт и слегка потянул за них.

Кто-то резко взмахнул головой, и Шорти непроизвольно отдернул руку.

– Здорово ты ее! – давясь от смеха, произнес Доупи.

– Что… что я сделал? – спросил Шорти.

– Да там сидит рыжеволосая девчонка. Смазливенькая такая и все прочее. Она сидит на том самом месте, где ты сидел пять лет назад. Ты дернул ее за волосы. А она как подскочит! Слушай…

– Что слушать?

– Тогда заткнись и не мешай мне.

Воцарилась пауза, затем раздалось хихиканье Доупи.

– Этот проф решил ее закадрить!

– Как? – удивился Шорти. – Прямо в аудитории?

– Понимаешь, когда она взвизгнула, он посмотрел на нее и велел остаться после лекции. Но он так посмотрел на нее, что я сразу понял: девчонка ему приглянулась. Я его вполне понимаю: если бы ты ее видел, то согласился бы со мной. Дерни-ка ее еще разик.

– Хм… а не будет ли это…

– Можешь не дергать, – проворчал Доупи. – Я постоянно забываю, что ты не из свихнутых. Представляю, какая это жуть – быть нормальным. Знаешь, мне здесь порядком наскучило. Не желаешь ли поохотиться?

– Поохотиться? Я довольно скверно стреляю. Особенно когда вокруг темно.

– Если ты вылезешь из машины, сразу посветлеет. Ты же знаешь: это твой мир, но он чокнутый. Я хочу сказать… как любят выражаться твои профессора?.. Он является алогичным аспектом логической последовательности. Кстати, мы всегда стреляем из рогаток. Так азартнее.

– На кого охотитесь?

– На динозавров. Самые забавные звери.

– На динозавров? С рогаткой? Вы просто сума…

– Конечно. Я же тебе говорил. Я неспроста решил послушать, как этот ученый дурень рассуждал про исчезновение динозавров. Наворотил такого, уши вянут. На самом деле все было куда проще. Понимаешь, мы их перебили. Когда я построил машину времени, юрский период стал нашим излюбленным местом охоты. Но парочка динозавров еще осталась. На нас хватит. Я знаю, где их искать, почему и привел тебя сюда.

– Сюда? Я думал, что мы по-прежнему в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году и находимся в аудитории.

– Были. А теперь мы здесь, в юрском периоде. Сейчас я изменю полярность, и ты сможешь выйти. Давай, вылезай.

– Но… понимаете… – забормотал Шорти и шагнул вправо.

Он даже зажмурился от ослепительного солнечного света.

Шорти еще никогда не видел такого яркого, жгучего солнца. После сидения в кромешной тьме оно показалось ему устрашающе ярким. Шорти плотно зажал ладонями глаза и терпеливо ждал, пока они привыкнут к свету.

Он стоял на песке, почти на самом берегу зеркально-гладкого озера.

– Они приходят сюда на водопой, – произнес знакомый голос.

Шорти быстро обернулся и увидел забавного человечка. За свою недолгую жизнь Шорти успел вырасти всего на пять футов и пять дюймов. Но Доупи был еще ниже. На его носу сидели очки в черепаховой оправе. На подбородке топорщилась козлиная бородка. Голову украшал черный цилиндр, несколько вылинявший от времени. Цилиндр делал лицо Доупи маленьким и морщинистым.

Изобретатель полез в карман и достал небольшую рогатку с толстой, крепкой резинкой.

– Если хочешь, можешь стрелять первым, – предложил он, протягивая Шорти оружие.

– Нет, – замотал головой Шорти.

Доупи нагнулся и стал тщательно выбирать камешки. Один из них он вложил в кожаную «обойму» рогатки, а остальные отправил к себе в карман. Потом он уселся на валун и сказал:

– Нам даже не понадобится прятаться от них. Динозавры предельно тупы. Есть мы тут или нет, они все равно притащатся на водопой.

Шорти огляделся. Примерно в сотне ярдов от берега озера росли деревья. Они были чудовищно большими. Под стать деревьям были и листья. Шорти поразила блеклость листьев. На всем пространстве между рощей и озером он заметил лишь несколько низкорослых, буроватого цвета кустарников и клочки жесткой пожухлой травы.

Чего-то в этом пейзаже явно не хватало. Шорти почти мгновенно вспомнил, чего именно.

– А где машина времени? – спросил он изобретателя.

– Машина? Здесь, где же ей еще быть?

Доупи протянул руку влево, и она исчезла по самый локоть.

– Уф-ф! – выдохнул Шорти. – Мне хочется посмотреть, как она выглядит.

– Как выглядит? – переспросил Доупи. – Да как она может выглядеть? Я же тебе говорил: такой штуки, как машина времени, не существует. И не может существовать, иначе она была бы сущим парадоксом. Время – категория неподвижная. Я в этом убедился, почему и съехал с катушек.

– И когда это было?

– Около четырех миллионов лет тому вперед, году так в тысяча девятьсот шестьдесят первом. Я тогда отважился построить машину времени, на чем и свихнулся.

– Но почему там, в будущем, я вас не видел, а здесь вижу? – спросил Шорти. – И еще. Чьим является этот мир давностью в четыре миллиона лет? Вашим или моим?

– В твоих вопросах уже содержится ответ, – сказал изобретатель. – Мы находимся на нейтральной земле, какой она была до разделения на нормальных и свихнутых. Динозавры невероятно тупы. У них нет мозгов, чтобы свихнуться, не говоря уже о том, чтобы стать нормальными. Они вообще ничего не знают. Динозаврам невдомек, что машина времени невозможна. Потому-то мы здесь и оказались.

– Уф-ф! – снова произнес Шорти.

Он задумался. Почему-то ему уже не казалось странным, что он сидит неизвестно в какой эпохе и поджидает динозавра, в которого изобретатель будет стрелять из рогатки. Ну не безумие ли – сидеть и ждать динозавра? Если он докатился до этого, то рогатка…

– Если охотиться на динозавров с рогаткой рискованно, почему бы не попробовать против них мухобойку? – спросил он изобретателя.

У человечка заблестели глаза.

– А это мысль, – обрадовался он. – Может, ты и впрямь годишься в…

– Нет, – быстро перебил его Шорти. – Я просто пошутил. Честное слово. Но послушайте…

– Я ничего не слышу.

– Я не о том, не в смысле, чтобы вы прислушивались. Я ведь скоро проснусь… или, не знаю, как это называется. Но у меня есть парочка вопросов, и я хочу их задать, пока… пока вы еще здесь.

– Пока ты еще здесь, – поправил его изобретатель. – Я уже сколько раз тебе твердил: тебя сюда занесло по чистой случайности, почему я и собираюсь серьезно говорить об этом с Напо…

– Да пропади пропадом этот Наполеон, – отмахнулся Шорти. – Вы можете ответить так, чтобы я понял? Мы действительно находимся здесь? Если нет, тогда где мы сейчас? Иными словами, если вы переместились сюда на своей машине времени, почему же вы говорите, что она невозможна? И где я сейчас? Здесь, между озером и рощей, или – в аудитории, на лекции профессора Дологана? Если я все-таки там, то что я делаю здесь? И вообще, как понимать всю эту чертовщину?

Человечек по прозвищу Доупи грустно улыбнулся.

– Да, парень, ну и навязал же ты узлов у себя в мозгах. Ладно, попробую их развязать. Тебе что-нибудь известно о логике?

– Совсем немного, мистер… мистер…

– Я же тебе сказал: зови меня Доупи. Если ты не силен в логике, тогда мне тебя жаль. Тогда забудь все, что тебе вбивали в голову твои профессора, и помни лишь одно: я – свихнутый, чокнутый, повернутый, и в этом – вся разница. Сумасшедший не обязан быть логичным. Неужели ты не понимаешь, что мы с тобой живем в разных мирах? Ты находишься в мире, который у нас называется нормальным, а называется он так потому, что ты воспринимаешь события и явления так же, как и масса других нормальных людей. У нас каждый живет в своем собственном мире. А поскольку материя есть не что иное, как разновидность сознания…

– Вы так считаете? – перебил его Шорти.

– Конечно.

– Но ведь это – постулат логики. Например, Декарт…

Доупи энергично замахал в воздухе рогаткой.

– Да, я знаю, что постулировал Декарт. Но были и другие философы. Дуалисты. И вот их-то логика встала нам поперек горла. Они разделились на два лагеря и заняли диаметрально противоположные позиции. Не могут же оба лагеря ошибаться? Ну, не глупость ли? Но факт остается фактом: материя есть разновидность сознания, даже если не до конца свихнутые люди и думают по-другому. Однако есть разновидность сознания нормальных людей, которое они все разделяют, и есть разновидность сознания свихнутых. Они в каком-то смысле тоже ее разделяют, но не целиком.

– Я не вполне понимаю. Вы хотите сказать, что у вас есть тайное общество… сумасшедших, которые… хм… живут, так сказать, в другом мире?

– Почему «так сказать»? – с пафосом воскликнул Доупи. – Никаких «так сказать». У нас не существует никакого тайного общества или чего-нибудь в этом роде. Иными словами, мы существуем одновременно в двух вселенных. Одна – нормальная: там мы родились и там находятся наши тела. И если мы в достаточной степени обращаем на себя внимание нормальных людей, нас помещают в психушки. Но у нас есть и другая жизнь, во вселенной нашего разума. Поэтому сейчас я и нахожусь здесь. И ты тоже находишься здесь, в моем разуме. Но в действительности нас обоих здесь нет.

– Фьюить! – присвистнул Шорти. – Как я могу находиться в вашем…

– Я тебе уже объяснял: в машине времени что-то разладилось. Но логика в моем мире занимает не особо почетное место. Меня не волнуют парадоксы. А машина времени – это просто безделушка. Пустяк. У наших полно машин времени. Многие из нас таскались сюда, чтобы поохотиться. А на другом транспорте сюда не доберешься. Это мы перебили здесь всех динозавров, потому они и…

– Погодите, – спохватился Шорти. – Мы находимся в юрском периоде. Так он что – существует в вашем… сознании или он настоящий? По-моему, он выглядит вполне настоящим.

– Он и есть настоящий, только на самом деле его никогда не было. Это же очевидно. Если материя – разновидность сознания, а у ящеров – ни сознания, ни мозгов, то в каком еще мире они могли бы жить, кроме того, который мы потом для них выдумали?

– О боже, – простонал Шорти. Собственный разум показался ему жужжащей мухой, летающей по кругу. – Вы хотите сказать, что динозавров никогда не…

– Гляди, один идет сюда, – сказал изобретатель.

Шорти подпрыгнул. Он вертел головой во все стороны.

Ничего даже отдаленно похожего на динозавра.

– Не туда смотришь, – усмехнулся Доупи. – Вон он, шлепает сквозь кусты. Сейчас я его, как муху.

Доупи вскинул рогатку. Шорти посмотрел в направлении кустов. Небольшое, напоминающее ящерицу существо огибало чахлый куст. В отличие от ящериц, оно прыгало на двух задних ногах. Размеры существа не превышали полутора футов.

Доупи натянул резинку. Камень с шипением вырвался из рогатки и засветил ящеру между глаз. Тот упал. Изобретатель бросился к добыче и поднял ее за хвост.

– Второй будет твоим, – предложил он.

Шорти уставился на мертвого ящера.

– Да это же струтиомим![26]26
  Струтиомим – относится к так называемым «страусоподобным динозаврам». Расцвет вида пришелся на меловой период. В отложениях юрского периода их останки находят сравнительно редко. (Прим. перев.)


[Закрыть] – воскликнул он. – О-го-го. А что, если сюда явится какой-нибудь крупный динозавр? Скажем, бронтозавр или королевский тираннозавр?

– Не явится, – успокоил его Доупи. – Мы их всех перебили. Осталась только эта мелкота. Но охотиться на них все равно интереснее, чем на кроликов, правда? На этот раз с меня хватит и одного. Мне что-то уже поднадоело здесь. Так как: будешь стрелять? Тогда я тебя подожду.

Шорти покачал головой.

– Я вряд ли сумею хорошо прицелиться. Давно не держал в руках рогатку. Пусть живут. А где машина времени?

– В двух шагах от тебя.

Шорти сделал два шага вперед и опять погрузился во тьму.

– Постой, – окликнул его изобретатель. – Мне нужно задать координаты. Ты ведь хочешь вернуться туда, откуда выпал?

– Думаю… это было бы лучшим вариантом. Иначе могут получиться всякие недоразумения. Где мы сейчас?

– Опять в шестьдесят восьмом году. Этот парень все еще мучает аудиторию своими домыслами насчет исчезновения динозавров. А рыжая девчонка – и впрямь милашка. Честное слово. Хочешь подергать ее за волосы?

– Нет, – отказался Шорти. – Я хочу вернуться в шестьдесят третий. Не будете ли вы любезны переместить меня туда?

– A-а, так ты выпал из шестьдесят третьего? Вот где произошел сбой! Думаю, я сумею тебя вернуть.

– Думаете? – встревожился Шорти. – А вдруг я вернусь на день раньше и шмякнусь к себе на колени?

Доупи засмеялся.

– Нет, не шмякнешься, ты же не свихнутый. А вот со мной такое однажды было. Давай поторапливаться. Мне пора возвращаться.

– Спасибо за путешествие, – сказал Шорти. – Постойте. Ответьте мне еще на один вопрос про динозавров.

– Задавай, но побыстрее. Дырка во времени вот-вот затянется.

– Я подумал: а как же вы убивали крупных динозавров? Их-то не убьешь из рогатки? Или вы ухитрялись?

Изобретатель усмехнулся.

– Другого оружия у нас не было. Лупили по ним из крупных рогаток, вот и все. Прощай, парень.

Шорти почувствовал толчок и вновь зажмурился от яркого света. Он стоял в проходе аудитории.

– Мистер Маккаб, – донесся до него язвительный голос профессора Дологана. – До конца лекции еще пять минут. Не угодно ли вам вернуться на место? И простите за нескромный вопрос: вы часом не ходите во сне?

Шорти торопливо плюхнулся на стул.

– Я… нет… Простите, профессор.

Оставшееся время он просидел словно в тумане. Он не мог поверить, что все это происходило с ним во сне. Чтобы сон был настолько живым и объемным? Правда, его авторучка исчезла, но он вполне мог обронить ее где-нибудь в другом месте. Однако картины увиденного преследовали Шорти весь день, пока он не убедил себя, что это все-таки был сон. И еще целую неделю случившееся будоражило его, не давая покоя.

Но проходило время, и некогда яркие картины потускнели в его памяти. Через год Шорти уже смутно вспоминал о каком-то диковинном сне, однажды приснившемся ему прямо в аудитории. А через пять лет он начисто забыл обо всем.

К тому времени Шорти сделался адъюнкт-профессором и читал в университете курс палеонтологии. Одна из лекций курса была посвящена динозаврам.

– Динозавры, – говорил Шорти, обращаясь к студентам, – вымерли в конце юрского периода. Они достигли громадных размеров, что мешало им находить достаточно пищи для поддержания собственной жизнедеятельности.

Рассказывая про то, как не повезло динозаврам, Шорти все время поглядывал на хорошенькую рыжеволосую студентку выпускного курса. Она сидела на последнем ряду. Шорти усиленно искал предлог, чтобы познакомиться с нею поближе и назначить свидание.

Под потолком кружила темно-синяя муха. Затем она пошла на снижение и исчезла где-то в дальнем углу аудитории. При виде мухи в памяти профессора Маккаба что-то шевельнулось. Продолжая читать лекцию, Шорти усиленно пытался вспомнить, с чем же это связано. И вдруг рыжеволосая девушка вскрикнула и подскочила на стуле.

– Мисс Уиллис, что с вами? – строго спросил профессор Маккаб.

– Я… мне показалось, что кто-то дернул меня за волосы.

Девушка залилась краской, отчего стала еще симпатичнее.

– Простите, профессор. Я… я, наверное, задремала.

Шорти взглянул в ее сторону. Разумеется, сурово, поскольку на него были устремлены глаза всех студентов. Но, кажется, он нашел долгожданный предлог!

– Мисс Уиллис, не будете ли вы любезны задержаться после лекции? – спросил профессор Маккаб.

Этаоин Шрдлу

Поначалу это дело с линотипом Ронсона казалось довольно забавным. Но еще задолго до конца от него стало слишком явно попахивать жареным. И хотя Ронсон здорово нажился на этой сделке, я бы ни за что не послал к нему человечка с шишкой, если бы знал, что из этого получится. Чересчур дорого обошлись Ронсону его баснословные прибыли.

– Мистер Уолтер Мерольд? – осведомился человечек с шишкой. Он явился в контору отеля, где я живу, и я велел препроводить его в мой номер.

Я признался, что это я и есть, и он сказал:

– Рад с вами познакомиться, мистер Мерольд. Меня зовут…

Он назвал себя, но я не запомнил его имени. Хотя обычно хорошо запоминаю имена.

Я сказал, что счастлив встретиться с ним, и спросил, чего он хочет. Он принялся излагать свое дело, но очень скоро я его прервал.

– Вас ввели в заблуждение, – сказал я ему. – Да, в свое время я был специалистом-печатником, но теперь ушел в отставку. И вообще, известно ли вам, что изготовление нестандартных матриц для линотипа стоит чудовищно дорого? Ежели вам так уж требуется отпечатать всего одну страничку ваших закорючек, то лучше написать эту страничку от руки и затем изготовить цинковую фоторепродукцию.

– Но именно это меня и не устраивает, мистер Мерольд. Ни в какой степени. Видите ли, все это должно храниться в тайне. Лица, которых я представляю… Но оставим их. Для изготовления фоторепродукции мне пришлось бы показать ее посторонним, чего я как раз не имею права делать.

Сумасшедший, подумал я и присмотрелся к нему повнимательней.

Он не был похож на сумасшедшего. Вообще выглядел он вполне заурядно, хотя в нем чувствовалось что-то иностранное, я бы сказал – азиатское, несмотря на то что он был блондин с белой кожей. И на лбу у него была шишка, точно посередине, прямо над переносицей. Такие шишки можно видеть у статуй Будды; обитатели Востока называют их шишками мудрости.

Я пожал плечами.

– Послушайте, – сказал я, – ну кто сможет изготовить вам матрицы с этими вашими закорючками, не видя самих закорючек? Да и тот, кто будет работать на машине, тоже увидит…

– О, все это я сделаю сам, – сказал человечек с шишкой. (Впоследствии мы с Ронсоном назвали его ЧСШ, что было сокращением от «человечка с шишкой», потому как Ронсон тоже не запомнил его настоящего имени; но я забегаю вперед.) – Разумеется, гравер их увидит, но он увидит их как отдельные буквы, а это значения не имеет. Текст же на линотипе наберу я сам. Кто-нибудь покажет мне, как это делается, мне ведь надо набрать всего одну страницу, какие-то два десятка строк, не больше. И печатать текст не обязательно здесь. Мне нужен только набор. И неважно, сколько это будет стоить.

– Ладно, – сказал я. – Я направлю вас к одному человеку в Мергантейлере, к граверам. Они изготовят вам матрицы. Затем, если вам уж так необходимы уединение и доступ к линотипу, повидайте Джорджа Ронсона. Дважды в неделю он выпускает нашу местную газетку. По сходной цене он уступит вам свою лавочку на столько времени, сколько потребуется, чтобы набрать ваш текст.

Так оно и получилось. Через две недели, утром во вторник, мы с Джорджем Ронсоном отправились на рыбалку, а ЧСШ тем временем принялся набирать на линотипе Ронсона текст при помощи жуткого вида матриц, которые он только что получил воздушным экспрессом из Мергантейлера. Накануне вечером Джордж показал человечку, как работать с линотипом.

Мы поймали по дюжине рыб, и, помнится, Ронсон, хихикнув, сказал, что он выудил и еще одну рыбку – ЧСШ уплатил ему пятьдесят монет наличными только за одно утро работы в типографии.

И когда мы вернулись, все было в порядке, если не считать того, что Джорджу пришлось выгребать из металлоподавателя медь, так как ЧСШ вдребезги разбил все свои новенькие медные матрицы, когда в них миновала надобность, и не знал, что смешивать типографский сплав с медью недопустимо.

В следующий раз я встретился с Джорджем после того, как прочел субботний выпуск его газетки. Я тут же задал ему головомойку.

– Как тебе не стыдно! – сказал я. – Нарочно делать орфографические ошибки и пользоваться просторечием давно уже вышло из моды! Это не смотрится даже в провинциальных газетах! Что за пошлость – публиковать письма из окрестных городов прямо в том виде, в каком они приходят? Это зачем, для вящего правдоподобия, что ли?

Ронсон как-то странно взглянул на меня и промямлил:

– Н-ну… да.

– Что – да? – напирал я. – Ты хочешь сказать, что следуешь устарелой моде, или ты делаешь это для вящего…

– Пойдем, я тебе кое-что покажу, – сказал он.

– Что именно?

– То, что я хочу тебе показать, – сказал он туманно. – Ты ведь еще не разучился набирать?

– Конечно. И что из этого?

– Тогда пойдем, – строго сказал он. – Ты опытный линотипист, и потом, ты сам меня в это втравил.

– Во что?

– В это самое, – сказал он и больше не добавил ни слова, пока мы не вошли в его контору. Обшарив ящики стола, он извлек лист бумаги и протянул мне.

Физиономия его была какой-то грустной.

– Уолтер, – произнес он. – Может, я сошел с ума, но мне хотелось бы выяснить, так ли это. Вполне допускаю, что двадцать два года издавать местную газету, все делать собственными руками и стараться при этом угодить и нашим и вашим – вполне достаточно, чтобы свихнуться, но все же я хочу знать это наверняка.

Я взглянул на него, а потом на листок, который он мне передал. Это было самое обыкновенное «письмо с места», и по почерку я сразу узнал руку Хэнка Рогга, торговца скобяным товаром в Хэйлз-Корнерзе, откуда он посылал сообщения на местные темы. Я отметил обычные для Хэнка орфографические ошибки, но само сообщение не было для меня новостью. Оно гласило: «Свадба X. М. Клэфлина и мисс Марджори Берк состоялась вчера вечером в доме невесты. Падружками были…»

Я поднял глаза на Джорджа, не понимая, к чему он клонит.

– Ну и что? Это было два дня назад, и я сам ходил на эту свадьбу. Ничего особенного здесь…

– Слушай, Уолтер, – сказал он, – набери этот текст. Пойди вон туда, сядь за линотип и набери эту заметку. В ней – не больше десяти-двенадцати строчек.

– Ладно, но скажи, зачем?

– Затем… Ты сначала набери, Уолтер. А потом я скажу тебе зачем.

Ну, я пошел в типографию, сел за линотип и для начала набрал пару пробных строк, чтобы свыкнуться с клавиатурой, а затем положил письмо на пюпитр и принялся за дело. Я сказал:

– Слушай, Джордж, ведь Марджери пишет свое имя через «е», а не через «о», верно?

– Верно, – отозвался Джордж странным тоном.

Я добил заметку до конца, посмотрел на него и спросил:

– Что дальше?

Он подошел, взял блок строчек с уголка и прочел перевернутый текст, как у печатников принято читать набор. Затем вздохнул и проговорил:

– Значит, дело не во мне. Взгляни, Уолтер.

Он передал мне набор, и я тоже прочел. Вернее, начал читать: «Свадба X. М. Клэфлина и мисс Марджори Берк состоялась вчера вечером в доме невесты. Падружками были…»

Я ухмыльнулся.

– Слава богу, Джордж, что мне уже не приходится зарабатывать этим себе на хлеб. Пальцы больше не слушаются: в первых пяти строчках три ошибки. Но в чем дело? Можешь ты мне сказать, зачем ты заставил меня набирать эту ерунду?

Он ответил:

– Будь добр, Уолтер, набери еще раз. Я… Мне хотелось бы, чтобы ты понял это сам.

Я поглядел на него. Он показался мне таким серьезным и озабоченным, что я не стал спорить, а повернулся к клавиатуре и напечатал: «Свадьба…» потом поднял глаза к верстатке и прочел по выпавшим матрицам: «Свадба…»

У линотипа есть одно достоинство, о котором вам, возможно, не известно, если вы не печатник. Вы всегда можете исправить ошибку в строке, если спохватитесь до того, как нажмете на рычаг, которым матричную строку посылают на отливку. Вы просто сбрасываете нужную вам матрицу и вручную вставляете ее в надлежащее место.

Ну, я ударил по клавише «ь», чтобы получить матрицу «ь» и исправить ошибку в слове «свадба»… Но ничего не получилось. Штанга клавиши выдвинулась нормально, раздался обычный звонкий щелчок, но матрица «ь» не выпала. Я заглянул в механизм, чтобы проверить, не встал ли верх, но там все было в порядке.

– Заело, – сказал я.

Чтобы увериться окончательно, я еще с минуту нажимал на клавишу «ь» и вслушивался в звонкие щелчки. Но матрица «ь» так и не выпала, и я протянул руку…

– Оставь, Уолтер, – сказал Джордж Ронсон спокойно. – Заканчивай строку и продолжай.

Я снова уселся и решил развлекать его дальше. Так мне быстрее удастся выяснить, к чему он клонит, чем ежели я начну спорить с ним. Я закончил первую строку, пробил вторую и подошел к слову «Марджери». Я нажал клавишу «М», затем «а», «р», «д», «ж», «е»… Тут я случайно взглянул на верстатку. Матричная строка гласила: «Марджо…»

– Ч-черт, – пробормотал я и снова нажал на клавишу «е», чтобы заменить матрицу «о» на «е», но ничего не получилось. Я жал на клавишу «е», но матрица не выпадала.

– Ч-черт, – повторил я и встал, чтобы осмотреть сталкиватель.

– То-то и оно, Уолтер! – сказал Джордж. В его голосе можно было различить и некое подобие торжества – надо мной, как я полагаю, и какую-то долю страха и явного замешательства, и оттенок покорности судьбе. – Теперь ты понимаешь, в чем дело? Она точно следует оригиналу!

– Она… что?

– Потому-то я и хотел, чтобы ты сам ее опробовал, Уолтер, – сказал он. – Просто желал убедиться, что все дело в машине, а не во мне. Вот, взгляни: в письме на пюпитре написано вместо «свадьба» – «свадба» и вместо «Марджери» – «Марджори»… и какие бы ты клавиши ни нажимал, выпадут именно эти матрицы.

– Глупости, – сказал я. – Не иначе как ты пьян, Джордж.

– Можешь мне не верить, – возразил он. – Попробуй набрать эти строки правильно. Исправь ошибку в четвертой строке, там, где написано «падружки».

Я хмыкнул, взглянул на уголок, чтобы посмотреть, с какого слова начинается четвертая строка, и начал набирать. Набрал «п» и остановился. Медленно и осторожно, не спуская глаз с клавиатуры, я положил указательный палец на клавишу «о» и надавил. Я услышал, как матрица со щелчком прошла через сталкиватель, и увидел, как она упала в верстатку. Я твердо знал, что нажал на нужную клавишу, но… Вот именно, вы уже догадались. Выпала матрица «а».

– Не верю, – сказал я.

Джордж Ронсон с тревогой взглянул на меня, криво усмехнувшись.

– Я тоже, – сказал он. – Слушай, Уолтер, пойду прогуляюсь. Я схожу с ума. Я не могу здесь больше оставаться ни минуты. А ты валяй дальше и попробуй убедить себя. Машина в твоем распоряжении.

Я глядел ему вслед, пока он не ушел. Затем с каким-то странным чувством я снова повернулся к линотипу. Прошло немало времени, прежде чем я поверил, но поверить мне пришлось.

Какие бы клавиши я ни нажимал, проклятая машина точно следовала рукописи со всеми ее ошибками.

Я решил довести дело до конца. Набрал первые два слова, а затем прошелся по рядам клавиш сверху вниз, как это обычно делается, когда заполняют пустую строку: ЭТАОИН ШРДЛУ ЭТАОИН ШРДЛУ ЭТАОИН ШРДЛУ – не глядя на верстатку. Я послал результат на отливку, схватил горячую строку, которую ножи вытолкнули из формы, и прочел: «Свадба X. М. Клэфлина и мисс Марджори…»

На лбу у меня выступил пот. Я вытер его, выключил линотип и отправился искать Джорджа Ронсона. Искать пришлось недолго, потому что он оказался именно там, где я и предполагал. Я тоже заказал выпивку.

Как только я вошел в бар, он взглянул мне в лицо, и, конечно, ему не пришлось спрашивать, что произошло.

Мы чокнулись и осушили свои стаканы, не говоря ни слова. Затем я спросил:

– Ты понимаешь, в чем здесь дело?

Он кивнул.

– Погоди, не говори, – сказал я. – Подожди, пока я не выпью еще и тогда тебя выслушаю… может быть. – Я возвысил голос и произнес: – Эй, Джо! Поставь эту бутылку рядом с нами. Мы рассчитаемся за нее.

Джо придвинул к нам бутылку, и я очень быстро налил себе еще. Потом закрыл глаза и сказал:

– Прекрасно, Джордж. Теперь валяй.

– Помнишь того парня, который заказал себе специальные матрицы и взял мой линотип напрокат, чтобы набрать что-то секретное? Не помню его имени… Как там его?

Я попробовал вспомнить, но не смог. Я выпил еще и предложил:

– Назовем его ЧСШ.

Джордж пожелал узнать, что это означает, я объяснил ему, и он снова наполнил свой стакан и сказал:

– Я получил от него письмо.

– Очень мило, – сказал я и тут же спросил: – Оно у тебя с собой?

– Нет. Я не сохранил его.

– А ты хоть помнишь, что в нем было? – спросил я.

– Помню местами, Уолтер. Не читал его вни… внимательно. Видишь ли, мне показалось, будто этот парень немного того… Я его выбросил.

Он замолчал и выпил еще. В конце концов мне надоело ждать, и я спросил:

– Ну?

– Что – ну?

– Письмо. Что было в тех местах, которые ты помнишь?

– А, это… – сказал Джордж. – Да. Кое-что насчет лило… линло… ну, ты знаешь, о чем я.

К этому времени бутылка перед нами была уже, должно быть, не та, что вначале, потому что эта была полной на две трети, а та была полной только на одну треть. Я к ней приложился.

– И чшто он хговорит о нем?

– Кхто?

– ЧШ… СЧ… Ну, этот парень, который написал письмо.

– Кхкакое псьмо? – спросил Джордж.

На следующий день я проснулся около полудня. Чувствовал я себя ужасно. Мне понадобилось два часа, чтобы принять душ, побриться, собраться с духом и выйти из дому, но когда я наконец вышел, то прямиком направился в типографию Джорджа.

Он работал на печатном станке и выглядел почти так же скверно, как и я. Я взял один экземпляр газеты прямо из станка и проглядел его. У Джорджа четырехполосная газета, и две внутренние полосы представляют собой настоящий винегрет, но первая и четвертая посвящены местным новостям.

Я прочел несколько заметок, в том числе и ту, где говорилось о «свадбе X. М. Клэфлина и мисс Марджори», взглянул на замерший в углу линотип, затем перевел взгляд на Джорджа и снова на неподвижную массу из чугуна и стали.

Чтобы перекрыть грохот печатного станка, мне пришлось кричать.

– Слушай, Джордж… Я насчет линотипа… – Мне как-то не хотелось орать на весь свет о том, что звучит глупо, и я пошел на компромисс. – Ты его исправил? – спросил я.

Он покачал головой и выключил станок.

– Порядок, – сказал он. – Теперь остается только сложить.

– Да черт с ними, с твоими газетами, – сказал я. – Мне хотелось бы знать, как ты вообще умудрился сегодня все это допечатать. Ведь я был здесь вчера, и у тебя была готова едва половина набора, а потом мы напились… и я не понимаю, когда ты успел набрать вторую половину.

Он ухмыльнулся.

– Очень просто, – сказал он. – Можешь попробовать сам. Пьяный ты или трезвый – все, что от тебя требуется, это сесть за машину, положить рукопись на пюпитр, побарабанить по клавишам наугад, и набор готов. Да, со всеми ошибками… но теперь я буду исправлять ошибки в рукописях перед работой. Вчера-то я был слишком на взводе, и машина набрала рукописи в их первозданном виде. Уолтер, эта машина начинает мне нравиться. Впервые в этом году я закончил печатать газету вовремя.

– Ага, – сказал я. – Но…

– Что – но?

– Но… – Меня так и подмывало сказать, что я до сих пор не верю всему этому, только вот язык не поворачивался. Что ни говори, а вчера, когда я возился с этой машиной, я был трезв как стеклышко.

Я подошел к ней поближе и снова оглядел ее. На вид это был самый обыкновенный одномагазинный линотип. Я знал его наизусть до последнего винтика.

– Джордж, – произнес я неуверенно. – У меня такое ощущение, будто эта проклятая штука глядит на меня. У тебя нет такого ощущения?

Он кивнул. Я повернулся и снова посмотрел на машину. На этот раз сомнений не было. Я закрыл глаза – странное ощущение усилилось. Знаете, как иногда чувствуешь на себе чей-то взгляд? Так вот, здесь это было еще сильнее. Я бы не сказал, что взгляд был враждебный. Нет, скорее, просто какой-то безличный, равнодушный. И напугал он меня до дрожи.