Текст книги "Берсеркер (др. перевод)"

Автор книги: Фред Саберхаген

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 63 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

Ни в Писании, ни в природе не было ничего, что подтверждало бы эти дикие идеи. Так говорил ему Белам и прочие Защитники, неутомимо, но бесплодно убеждая Онадройга раскаяться. И наконец, после семилетнего заточения, сожгли, как неисправимого еретика.

Для самого Винченто грубые телесные пытки были всего лишь отдаленной угрозой. Ему, как и любому другому прославленному ученому, нужно было вести себя уж очень нагло и вызывающе, прежде чем Защитники решились бы применить к нему подобные методы. Но угроза пытки все равно будет присутствовать, хотя бы на заднем плане. Во время суда ему пригрозят пыткой, возможно, даже продемонстрируют орудия пытки. Ритуал, часть процесса, не более того. И тем не менее может дойти и до этого. Они с искренним сожалением скажут, что обвиняемый, упорствующий в своих заблуждениях и не поддающийся мягким способам убеждения, вынуждает их перейти к более жестким мерам. Ради блага его бессмертной души и зашиты Веры...

Так что этот маятник воображаемый. Выбора у него нет. Придется отречься. Пусть Солнце движется так, как им угодно. Пусть себе описывает немыслимые спирали на небосводе в угоду надменным близоруким святошам, которые полагают, что все тайны Вселенной изложены на нескольких пыльных страницах Священного Писания.

Винченто поднял руку, оплетенную жгутами разбухших сосудов, заслоняясь от пронзительного солнечного луча. Но солнце ладонью не закроешь... Жестокое светило, точно в насмешку, пронизало его руку своими лучами, и старческие пальцы обрели восковую прозрачность.

На полу сонно заворочался Уилл, завернувшийся в свой плед. Винченто рявкнул, чтобы тот подымался, и отправил слугу на улицу, будить кучера, Радда, который ночевал при лошадях. Винченто велел передать Радду, чтобы тот сходил посмотреть, не спала ли вода в реке, а самому Уиллу приказал сварить чай и приготовить завтрак – слава богу, Винченто хватило предусмотрительности запастись едой в дорогу.

Оставшись один, Винченто занялся унизительным делом – стал разминать старые кости и готовить их к предстоящему дню. В последние годы силы начали ему изменять, и теперь каждый день начинался с осторожной проверки самочувствия. Но сегодня он не чувствовал себя больным – просто старым... И еще ему было страшно.

К тому времени как Уилл вернулся и сообщил, что в общей комнате монастыря горит огонь и чай готов, Винченто был готов к новому дню. Войдя в общий зал, он с некоторым удивлением обнаружил, что ночью в монастырь прибыл еще один путешественник. Молодой человек представился как Вальцей из далекого Моснара,

Вальцей скромно сообщил, что питает склонность к наукам. Услышав это, Винченто присмотрелся к нему внимательнее. Но юнец оказался на удивление почтителен. К Винченто он отнесся с неподдельным, хотя и сдержанным, восхищением и смущенно пробормотал, что вести об удивительных открытиях Винченто дошли и до его далекой родины.

Винченто прихлебывал свой утренний чай, довольно кивал в ответ на его комплименты и раздумывал о том, не этот ли юноша должен принести ему те добрые вести, о которых говорил ночной гость? А вдруг это все-таки обнадеживающая весточка от Набура? Винченто нахмурился. Нет, он не позволит себе надеяться на снисходительность сеньора, пусть даже этот сеньор – Наместник Господа. Винченто выпрямился. В любом случае прямо сейчас он в собор не побежит.

Пришел Радд и доложил, что вода больше не прибывает, но река все еще слишком бурная, чтобы перебраться вброд. Может быть, завтра можно будет рискнуть.

А потому Винченто не спеша допил свой чай и немного поел. Велел Радду отнести поесть двоим монахам и вышел на солнышко, погреть кости. Если он опоздает на суд, у него будет множество свидетелей, которые подтвердят, что это произошло не по его вине. Пусть Защитники гневаются на реку, если им угодно. Авось река пересохнет, из почтения к их познаниям в Священном Писании. Ведь природа должна повиноваться их велениям... Быть может, и этот разрушенный мост восстановится сам собой, если Защитники пригрозят камням пыткой?

Нет, к черту подобные мысли – надо упражняться в смирении! Винченто кликнул Уилла, велел принести из кареты письменные принадлежности, вышел за ворота и присел на солнышке на один из обвалившихся камней, а письменный прибор примостил на соседнем, как на столе. Не стоит терять времени. Надо сразу начать писать текст отречения, которое он представит на суде.

Конечно, обвиняемому не полагается знать, за что его вызвали в суд. Вероятно, первым же вопросом Защитников будет, знает ли он, в чем его обвиняют. Несомненно, подобный вопрос не раз заставлял подсудимых сознаваться в преступлениях, о которых никто и не подозревал. Но в случае Винченто насчет причины вызова сомневаться не приходится. Со времени, как Винченто получил письмо от Белама с предупреждением, прошло пятнадцать лет. Сам Винченто ухитрился почти забыть о нем. Ведь и другие ученые безнаказанно рассуждали о гелиоцентрической гипотезе и публиковали расчеты, в которых она использовалась. Но, получив вызов от Защитников, Винченто понял, что сильно уязвил людей, занимающих высокие посты, а такие люди ничего не забывают.

Первой бумагой, которую Винченто вытащил из своего дорожного письменного прибора, было старое письмо от Защитника Белама. Глаза Винченто против его воли сразу обратились к строкам: «Я полагаю, что доказательств вращения Земли не существует, поскольку мне таковых представлено не было».

«Доказательств не существует...» Винченто дрожащей рукой вытер вспотевший лоб. Теперь, когда смертельный страх пробудил в нем беспощадную ясность мысли, Винченто видел, что аргументы, основанные им на приливах и движении солнечных пятен, на самом деле вовсе не доказывают вращения Солнца и планет. Существование такового движения было очевидно для него еще до того, как он принялся искать доказательства. Он просто много смотрел в телескоп и много размышлял о том, что видел. Он взвешивал Солнце глазами и разумом, он обнимал душой звезды, планеты и кометы, и истина явилась изнутри, подобно некоему откровению.

Его враги, что выступают против него, разумеется, недостойны его. Они глупы и слепы в своем упорном отрицании, они неспособны видеть то, что он явил им как истину. И тем не менее Винченто знал, что люди, которые будут его судьями, неплохо владеют логикой в рамках своих формальных правил. Если бы было хоть одно твердое доказательство, простое и неопровержимое, которое он мог бы им представить... О, чего бы он только не дал за такое доказательство! Голова у него гудела, он стиснул кулаки. Если бы у него было хоть одно надежное и простое доказательство, он рискнул бы всем, пошел бы на все, он бросил бы его в лицо своим врагам и ткнул бы их носом в истину!

Но поскольку на самом деле у Винченто не было ничего, что могло бы поддержать этот благородный вызов, бунтарское настроение скоро улетучилось. На самом деле он стар и напуган. Он отречется...

Винченто медленно достал перо, чернила и чистую бумагу и принялся писать черновик отречения. Время от времени он опускал перо, закрывал глаза и сидел, стараясь ни о чем не думать.

За завтраком Деррон насчитал у огня семерых солдат. Все они с удовольствием отхлебнули бренди из его дорожной фляжки и охотно вступили в беседу. Нет, это все, кто сейчас есть в монастыре и в соборе. Ближе, чем в городе, других людей нет. По крайней мере им ни о ком больше не известно – а уж они бы знали.

Несколько минут спустя, уединившись в отхожем месте, Деррон пробормотал себе под нос:

– Сектор!

– Командующий слушает.

Может, командующему и не требуется сон, но сам Деррон слишком устал, чтобы произносить все положенные официальные любезности.

– Пересчитайте еще раз все жизненные линии. Я насчитал тринадцать человек вместе со мной. Если у вас их окажется только двенадцать, значит, у одного из моих веселых собеседников вместо сердца – пламенный мотор. Но если их снова окажется четырнадцать, значит, либо где-то здесь прячется какой-то бандит или дезертир, либо у вас техника не в порядке. По крайней мере, ваша пунктирная линия – точно ошибка. Вряд ли кто-то из нас может быть беременным. Тут одни мужчины.

– Сейчас проверим. Вы ведь знаете, как сложно иногда бывает интерпретировать показания дисплеев...

Командующий говорил мягким, извиняющимся тоном, и это почему-то смутило Деррона больше, чем прямая отповедь. Оно означало, что его положение считают сейчас таким важным, что Сектор сделает все, что угодно, чтобы облегчить ему задачу.

Солдаты, расправившись со своим завтраком и опустошив фляжку Деррона, по большей части расположились всерьез побездельничать. Радд, кучер Винченто, повел своих животных на поиски пастбища. Выйдя за ворота следом за ним, Деррон увидел Винченто, расположившегося в сторонке со своим письменным прибором. Очень хорошо.

Вспомнив о своем вымышленном ездовом животном и багаже, Деррон напустил на себя унылое выражение и побрел по дороге в сторону разрушенного моста, оглядывая окрестные поля, словно бы ища пропавшую животину.

У обвалившейся опоры моста сидели двое монахов. Монахи откинули капюшоны, обнажив свои ничем не примечательные физиономии. Судя по их жестам и нескольким словам, донесшимся до Деррона, они обсуждали грядущее восстановление моста. Деррон знал, что через пару лет над рекой действительно поднимутся новые каменные арки. И эти арки будут стоять еще триста лет спустя, когда молодой выпускник исторического факультета приедет сюда отдыхать и будет бродить по здешним краям с любимой девушкой... Оба они будут с восторгом осматривать древний город и знаменитый собор Ойбогга... Река будет выглядеть совсем иначе – более мирной, и берега будут обсажены деревьями... А вот камни древней имперской дороги будут почти такими же, как сейчас...

– Да дарует тебе Господь хороший день, благородный господин! – вторгся в его размышления голос более коренастого из монахов.

Деррон был только рад, что его оторвали от невеселых мыслей.

– И вам доброго дня, преподобные братья. Что, вода до сих пор прибывает?

Более худощавый монах с ласковым лицом взвешивал в руках кусок камня, словно собираясь прямо сейчас взяться за восстановление моста.

– Нет, господин, вода спадает. Куда ведет тебя путь твоей жизни, вперед или назад?

Врать насчет убежавшего животного показалось сейчас по-чему-то неуместным.

– Вряд ли найдется человек, которому легко ответить на подобный вопрос.

Деррон был избавлен от дальнейших расспросов, так как оба монаха отвлеклись. Издалека появились человек семь-во-семь местных крестьян, они шлепали по грязи вдоль берега по направлению к обвалившемуся мосту. Шедший впереди гордо помахивал крупной серебристой рыбой, все еще дергавшейся.

Не дойдя нескольких шагов до дороги, крестьяне остановились. Несколько неохотно поклонились Деррону: он был одет недостаточно роскошно, чтобы внушать почтение, и к тому же крестьяне явились явно не к нему.

Человек, который нес рыбу, заговорил с монахом, поначалу тихо, но потом, когда прочие принялись его перебивать, повысил голос. Вскоре крестьяне перессорились по поводу того, кому говорить первым и кто должен вручить монаху рыбу. Они явились заключить сделку. Не согласятся ли преподобные братья принять самую крупную рыбу из свежего улова («От меня!», «Нет, от меня, преподобный брат, удочка-то моя была!»), а за это помолиться, чтобы Господь даровал хороший урожай?

Деррон отвернулся, чтобы не видеть разгоравшейся ссоры. Винченто сидел на том же месте, по-прежнему один. И тут в глаза Деррону бросилось величественное здание собора, озаренное солнцем.

Заостренный шпиль возносил позолоченный символ клина на двести шестьдесят футов над плоской вершиной холма. Камень башни и стен, арок и летящих контрфорсов был светло-серым и казался почти белым в лучах утреннего солнца. Деррон знал, что внутри цветные стекла восточной стены горят живым пламенем. Если уж хрупкий шпиль и непрочное стекло восстали из праха, значит, и онатоже должна быть жива... Онагде-то здесь, рядом, и он сможет найти ее!На какой-то миг воскресшая реальность пересилила любую логику. Вот сейчас онаокликнет его, он повернется и коснется ее...

Раздался всплеск. На лице коренастого монаха отражалось карикатурное выражение гнева, разочарования и удивления. Худощавый стоял, протянув руку к реке. Крупная рыба снова подпрыгнула, сверкнув чешуей. Видимо, свежий улов ускользнул...

...Коснется ее теплого, живого тела... Он, оказывается, успел забыть, как развевались на ветру ее волосы. Сейчас онавстала перед ним как живая, точно они расстались всего минуту назад...

Ноги Деррона сами понесли его по дороге, прочь от моста. Какая-то часть сознания добросовестно отметила, что Винченто по-прежнему сидит на солнце в одиночестве. Но Деррон не вернулся к монастырю. Впереди, на холме, вздымался могучий собор, и Деррон принялся взбираться по склону.

Брат Джованн по-прежнему печально смотрел на крестьян, хотя слова его были обращены к рыбе, плескавшейся в реке.

– Сестра Рыба, я отпустил тебя на волю не потому, что мы не нуждаемся в пище, а потому, чтобы ты могла благодарить Господа, который всем посылает то, что им нужно: удильщику – добычу, а рыбе – свободу. – Джованн печально покачал головой. – Мы, люди, так часто забываем благодарить Господа за то, что он ниспосылает нам, так часто вместо этого тратим время на то, чтобы выбиться вперед прочих!

Рыба по-прежнему билась на мелководье. Должно быть, она никак не могла прийти в себя – то ли от боли, то ли от того, что наглоталась воздуха.

Джованн поднял голову.

– Успокойся, сестра Рыба! Довольно! Живи в воде и дыши ею, а не воздухом! Благодари Господа тем путем, как это свойственно рыбам!

Плеск прекратился. Рябь и пену унесло вниз по течению.

Воцарилось молчание. Крестьяне вскинули руки в знаке клина и боязливо переглядывались. Похоже, им хотелось обратиться в бегство, но они не смели. Брат Сейл разинул рот и переводил бессмысленный, как у рыбы, взгляд с Джованна на реку и обратно.

Джованн отвел Сейла в сторонку и сказал ему:

– Я часок побуду в одиночестве, помолюсь Господу, чтобы он очистил меня от гнева и гордыни. А также о том, чтобы он даровал этим беднякам хороший урожай. Сделай и ты то же самое.

И медленно побрел по дороге обратно к монастырю. А брат Сейл остался стоять на дороге, растерянно глядя ему вслед.

Когда Деррон поднимался по горбатым ступеням, ведущим на холм, где стоял собор, иррациональное ощущение присутствия возлюбленной оставило его, сменившись горьким ощущением вечной и безвозвратной потери. Ему пришло в голову, что в настоящий момент ее гены рассеяны в хромосомах примерно двух тысяч предков. И ближе, чем теперь, ему к ней никогда не подойти. Прочная стена временных парадоксов не даст ему вернуться в дни ее жизни, в то время, о котором он думал как о своей юности.

Истина состоит в том, что он так и не простил ей ее смерти, того, что она погибла вместе с миллионами других беспомощных жертв, лишив его жизнь цели и смысла. Может быть, он так стремился в Ойбогг именно затем, чтобы попытаться наконец простить ее? «Ну так сделай же это! – сказал он себе. – Сделай все необходимое, чтобы покончить с этим сейчас, сегодня. Покончи с этим, чтобы наконец вновь обрести способность быть добрым к себе и к кому-то еще...»

Сейчас он поднялся уже выше уровня крыши монастыря. Обернувшись, Деррон увидел под собой всю долину. Она была залита водой и выглядела более дикой, чем помнил ее Деррон, и все-таки это была та самая долина. Он миновал саженец у поворота лестницы и внезапно осознал, что через три сотни лет это тоненькое деревцо превратится в могучего патриарха с корявым стволом и густой листвой, не пропускающей лучей полуденного солнца. Ведь они стояли вместе с ней под этим самым деревом, смотрели на долину и выбирали себе холм – Господи, вон же он, тот самый холм, – только сейчас на нем нет деревьев, – на котором они хотели когда-нибудь построить себе дом и растить там детей, они хотели завести двоих...

Деррон продолжал подниматься дальше. Он чувствовал, что если задержится здесь, то дальше идти уже не сможет, а ему было необходимо идти дальше. И вот наконец он увидел мощеную площадку перед входом в собор. Его память сохранила самый узор этой мостовой, на которой когда-то в будущем они будут стоять вдвоем... Если остановиться здесь и смотреть на эту зеленую изгородь и статуи на сером фасаде собора, можно поверить, что его юность и любовь все еще живы, а война и горе не более чем дурной сон...

Изгородь была такой же зеленой, как тогда – после дождя, под ярким весенним солнцем. Но ее голос не прозвучит здесь. Никогда больше он не прикоснется к ней, даже если простоит тут до тех пор, пока не упадет. И на миг Деррону подумалось, что сейчас он действительно упадет – упадет на колени и примется молиться или разрыдается, потому что осознать, что она действительно умерла и он больше никогда ее не увидит, было слишком тяжело. И все же необходимо.

Деррон знал, что не сможет принять это сразу, но главное – начать, и тогда он уже не отступит. Глаза застила какая-то пелена, но он не собирался плакать. Он собирался стоять здесь – и жить. Жить дальше.

Нет, это еще не все. Чтобы до конца смириться с потерей и обрести свободу, ему нужно еще зайти в храм, где они провели целое утро: Деррон помогал ей фотографировать витражи. Деррон вспомнил, как тогда высказал вслух пожелание, чтобы предполагаемый Творец Вселенной вышел и явился им в этом посвященном Ему храме. Молодой историк желал задать Ему несколько нелицеприятных вопросов. Вопросы касались того, что в мире чересчур много несправедливости.

Деревянная дверь была так же прочна, как и триста лет спустя. Деррон задумался, могла ли деревянная дверь прослужить триста лет. А, неважно. Он с трудом отворил ее. Скрип петель эхом разнесся под сводами. Вдруг Деррон вспомнил, что его деревянный посох остался в монастырской келье. Впрочем, это тоже неважно: нападение берсеркера ему не угрожает.

Он вошел и зашагал вдоль нефа. Главный неф был футов тридцать в ширину. Ряды колонн отделяли его от боковых нефов. Прочие измерения нефа были огромны: триста футов в длину, замковые камни арок – в ста футах над полом. Да, тут хватит места и Богу, и берсеркеру. В храме было множество укромных закоулков, где мог прятаться дезертир или беременная девица, чья жизненная линия сбивала с толку наблюдателей в Секторе.

В восточной стене полыхали витражи. Высокие арки еще не успели закоптиться столетним дымом свечей. Большая часть собора была построена при жизни последнего поколения. На самом деле, собор еще не был завершен: последняя война распугала строителей или заставила их взяться за оружие. Часть колонн и стен еще были загорожены строительными лесами. Местами свисали оставленные рабочими канаты и веревки, неподвижные в замкнутом пространстве, словно высеченные из камня. Забытые мастерки и отвесы медленно зарастали пылью.

Война не коснулась собора – солдаты не совались сюда то ли из почтения к святому месту, то ли из суеверного страха, то ли просто не было удобного случая. Даже витражи остались целыми. Только солнце касалось цветных стекол, заливая мягкий полумрак собора праздничным сиянием. Широкие ступени, ведущие в боковые приделы, и большая часть каменного пола были уложены не более ста лет назад, так что до сих пор оставались ровными, практически не истертыми. За три столетия они покроются впадинами и щербинами...

Когда Деррон приблизился к центру здания, к перекрестью нефа и трансепта, его внимание привлекло какое-то движение. Из бокового нефа показался монах. Голова его была покрыта капюшоном, в знак почтения к дому Господню.

Деррон остановился и вежливо кивнул.

– Преподобный брат... – почтительно произнес он. И только тут ему пришло в голову, как странно, что один из монахов, которых он оставил у моста, очутился в соборе раньше него. Вглядевшись, он увидел, что лицо под капюшоном – не совсем лицо. Фигура метнулась к Деррону, и фальшивая плоть на ее руках разошлась, обнажая стальные когти...

Худощавый монах медленно брел по дороге, ведущей от моста к монастырю, опустив голову. Он миновал ворота, и Винченто уже с облегчением подумал, что монах пройдет мимо, когда тот, видимо, в последний момент заметив ученого, остановился, подумал и свернул в его сторону.

Он остановился в паре шагов, смиренно улыбаясь.

– Винчент, да вознаградит тебя Господь за то, что ты снабдил пищей моего спутника и меня.

– Видит Бог, я нуждаюсь в Его милосердии! – коротко ответил Винченто. Должно быть, нищенствующий монах узнал его имя у Уилла или Радда. Как ни странно, ученого не оскорбило, что к нему столь фамильярно обратились по имени. Этот чумазый бродяга, как дитя, казалось, был выше всяких условностей.

Но Винченто оставался настороже. Вполне возможно, что этот монашек – агент Защитников.

Монах посмотрел на бумаги, разложенные перед Винченто, как будто перед ним была зияющая рана на теле друга.

– Скажи, Винчент, для чего ты тратишь свой разум и душу на все эти распри и диспуты? Ведь их исход в конечном счете совершенно не важен. Единственное, что важно, – это любовь Господня.

Сумасшедшая искренность этих невинных слов развеяла подозрения Винченто. Он только улыбнулся:

– Похоже, ты дал себе труд разузнать о моих делах. Но скажи, преподобный брат, понимаешь ли ты, в чем суть этих диспутов и почему я вообще их веду?

Монах отступил, брезгливо передернув плечами:

– Нет, не понимаю. И не хочу понимать. Мой путь – иной.

– Тогда, брат, прости меня, но мне кажется, что тебе не следует указывать мне, раз ты не понимаешь, в чем дело, и доказывать, что мои диспуты бесплодны.

Монах принял укор столь безропотно, что Винченто даже пожалел о своих словах. И на том их спор закончился. Если, конечно, это можно назвать спором: ведь Винченто одержал победу с легкостью вооруженного рыцаря, сбившего с ног ребенка.

Прежде чем уйти, монах вскинул руки благословляющим жестом и пробормотал несколько слов, обращенных не к Винченто. И тут же удалился – пошел дальше по дороге. Сперва поколебался, как бы раздумывая, не повернуть ли обратно, потом двинулся вперед. Винченто пришло в голову, что он снова выиграл спор и, быть может, упустил при этом что-то важное. Хотя что именно он упускает каждый раз в спорах, Винченто не знал. Он едва не окликнул монаха, повинуясь желанию заполнить разделяющую их пропасть. Но не окликнул. Ученый подумал, что на самом деле им нечего сказать друг другу.

Теперь, когда его отвлекли от унизительного занятия – составления отречения, – Винченто не хотелось браться за него снова. Он позвал Уилла, отдал ему прибор и бумаги и беспокойно зашагал вверх по склону холма, залитого солнечным светом.

Подумав о предстоящей встрече, Винченто решил, что это скорее всего ловушка, подстроенная Защитниками или, еще вероятнее, кем-то из его врагов, клириков или мирян, которые были бы только рады уличить его в каких-либо компрометирующих действиях накануне процесса. Ну что ж, пусть попробуют! Винченто раскроет их замысел, каков бы он ни был, прежде чем они успеют зайти достаточно далеко. Может, ему даже удастся обернуть дело в свою пользу. Винченто мог бояться людей, которые превосходят его могуществом, но умом он может потягаться с кем угодно!

Он не торопил свои старые ноги, давая им передышку после каждых двух-трех шагов, так что они успешно донесли его до вершины холма. Отдохнув на площадке перед собором, Винченто вошел через главный вход и плотно затворил за собой дверь. Ученый искренне надеялся, что тот, кто будет ждать его в соборе, позвал его не затем, чтобы просто выразить сочувствие. Сочувствующие в лучшем случае тайно радуются чужому несчастью, чувствуя себя равными – если не высшими – с тем, кого вроде бы пытаются утешить. Ну их к черту!

Винченто шагал по нефу. Закованное в камень пространство было достаточно объемным, чтобы создать ощущение простора. По обе стороны возвышались параллельные ряды колонн, поддерживающих свод. На расстоянии промежутки между колоннами зрительно уменьшались. В пятидесяти шагах ряды колонн казались уже сплошной стеной. Так что в какой бы точке зала ни находился человек, часть пространства все равно будет скрыта от его глаз – больше половины, если считать ответвления трансепта и боковые часовни.

Добравшись до назначенного места встречи, перекрестья нефа и трансепта, Винченто поднял голову, и глазам его открылось пространство центрального шпиля, почти в двести футов высотой. Пространство было все еще загромождено лесами, на которые взбирались по лестницам, установленным на хорах. На хоры же с нижнего этажа собора должна была вести лестница, устроенная где-нибудь в толще стены.

В этом храме, выстроенном в величественном старинном стиле, не было свисающих с потолка люстр и раскачивающих их сквозняков. Если бы во времена своей юности Винченто ходил в эту церковь, ему не удалось бы начать разрабатывать свою теорию маятника во время нудных субботних проповедей...

Откуда-то из вершины шпиля свешивался очень длинный канат. Винченто окинул его взглядом и подумал, что здесь все-таки есть хотя бы один маятник – по крайней мере, потенциальный. На конце каната висела тяжелая металлическая болванка – должно быть, весом с человека. Она была отведена в сторону и закреплена петлей у основания одной из четырех колонн, стоявших по углам перекрестья нефа и трансепта.

Когда все время водишь глазами вверх-вниз, вверх-вниз, так и голова закружиться может, особенно у пожилого человека. Винченто потер шею. Нет, мимо такого противоречия логике он пройти не в силах. Ну скажите на милость, зачем строителям храма понадобился этот царь-маятник?

Возможно, они использовали его, чтобы разбивать каменные стены? Нет, вряд ли. А если это просто отвес – зачем делать его таким тяжелым? Нескольких унций свинца было бы вполне достаточно...

Но, для чего бы они его ни предназначали, это был маятник. Весом каната можно пренебречь... Винченто потрогал натянутый канат пальцем, и тот завибрировал и качнулся. Массивная металлическая чушка принялась колыхаться, ныряя, точно корабль на якоре.

Колебания быстро угасли, и пространство собора вновь сделалось неподвижным. Канат с болванкой на конце застыл, подобно серым каменным колоннам. Корабль-маятник попал в штиль.

А ну-ка, поднять паруса! Повинуясь внезапному порыву, Винченто потянул за кончик веревки, удерживавшей груз. Узел развязался на удивление легко.

Металлическая болванка двинулась в путь – поначалу как бы с неохотой. И даже после того, как она немного разогналась, движение ее оставалось таким медлительным, что Винченто невольно вновь поднял глаза к темным глубинам шпиля. Неужели маятник движется так медленно из-за длины веревки?

За то время, пока груз в первый раз достиг середины, нижней точки своего колебания, можно было не торопясь сосчитать до четырех. Почти коснувшись пола, маятник плавным ускоряющимся движением миновал нижнюю точку и тут же начал вновь замедляться, так что, пока он достиг дальнего конца дуги, Винченто снова успел сосчитать до четырех. Там груз застыл – на какую-то неуловимую долю секунды, едва не коснувшись колонны в противоположном углу, – и двинулся в обратный путь.

Маятник величественно раскачивался на абсолютно прямом канате, описывая ровную дугу длиной около десяти ярдов. После первой полудюжины колебаний Винченто не заметил никаких признаков затухания. Должно быть, благодаря тяжести груза маятник может продолжать колебаться в течение нескольких часов или даже дней...

Стоп. В этом что-то есть... Винченто, прищурившись, проследил одно из колебаний маятника от начала до конца. Потом прислонился к колонне и, держа голову неподвижно, принялся наблюдать за ним. Прошло еще полдюжины колебаний...

Кстати, а зачем он, собственно, сюда пришел? Ах да, он вроде бы собирался с кем-то встретиться...

Но этот маятник... Винченто нахмурился, покачал головой и снова принялся следить за колебаниями. Потом начал озираться по сторонам. Он заметил одну вещь – но это еще надо проверить...

Неподалеку стояли несколько козел, оставленных рабочими. Винченто подтащил козлы поближе и установил их так, чтобы доска, положенная поперек их, находилась на конце дуги маятника, перпендикулярно ей. В нижней части болванки было что-то вроде шипа; для чего бы ни предназначался этот шип, он идеально подходил для целей Винченто. Ученый уложил вторую доску поверх первой и осторожно подправил все сооружение, так что теперь во время каждого колебания шип проходил в дюйме от верхней доски.

Можно сделать отметины на доске... Нет, он поступит иначе. Тут где-то был песок... Да, в корыте у входа в первый боковой придел. Песок достаточно отсырел за время дождей. Винченто принес несколько горстей и насыпал песок на верхнюю доску. Разложил его слоем дюйма в два, разровнял и в промежутке между двумя колебаниями подвинул верхнюю доску к краю дуги маятника.

«Эксперимент вполне чистый», – с удовлетворением подумал Винченто. Вернувшись в первый раз, шип оставил на песке легкую отметину. Потом маятник снова удалился, унеся с собой еще одну малую частицу вечности.

Винченто изо всех сил старался не моргать, следя за возвращением груза. Он затаил дыхание и впервые услышал призрачный шелест маятника.

Вернувшийся маятник оставил на песке еще одну отметину, вплотную к первой, но все же чуть смещенную. Потом снова удалился. Его торжественные, мерные колебания казались царственным биением пульса собора.

Шестнадцать секунд спустя на песке появилась новая отметина, снова чуть смещенная на то же расстояние, что вторая. Через три колебания дуга маятника сместилась уже на полпальца. Да, глаза Винченто его не обманули: дуга медленно, но верно смещалась по часовой стрелке.

Быть может, это явление вызвано тем, что канат медленно раскручивается? В таком случае скоро должно начаться смещение в обратную сторону или, по крайней мере, сменится амплитуда... Ученый снова поднял глаза к шпилю, забыв о ноющей шее.

Если будет возможность, надо будет где-нибудь еще устроить такой маятник и понаблюдать за ним на досуге. Да, если будет возможность... Даже если он будет здоров и сумеет избежать тюрьмы, это будет не так-то просто. Закрытые помещения такой высоты встречаются не так уж часто. В каком-нибудь еще большом храме или, может, в университете – впрочем, Винченто не собирался снисходить до сотрудничества с невеждами...

...Предположим, это загадочное смещение вызвано все же именно раскручиванием каната. Но нет, Винченто чувствовал, что дело не в этом – так же, как когда-то, после длительных наблюдений, он почувствовал уверенность, что Солнце неподвижно. В этом смещении по часовой стрелке было нечто слишком грандиозное, чтобы приписать его столь тривиальной причине.