355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Франтишек Пиларж » Остров тетушки Каролины » Текст книги (страница 2)
Остров тетушки Каролины
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 05:06

Текст книги "Остров тетушки Каролины"


Автор книги: Франтишек Пиларж



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

– Вот! – воскликнула тетушка, очевидно, приятно изумленная. Она сняла очки, протерла их кончиком платка и снова погрузилась в безбрежные водные пространства. – Вот, вот! – повторила она в задумчивости несколько раз. – Кто бы мог подумать…

Было заметно, что она чем-то взволнована. Но когда тетушка подняла голову, голос ее снова стал тверд, резок и не допускал возражений:

– Вацлав, позови Руженку!

По правде сказать, мамашу Паржизекову звать не требовалось. Она уже давно стояла в полуотворенных дверях, за спиной тетушки, и, многозначительно указывая себе на лоб, давала понять папаше Паржизеку, что она думает об удивительном визите тетушки: «Голубчик, угождай ей во всем! Не перечь, делай вид, что всему веришь!»

Тотчас же вся семья Паржизековых выстроилась перед тетушкой в ожидании дальнейших распоряжений. Но тетушка Каролина не отдала больше ни одного приказания. Предложения, которые она затем произнесла, были повествовательными. И если до сих пор кто-нибудь из членов семьи Паржизеков все еще мог втайне надеяться, что тетушкины дела не так плохи, как кажется, то теперь растаяли последние надежды. Она произнесла следующие знаменательные слова:

– Руженка, хорошо бы мне чего-нибудь поесть. Сегодня в половине четвертого я отправлюсь с Главного вокзала вот сюда!..

И, подняв пухлый указательный палец, тетушка Каролина решительно ткнула им в одну точку на лазурно-синей глади Тихого океана.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,
в которой выходят наружу некоторые достойные внимания обстоятельства, касающиеся наследства

Оставим теперь семейство Паржизеков и завернем не надолго на 34-ю авеню города Нью-Йорка. Но вовсе не потому, что мы жаждем на нее полюбоваться. Мы просто испытываем необходимость объяснить загадочное поведение тетушки Каролины, которое тесно связано именно с 34-й авеню. Здесь, на шестнадцатом этаже одного серого и неприветливого дома, прибита на двери скромная медная дощечка с надписью:

Неизвестно, выступали ли когда-нибудь мистеры Хейкок и Дудль в качестве адвокатов. Двери их конторы редко открываются. А если нечто подобное иногда и происходит, то через них проникают люди, внешность которых наводит на мысль, что такие клиенты не нуждаются в защите. Скорей наоборот. Все, что им нужно, – это с помощью мистеров Хейкока и Дудля обойти законы.

Поэтому, когда в одно майское утро двери вышеупомянутой конторы раскрылись и на пороге показался подозрительный рыжий мужчина с растительностью недельной давности на лице и в невероятно грязной матросской тельняшке под заплатанной курткой, мистеры Хейкок и Дудль не выразили ни малейшего удивления.

Вошедший снял кепку, с минуту помешкал и, не дождавшись приглашения присесть, незамедлительно приступил к делу.

– Я нашел бутылку, – сказал он отрывисто.

– О-о! – воскликнул мистер Дудль, а мистер Хейкок счел нужным повторить это междометие с вопросительной интонацией.

– Я нашел ее в море, – вытолкнул из себя после минутного размышления рыжий. – Она там плавала. Это было на четвертом градусе южной широты и сто семьдесят пятом градусе западной долготы…

– Где бутылка? – перебил его мистер Дудль.

– Ее у меня нет. А было в ней вот что.

И, порывшись в кармане, матрос извлек оттуда клочок бумаги, на которой заметны были явственные следы времени, сырости и человеческого любопытства. Оба адвоката кинулись к ней в одно и то же мгновение. Быстро пробежав глазами содержание документа, они переглянулись. Мистер Дудль незаметно подмигнул левым глазом, мистер Хейкок – правым. Затем они молча смерили взглядом рыжего.

– Вы состоите в родстве с мистером Арноштом Клапште? – спросил наконец строго мистер Дудль.

– Нет! Какой там!.. Я сроду его не видал! А бумажка что-нибудь да стоит, не так ли?

– Ничего не стоит, – проговорили мистеры Дудль и Хейкок удивительно дружно.

– Что же мне теперь делать?..

– Убираться к дьяволу, – любезно ответил мистер Дудль и открыл дверь. Мистер Хейкок вытолкнул рыжего моряка и захлопнул створки. Когда через минуту страшная ругань в коридоре стихла, оба мистера склонились над бумагой и принялись внимательно изучать ее текст. Вот он:

Я, Арношт Клапште, придворный капельмейстер его превосходительства президента республики Патагонии, следуя на шхуне «Фуэго» к берегам острова Бимхо, во время бури в открытом океане потерпел крушение; не имея надежды на спасение и находясь пока что в здравом уме и твердой памяти, изъявляю сим свою последнюю волю:

Единственной законной наследницей всего моего имущества назначаю девицу Каролину Паржизекову, проживающую в Глубочепах, в Чехословакии, ей принадлежат и моя последняя мысль в этом мире и мои горячие, преданные чувства, которые я питал к ней; я уношу их с собой в могилу такими же чистыми и непорочными, какими были они двадцать лет назад. Мое имущество, движимое и недвижимое, наследницей которого становится упомянутая девица Каролина Паржизекова, состоит по пунктам в следующем:

1 остров Бимхо,

13 хижин, костел и ясли,

46 людоедов (включая вождя),

4 кола сандалового дерева для пленников,

1 ежегодник «Кроликовод» (т. XVI),

1 королевские носилки,

1 пылесос (почти новый),

267 жемчужин на сумму 60000 фунтов стерлингов,

3 пары бумажных носков.

Единственным и обязательным условием получения наследства вышеупомянутой девицей Каролиной Паржизековой является личное вступление последней во владение перечисленным в моем завещании имуществом и забота ее о том, чтобы мои чернокожие подданные не потерпели ни духовного, ни материального ущерба после моего переселения в иной мир.

Сегодня я съел последний сухарь. Взор мой тщетно блуждает по необъятному горизонту. Вокруг только морская гладь. Прощай, дорогая Каролина! Если море выбросит на берег обломок шхуны, за который я цепляюсь, прошу тебя поставить на могиле…

На этом извлеченное из бутылки послание обрывалось. Остальные слова были размыты водой, и конца они не разобрали.

Взглянув друг на друга, мистеры Дудль и Хейкок воскликнули в один голос: «Шестьдесят тысяч фунтов!»

Затем они принялись рассуждать.

– Не может же она ехать одна, – сказал мистер Дудль.

– Ей нужен провожатый, – заявил мистер Хейкок.

– Человек, который бы о ней заботился…

– Помогал бы ей советами…

– Кто бы…

Обоим мистерам дело представлялось совершенно ясным. Шестьдесят тысяч фунтов – деньги немалые.

На другой день из Америки в Чехию полетела каблограмма, извещавшая тетушку Каролину, что она получила в наследство остров, куда, согласно последнему желанию Арношта Клапште, она должна приехать лично для вступления в права. В Триесте ее будет ждать представитель фирмы «Хейкок и Дудль», который возьмет на себя заботы о ее удобствах и безопасности. Прилагалась копия завещания, отличавшаяся от подлинника сущими пустяками: строчка, где говорилось о жемчужинах стоимостью в шестьдесят тысяч фунтов стерлингов, была опущена.

Неделей позже на отплывающий в Триест пароход поднялся элегантный мужчина, внешность которого внушала полное доверие. Имя этого мужчины было Арчибальд Фогг. Два господина, обладающие столь же респектабельной наружностью, усердно махали ему руками. Мистер Дудль кричал: «Я надеюсь, мистер Фогг, вы избавите мисс Паржизек от трудов, связанных с получением жемчужин!..»

К этим словам мистер Хейкок, который был очень набожным человеком, добавил взволнованным голосом: «Жемчуга толкают женщин на путь безнравственности. Арношт Клапште поручил нам охранять его нареченную. Наша святая обязанность уберечь ее от дьявольских коз ней. Вы поняли, мистер Фогг?»

Арчибальд Фогг все отлично понял; когда пароход отходил, на губах мистера Фогга играла насмешливая улыбка.

* * *

Каждый бы сказал, что на этом дело можно считать законченным. Но не тут-то было.

В то время как каблограмма летела в Глубочепы, Арчибальд Фогг плыл в Триест, а мистеры Дудль и Хейкок мечтали о жемчугах величиной с лесной орех, сердце рыжего матроса в тельняшке и заплатанной куртке, по имени Самуэль, все сильнее и сильнее распирала злость. В ту самую минуту, когда пароход с Арчибальдом Фоггом исчезал в туманной мгле, окутавшей нью-йоркскую пристань, Самуэль сидел на старом ящике на берегу, устремив задумчивый взор на статую Свободы. В его кармане позвякивали последние два цента, и поэтому созерцание величественной статуи не могло внушить ему возвышенных чувств, даже если бы он очень этого хотел.

Самуэль проклинал себя, что по легкомыслию лишился документа, стоящего, по всей очевидности, немалых денег. К счастью, Самуэль не принадлежал к тем людям, которые подолгу плачут над пролитым молоком. Правда, невелик капитал – два цента. Но в истории известны случаи, когда при помощи гораздо меньшей суммы предприимчивый человек находил путь к богатству. Нечто подобное Самуэль читал еще в школьной хрестоматии, только не очень этому верил. Но сейчас наступило время отбросить в сторону все сомнения.

Самуэль встал и направился к широкому мосту, стараясь не привлекать к себе внимание полицейского, подозрительный взгляд которого задержался на его заплатанной куртке. Вскоре Самуэль потерял из виду статую Свободы. Свернув в жилой квартал, где он чувствовал себя как дома, Самуэль купил в ближайшей лавчонке три лис тика бумаги и карандаш. По соседству с доками, под забором, нашелся укромный уголок; послюнив карандаш и приложив листок к забору, он принялся писать:

Я, Арношт Клапште, полковник армии его превосходительства президента республики Патагонии, потерпел во время бури крушение и, так как жить мне остается недолго, пишу свое последнее распоряжение: завещаю дорогой Каролине Паржизековой, живущей в Глубочепах, остров Бимхо со всем относящимся к нему имуществом, как-то:

2 дюжины негров,

1 кокосовая плантация,

1 место, богатое жемчужными раковинами,

1 склад гуано (примерно 40 тонн).

Честному человеку, нашедшему бутылку, будет уплачено из наследства пятьдесят долларов.

Господи, прими душу мою. Аминь.

Арношт Клапште (собственноручная подпись).

Как мы видим, текст завещания в известной степени уже подвергся искажению. Но Самуэль был убежден, что это только принесет пользу делу. Спустившись к воде, он окунул в нее бумажку и, посыпав ее затем землей, положил сушиться на солнышко. И в самом деле, бумажка стала теперь похожа на подлинное завещание.

Довольный результатом своих трудов, Самуэль изготовил еще два документа подобного же содержания и, так как день уже клонился к вечеру, стал искать места, где бы переночевать. Миновав отель «Ампир» с его двадцатью тремя этажами, восьмьюдесятью ванными комнатами и двадцатью четырьмя лифтами и отель «Крисби», где всего этого было только на три единицы меньше, он направил свои стопы на северо-восток, нырнул в лабиринт улочек и скоро остановился перед непривлекательным с виду домом с дверями, выкрашенными в оранжевый цвет. Надпись на дверях гласила, что здесь имеет свое местопребывание мистер Джошуа Кохен, духовный глава общины «Зловещие всадники Апокалипсиса».

Едва мистер Кохен пробежал глазами завещание Арношта Клапште, задержав свой взгляд на жемчужных раковинах, кокосовой плантации и складе гуано, глаза его заискрились. Он поспешно опустил их.

– Верно об этих бедненьких неграх никто не заботится, Самуэль, – проговорил мистер Кохен голосом полным участия. – Должно быть, они лишены духовных утешений. Им необходимо войти в лоно нашей церкви. Дайте сюда эту бумагу.

– Пятьдесят долларов, – отрезал Самуэль.

– Я велю вас арестовать, – сказал мистер Кохен. – Вы явный мошенник.

– Сорок долларов, – спустил цену Самуэль.

– Сорок центов, – сказал мистер Кохен.

– Тридцать долларов, – ответил Самуэль.

– Пятьдесят центов, – набавил мистер Кохен.

– Двадцать долларов, – упирался Самуэль.

Когда через полчаса Самуэль выходил из квартиры главы общины «Зловещие всадники Апокалипсиса», в кармане у него лежал доллар. А мистер Кохен, сидя в кресле, посматривал попеременно то на расписание пароходов, то на карту Тихого океана.

На другой день Самуэль явился с визитом к мистеру Мак-Эрону. С ним он водил знакомство еще в те незапамятные времена, когда куртка мистера Мак-Эрона была вся в заплатах, то есть до того, как ему удалось жениться на богатой вдове, муж которой торговал гуано. Когда спустя два часа Самуэль покидал контору этого делового человека, в кармане у него позвякивало еще шестьдесят центов. А так как Мак-Эрон был порядочной скотиной, то и эту скромную добычу Самуэль не считал проигрышем. Скорей наоборот.

На третий день Самуэлю не повезло. Вообразив себя владельцем заводов Форда, он, размечтавшись, толкнул в живот мужчину в мундире, который регулировал движение на углу 57-й авеню. Человек в мундире попробовал установить причины, побудившие Самуэля к этому по ступку. Самуэль же попытался спастись бегством. Так случилось, что ночь он провел в полицейском участке. Содержимое его карманов подверглось там тщательному осмотру, и завещание Арношта Клапште вскоре начало путешествовать по разным канцеляриям, пока, наконец, не очутилось на столе сенатора Уоррена.

Сенатор Уоррен всю свою жизнь посвятил борьбе за мир. «Атомные бомбы подлежат уничтожению, – провозгласил он, – а потому необходимо их сбросить где-нибудь, чтобы они взорвались…» Имея весьма смутное представление о странах, находящихся за пределами Соединенных Штатов, он решил, что эти в общем малоизвестные земли вполне подходят для осуществления его миротворческих замыслов.

Кипучая миротворческая деятельность сенатора Уоррена, к несчастью, плохо отражалась на его жене. Иногда ее начинала преследовать навязчивая мысль, что подобные же намерения могут возникнуть и у руководителей других государств. Вот почему, когда однажды вечером мистер Уоррен неосторожно показал ей завещание Арношта Клапште, она захлопала в ладоши и воскликнула: «Отдай мне этот остров, дорогой! Купи его для меня! Я уеду туда, он ведь далеко отсюда… А то мне здесь страшно! Элис говорила, что она тоже боится здесь оставаться…»

– Кто такая Элис? – подозрительно спросил мистер Уоррен.

У миссис Уоррен от негодования поднялись брови.

– Кто? Это агент нашего клуба. Клуба «Жрицы Афродиты».

Мистер Уоррен, смерив взглядом свою жену, весившую сто пятьдесят килограммов, осведомился:

– Сколько весит эта Элис?

– К сожалению, только сто сорок. Это самый низкий вес, допустимый для членов нашего клуба. Но во всем остальном она на уровне.

– О-о… – произнес мистер Уоррен.

– Ты купишь мне этот остров?

– Он не продается. Не хочешь ли ожерелье?

– Нет. Мне нужен остров. Чтобы всем нам туда уехать…

Миссис Уоррен не принадлежала к числу тех старомодных подруг жизни, которые, задумав добиться чего-нибудь от своих мужей, даром расточают нежности. Но она была твердо уверена, что, применив их как тактику, можно быстрей достигнуть желаемого результата. Просительно сложив ручки, она попробовала сесть к мужу на колени. Сенатор Уоррен вовремя заметил эту опасность и поторопился воскликнуть:

– Ты получишь остров!

– Но я не желаю видеть там эту женщину из Глубочеп! – решительно заявила миссис Уоррен. – Жрицы не потерпят в своей среде какую-то сухопарую нищенку. Напиши ей, пусть она не приезжает.

Так случилось, что в ту минуту, когда мистеры Арчибальд Фогг, Кохен и Мак-Эрон плыли к острову Бимхо – один из Триеста, другой через Сан-Франциско и Гавайи, третий по Панамскому каналу – и когда одиннадцать членов клуба «Жрицы Афродиты» спорили о том, какие туфли и пляжные пижамы взять с собой на остров, а в Бранике тетушка Каролина, окруженная своими близкими, склонилась над географическим атласом Махата, мистер Уоррен, обратившись к своему секретарю, сказал, слегка вздохнув:

– Пишите, мисс!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,
повествующая о том, как тетушка Каролина отправилась в путь к антиподам

– Так ты и взаправду собралась ехать в эту Патагонию, Каролина? – спросил папаша Паржизек, когда наконец все объяснилось и в здравом рассудке тетушки уже никто в семье не сомневался.

Тетушка Каролина закрыла школьный атлас Махата, спрятала в сумку завещание Арношта Клапште, вытерла последнюю слезу, скатившуюся во время чтения на ее румяное лицо, и, укоризненно взглянув на своего брата, произнесла с достоинством, подчеркивая каждое слово:

– Я еду на остров Бимхо, Вацлав, а вовсе не в какую-то Патагонию. Мне хочется, чтобы ты наконец это запомнил. Руженка, приготовь кофе! Франтик, налей Маничку свежей воды! А ты, Вацлав, позаботься о транспорте…

Тетушка Каролина повернулась, чтобы отдать следующее распоряжение, но в комнате больше никого не оказалось, и она снова принялась за вязанье носков.

Напоив Маничка, Франтик увидел, что они с тетушкой остались одни. Тишину нарушало лишь частое звяканье металлических вязальных спиц. Тетушка сидела за столом удивительно прямо, с ее пухлых рук свисал на колени длинный полосатый носок. Он был похож на радугу, раскинувшуюся по небесному своду после дождливого, ненастного дня. Франтик переводил изумленный взгляд с тетушки на носок и обратно. Его поражало не столько дикое сочетание красок, сколько тетушкино спокойствие. Подумайте только, сидит себе у стола, звякает спицами, будто ничего не произошло и не должно произойти, будто не ее через несколько часов помчит поезд к Альпам и Триесту, будто ей совсем не интересно, что скоро она поплывет по Суэцкому каналу, увидит накаленные солнцем дома Адена и райский остров Цейлон, укрепления Сингапура и берега Суматры, заросшие девственными лесами, а там наконец широко раскинутся перед ней синие дали Тихого океана. И все это ее ни чуточки не трогает…

Перед глазами Франтика опять встала девятнадцатая страница школьного географического атласа Махата. Великий, или Тихий океан!.. Нет, тут не только клочок печатной бумаги. Это часть необъятного, волшебного мира! Мира, полного волнующих голосов, красок, благоуханий, приключений, загадок – всего, о чем только можно мечтать.

Достаточно закрыть на минутку глаза и…

Франтик уже стоит на носу маленькой шхуны, устремив взгляд в сияющую даль, где словно прямо из океана поднимается группа стройных пальм. Полдень, воздух над водой искрится и вибрирует. Море, свободное и безбрежное, глубоко вздыхает под килем шхуны. Высокие, удивительно синие волны с тяжелым рокотом катятся одна за другой с востока на запад, их белые гребни неустанно и тихо шелестят. Волны подгоняют одна другую без конца, без передышки. А нос шхуны то поднимается, то опускается, стремясь вперед, за ними, туда, где из пучины вод встают стройные пальмы.

Внезапно вдалеке раздается приглушенный рев. Вид моря меняется. Точно набирая силы для наступления, волны ускоряют свой бег. Они рвутся прямо на остров, который уже настолько близко, что видны взлохмаченные кроны пальм, зеленым пламенем развевающиеся по ветру. Остров противится этому страшному напору волн. Он ощетинился двумя рядами черных утесов, напоминающих зубцы крепостной стены; они охраняют берег, такой низкий, что море могло бы затопить его первой грядой волн, если бы не зубцы этих прочных подводных укреплений… Волна за волной мчится к утесам и, обрушиваясь на них, разбивается в пыль. Атака не стихает… Море кипит, пенится, белые брызги взлетают к небесам. Море ведет битву с землей, битва эта длится века, не принося результатов. А за грохочущей полосой воды – атолл, тихий, спокойный, и прекрасный. Он круглый, как кольцо, хрупкий, словно крылышки мотылька. Внутри него под лучами полуденного солнца сверкает неподвижное изумрудное зеркало лагуны.

Шхуна сражается с волнами. Ведь есть только один узенький проход, и лишь через него, прорвавшись сквозь неистовство прибоя, можно попасть внутрь атолла. Стоит чуть-чуть отклониться в сторону – и шхуна превратится в щепки. Проход, что ведет в тихую заводь острова, так же узок, как путь к сердцам людей. Сейчас шхуна в разгаре борьбы со стихией. Несутся громкие приказы с капитанского мостика. Еще секунда – и нос шхуны попадает в струю прозрачной воды, бегущую стремительно, как горный поток. Мимо бортов шхуны проносится берег. Вот под носом шхуны что-то глухо зашумело, и она замерла в ослепительном сиянии дня.

Перегнувшись через борт, Франтик смотрит вниз, на дно лагуны. На глубине тридцати метров изумительно четко видна подводная жизнь. Дно покрывает бархатный ковер топазовых, оранжевых, темно-фиолетовых, розовых водорослей, анемонов, кораллов; там и тут разбросаны причудливые раковины; пурпурные рыбы с веерообразными в сине-желтых полосах плавниками скользят в прозрачной воде, под ними шевелятся удивленные раки-отшельники и взъерошенные тела коричнево-бурых морских звезд. Вот под бортом шхуны тенью промелькнула какая-то большая серебристая рыба; вода взволновалась, словно тысячи ослепительных молний прорезали глубину, и она закипела золотом и пурпуром. И снова спокойна лагуна в первозданной неподвижной прозрачности, подобная зеркалу, в которое смотрятся небо и пальмовые кроны несказанной красоты. А когда посмотришь перед собой, видишь лишь узкую янтарно-желтую полосу песка, правильным кольцом замыкающую со всех сторон этот удивительный мир. Где-то над ним в бездонной глубине небес единственное причудливой формы облако отбрасывает свою розовую тень на синеву безбрежных просторов.

Атолл…

Франтик открыл глаза. Не лагуна была перед ним, а облезлая доска кухонного стола. Не розовое облако, а тетушка Каролина. Судя по выражению тетушкиного лица, мысли ее далеки от пассатов, лагун, атоллов, шхун и тому подобных вещей. Она преспокойно сидит на стуле, ловко перебирает пальцами спицы, из-под которых сползает вниз полосатый носок, похожий на ленивого змея.

* * *

– Тетушка!

– Что тебе, Франтик?

Как мы видели, Франтик грезил наяву. А теперь, решившись убедить тетушку Каролину в том, что мир полон удивительных чудес и неожиданностей и она должна сгорать от нетерпения узнать их, быть готовой мужественно вынести все испытания, а не сидеть равнодушно у стола, он вдруг понял, что начать этот разговор не так-то просто. Будь это, к примеру, соседский десятилетний Пепик Паздера, он в два счета соблазнил бы его романтикой Южных морей. Но дело касалось тетушки Каролины, и Франтик чувствовал, что здесь он столкнется с трудностями. Вопросительный взгляд тетушки был обращен к нему уже продолжительное время, и ничего больше не оставалось, как смущенно выдавить из себя:

– Тетушка, зачем вам столько носков?..

– Зачем? Шерстяные носки – полезная вещь, мальчик, – спокойно и веско ответила тетушка. – Они всегда пригодятся. Я начала их вязать двадцать лет тому назад, когда мой дорогой Арношт отправился бродить по белу свету. Ведь он мог в один прекрасный день вернуться, и тогда носки ему бы понадобились. Как видишь, Франтик, я была права. Если бы я находилась рядом с ним, они бы пришлись ему кстати. Разве ты не помнишь – в завещании написано, что у него, бедняжки, было всего-навсего три пары носков, да и то бумажных!

Тетушка прослезилась и, шмыгнув носом, прибавила:

– Теперь-то они ему больше не нужны. Ну, пускай неграм пойдут.

– Неграм? Ой, тетя, они ведь не носят носков!

– Не носят? Ну ладно. Начнут носить. В завещании сказано, что я должна заботиться о душе и о теле этих добрых людей. Я вот что тебе скажу, Франтик: когда у человека ноги в тепле, он совсем по-другому себя чувствует. У него сразу на сердце веселее становится. Помню, как-то в костеле начали у меня зябнуть ноги. Мне стыдно тебе признаться, но я из-за этого даже молиться не могла. Все время думала о своих ногах. И так что ни возьми, Франтик. Хоть я женщина и необразованная, но скажу, что все мы люди грешные. Нам нужны удобства. Таков уж человек.

Франтик легонько вздохнул. Он видел, что разговор на подобную тему может увести его в сторону от первоначального намерения – рассказать тетушке, какие приключения случаются в жизни.

– Как же так, – продолжал он, – ведь там все время жарко и ноги никогда не зябнут. А когда люди хотят есть, то рвут бананы. И в бога негры не верят.

Это были сильные аргументы, но на тетушку они не произвели впечатления. Прервав вязанье, она снисходительно взглянула на своего племянника и спокойно сказала:

– Так они во что-нибудь другое верят. Это не так важно. Я знала в Глубочепах одну женщину, по фамилии Шпанигелькова, она молилась младенцу Иисусу. Купила его фигурку и все кутала в разные лоскутки, чтобы он не замерз. Рядом с ней жила Юрашкова, так она из зависти тоже купила себе младенца Иисуса, только наряжала его в парчу. Одно время нельзя было достать картошки – это когда война была, – так они обе молились своим младенцам Иисусам и просили их помочь горю. Пани Шпанигельковой и взаправду удалось разыскать картошку. «Ну и дура же я! – сокрушалась пани Юрашкова, когда узнала об этом. – У людей вон младенец Иисус в ситце ходит – и то помогает достать картошки, а я ряжу своего в парчу – и мне ничего!» С тех пор она перестала молиться младенцу Иисусу, продала фигурку и начала молиться деве Марии. Как видишь, Франтик, человек всегда должен во что-нибудь верить. Что до меня, то я, пожалуй, верю в человека. Если человек справедлив, если у него доброе сердце, если он не лжет, не скопидомничает – это великое дело, на такого человека каждый может положиться. Я всего лишь простая женщина, но в людях никогда не ошибаюсь. И в этих неграх тоже не ошибусь. Может, мы с ними лучше поймем друг друга, чем с пани Юрашковой, которая сначала младенца Иисуса наряжала в парчу, а потом взяла да и продала.

Франтик опять вздохнул. Право, трудно было остановить тетушку, если уж она решила высказать все, что думает. Даже его замечание, что негры на острове Бимхо все поголовно людоеды, не вывело ее из равновесия.

– Людоеды!.. – воскликнула она с презрением, а затем, подсчитав петли на изумрудной полоске носка и убедившись, что пора спускать, добавила: – Признаться, Франтик, я еще ни разу в жизни не встречалась с людоедами. Но здравый смысл говорит мне, что людоед сначала убивает врага, а потом уж его съедает. У нас тоже нередко случается, что человек убивает человека, только, правда, не ест его. Хотелось бы знать, чем же это лучше – ведь и в том и в другом случае кто-то кого-то убивает. А разве не это самое главное? Я хоть и не читаю газет, но знаю – у нас за эти войны столько людей поубивали, что просто позор. Бедняги-людоеды наверняка не могут убить так много, если они должны обязательно съесть свою жертву. Кабы на то моя воля, я бы приказала, чтобы на войне обе враждующие стороны поедали всех своих убитых врагов. Будь спокоен, Франтик, они бы живо унялись. Ведь белые люди предпочитают печеного карпа, блинчики и свинину с капустой…

Тетушка опять пересчитала петли и, довольная тем, что дело идет успешно, добавила с удовлетворением:

– И потом надо же чем-нибудь питаться, Франтик. Если бы, например, людоеды отведали кекса, они наверняка перестали бы есть миссионеров. Я везу с собой форму для кекса и рецепт, доставшийся мне от бабушки. Думаю, мое угощение придется им по вкусу. Кусок кекса и стакан хорошего кофе…

– Ой, тетенька, – Франтику наконец удалось прервать поток тетушкиного красноречия, – людоеды понятия не имеют о кофе. Его пьют только цивилизованные люди.

– Да что ты! – воскликнула тетушка Каролина, на сей раз по-настоящему возмущенная. – Как это не пьют кофе? Ну, если так…

Она отложила вязанье, открыла сумку и, вытащив оттуда кошелек, строго приказала:

– Беги к Шрайерам на Браницкую и купи три килограмма самого лучшего кофе, какой только у них найдется. Цивилизация тут ни при чем, это просто вкусно. Понял?

Было ясно, что тетушка закончила интервью о неграх, людоедах, носках, войнах, кексе и боге и что ей нужно повиноваться. Франтик переминался с ноги на ногу, ему горько было расставаться с надеждой, что в тетушке Каролине сохранилась частица авантюристического духа рода Паржизеков, достойно представленного дядей Бонифацием, но все же помчался в лавку.

– Цивилизация… – тихо повторила тетушка Каролина после его ухода и с сокрушением покачала головой. – Цивилизация… Как подумаешь, что пани Кнедльгансова, моя соседка, круглый год ходит с грязной шеей, а за день небось два литра кофе выпивает…

* * *

Было два часа пополудни, и запах свинины начал уже выветриваться из кухни, когда наконец наступил торжественный и волнующий миг прощания.

– Я не хочу, чтобы меня кто-нибудь провожал на вокзал, – заявила сразу же после обеда тетушка Каролина. – Можно подумать, я больше никогда не вернусь. Да и шуму будет много, а я этого не желаю. Никто не должен знать, что я получила в наследство остров и еду туда. Меня отвезет пан Вотруба, у него шестиместный автомобиль; чемоданы, которые там не поместятся, можно положить на крышу. Мы простимся здесь. Не плачь, Руженка! Франтик, не шмыгай носом? А ты, Вацлав, не строй из себя мученика! Где Маничек?

Все было готово. Огромная гора чемоданов возвышалась на дворе, на самом верху в клетке весело щебетал Маничек с туго набитым зобом.

Тетушка должна была уехать в пятнадцать тридцать с Главного вокзала; она решила прежде всего направиться пассажирским поездом – в Будейовице, чтобы проститься со своей единственной подругой, которую она не видела уже целых двадцать лет. Эта подруга вышла замуж за художника-графика и каждый год приносила своему супругу двойню. В Будейовице тетушка сядет в международный вагон, который благополучно доставит ее в Триест, где в отеле «Виктор-Эммануил» ее будет ожидать мистер Фогг.

План был ясен, все понимали, что тетушка от него не отступит, а потому и не думали ей возражать.

По очереди обняли тетушку Каролину и Паржизек-отец, и пани Паржизекова, и, преодолев некоторые трудности, Паржизек-сын.

– Возьмите меня с собой, тетя! – прошептал Франтик, как только высвободился из жарких и могучих тетушкиных объятий.

Тетушка Каролина посмотрела на племянника со снисходительностью опытного путешественника и ответила:

– Брось думать об этом, мальчик! Коли человек так далеко отправляется, он должен хоть немножко разбираться в географии. А для этого ты слишком мал.

У Франтика зачесался язык, и он чуть было не сказал, что во сто раз лучше тетушки знает географию: она и понятия не имеет, как выглядит шхуна, что такое пассаты, и думает, будто в Полинезии живут негры, – но сдержался и не произнес этих кичливых слов. Франтик любил тетушку, и это заставило его промолчать. Грустный стоял он на крыльце и наблюдал, как стремительно развиваются события.

Вот подъезжает пан Вотруба в своей огромной старомодной машине и открывает обе дверцы. Постепенно весь багаж, включая и клетку с Маничком, исчезает внутри; последней погружается в машину тетушка Каролина, при этом кузов машины с угрожающим скрипом оседает на добрых пять футов.

Из выхлопной трубы вырвалась струя синего едкого дыма, несколько раз там трахнуло так сильно, что стекла задрожали, в окошке показалась мощная рука тетушки, машущая платком, машина подпрыгнула и в облаках пыли и дыма понеслась по тополевой аллее в сторону Праги.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю