Текст книги "Герман Геринг. Второй человек Третьего рейха"

Автор книги: Франсуа Керсоди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 50 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]

Шведский посредник, не смыкавший глаз уже тридцать шесть часов подряд, вылетел в семь часов вечера того же дня из аэропорта Хестон[282]282
  По соображениям секретности немецкий самолет был перегнан во второй половине дня в аэропорт «Хестон», менее загруженный, чем «Кройдон».


[Закрыть]. В 23 часа он приземлился в Темпельхофе, где его ждала военная машина, которая на бешеной скорости повезла его во дворец на Лейпцигерплац. Менее чем через четверть часа он уже встретился с маршалом и передал ему ответ британцев. Слушая Далеруса, Геринг хмурился, однако после некоторых пояснений он сказал, что «прекрасно понимает позицию британцев, но сомневается в том, что Гитлер тоже поймет их правильно». Для верного паладина фюрера это явно было важнее всего, и он немедленно отправился в рейхсканцелярию, по пути высадив Далеруса у гостиницы. Но в ту ночь неутомимому шведскому «курьеру» удалось поспать не больше, чем до того: в половине второго ночи Геринг позвонил ему и сообщил, что в целом канцлер удовлетворен. И добавил, что «примет английскую позицию», если официальный ответ, который завтра привезет Гендерсон, будет основан на ней.

Геринг остался доволен, Далерус – в еще большей степени. Он в начале третьего ночи разбудил советника британского посольства сэра Джорджа Огильви Форбса, вкратце обрисовал ему положение дел и попросил его немедленно отправить в Форин-офис телеграмму о положительной реакции Гитлера, чтобы послу Гендерсону были даны соответствующие указания. Лишь в половине шестого утра 28 августа Далерус смог вернуться в свою гостиницу. Но он вскоре покинул ее и отправился в Вильд-парк-Ведер, неподалеку от Потсдама, где на железнодорожной ветке посреди буковой рощи стоял полевой штаб люфтваффе – специально оборудованный поезд. «Геринг был в прекрасном настроении, – написал позже Далерус. – Он немедленно принял меня, хотя на нем была лишь зеленая пижама с украшенной драгоценными камнями пряжкой на поясе. Уперев руки в бока, он некоторое время глядел на меня, потом засмеялся и сказал: “Сегодня ночью вам поспать так и не удалось. Вы ушли из посольства в половине шестого!”[283]283
  Это замечание, а также продолжение разговора ясно показывает, что Геринг был в курсе того, что происходило в посольстве Великобритании.


[Закрыть] Он спросил, успел ли я позавтракать, и, получив отрицательный ответ, поинтересовался, когда я нахожу время, чтобы поесть и выспаться». Пока Геринг переодевался, его утренний посетитель успел поговорить с непосредственными подчиненными маршала – Мильхом, Удетом, Ешоннеком, Гёрнертом и Боденшацем. «Они были очень заинтересованы моими переговорами, – вспоминал Далерус. – Казалось, что все они согласны с тем, что войны следовало избежать».

Все так и было, но они ничего не посмели сказать, а их шеф большей частью лишь вторил своему хозяину. Сменивший украшенную бриллиантами зеленую пижаму на увешанный наградами белый мундир, маршал был явно доволен тем, что на сей раз мог салютовать саблей и размахивать оливковой ветвью. Благодаря своим дипломатическим способностям и своему ценному посреднику он надеялся добиться пассивности, то есть по сути пособничества британских властей[284]284
  А главное, показать, что он был способен достигнуть еще больших успехов, чем его соперник Риббентроп, вернувшийся из Москвы триумфатором за четыре дня до этого…


[Закрыть], пока вермахт будет окончательно решать польский вопрос. С детской радостью Геринг показал Далерусу свои карты, где были обозначены исходные позиции немецких войск вдоль восточных границ рейха. Но при этом не посчитал нужным сообщить, что фюрер только что назначил дату начала боевых действий: 1 сентября…

Вернувшись в Берлин, Далерус направился в посольство Швеции, чтобы проинформировать посла Арвида Рикерта о своих действиях: это было самое меньшее, что мог сделать шведский гражданин, исполнивший столь необычную роль на международной арене. После этого он вернулся в посольство Великобритании, где уже приступили к переводу на немецкий язык английской ноты, которую вечером должен был вручить рейхсканцлеру посол Гендерсон. В четверть второго ночи 29 августа Далерусу позвонил один из адъютантов Геринга: маршал передавал шведскому другу, что ответом англичан «в высшей степени удовлетворен и есть надежда, что угроза войны миновала», и просил его прибыть к нему в 10 часов 50 минут утра. Это было венцом отчаянных усилий, продлившихся пять дней и четыре ночи. Казалось, мир был спасен.

Итак, 29 августа около 11 часов Далерус снова прибыл на Лейпцигерплац, где встретился с сиявшим от радости Герингом. Позже он рассказал: «Забыв все правила протокола, Геринг бросился ко мне, горячо пожал мне руку и воскликнул: “Будет мир! Мы сохранили мир!” Он теперь полагал, что лед растаял, что проблемы с Польшей не повлияют на перспективы заключения соглашения между Англией и Германией». Именно в это готовы были поверить и британцы, мечтавшие, чтобы польское дело было закрыто… Во второй половине дня Далерус вернулся в посольство Великобритании, где царила столь же оптимистичная обстановка. Но там он впервые встретился с послом Гендерсоном, который уже накопил опыт общения с нацистами и теперь совсем не разделял всеобщего энтузиазма. «Гендерсон сказал, – вспоминал Далерус, – что слову Гитлера нельзя верить ни в коем случае. […] Тогда я спросил его, как он относится к Герингу. Он ответил, что не видит разницы между ним и Гитлером, Риббентропом и всеми остальными членами немецкого руководства. Он также полагал, что с Герингом надо вести себя крайне осмотрительно. Он сказал, что следует внимательно следить за его поступками и трезво относиться к его словам. Когда я спросил его прямо, обманывал ли его уже Геринг, Гендерсон без раздумий категорично ответил: “Бессчетное число раз”». Продолжение разговора оказалось столь же неутешительно. «Гендерсон признался мне, – рассказывал Далерус, – что вечером должен снова увидеться с Гитлером, чтобы получить от него ответ на британскую ноту. И что, хотя с оптимизмом расценивает результаты последней встречи с Гитлером, не может подавить в себе сильное недоверие и некое неприятное ощущение при мысли о предстоящей встрече».

Это было очень показательное ощущение: в 19 часов 15 минут Гендерсон вновь оказался в рейхсканцелярии, и там Гитлер вручил ему ответ на британскую ноту. Он начинался с уже привычного изложения необходимости возвращения Германии Данцига и «польского коридора», а дальше говорилось, что Германия не может более разделять точку зрения Англии о достижении решения путем прямых переговоров с Польшей, тем не менее – «исключительно» для того, чтобы не портить отношения с английским правительством, и в интересах англо-германской дружбы – готова «принять предложение Англии и вступить в прямые переговоры» с Польшей. «Я внимательно читал ноту, – вспоминал Гендерсон, – а в это время Гитлер и Риббентроп наблюдали за мной. […] Я не сделал ни одного комментария, пока не дошел до последнего параграфа, где говорилось следующее: “Правительство Германии охотно принимает предложение правительства Британии о посредничестве в организации приезда в Берлин польского представителя, наделенного полномочиями. Оно рассчитывает, что это лицо прибудет в среду, 30 августа 1939 года”[285]285
  Позже стало известно, что этот пункт сформулировал Риббентроп, но столь короткие сроки были вызваны военными причинами: Верховное главнокомандование вермахта настаивало на том, чтобы нападение на Польшу началось не позднее 2 сентября, поскольку потом могли сложиться неблагоприятные метеоусловия для действий люфтваффе.


[Закрыть]. Я сказал его превосходительству, что это походит на ультиматум, но Гитлер и Риббентроп стали упорно это отрицать». Это походило на повторение Берхтесгаденского ультиматума и Годесбергского меморандума. Так оно и было на самом деле, а Гитлер явно делал упор на участии британцев в его прямых переговорах с поляками, которым намеревался оказать точно такой же прием, как за год до этого австрийскому канцлеру Шушнигу и президенту Чехословакии Гахе! Осознав это, посол Гендерсон «бурно возражал», и конец встречи превратился в бескомпромиссную дискуссию…

И снова завертелась все та же карусель: поздно ночью 29 августа Геринг пригласил Далеруса к себе домой и рассказал ему о «неблагоприятном течении» только что закончившейся встречи Гитлера и Риббентропа с Гендерсоном, хотя немецкие предложения считал очень разумными: в них выражалась просьба немедленно организовать приезд польского полномочного представителя ради скорейшего урегулирования вопроса. Однако поляки повели себя высокомерно, поскольку у них есть гарантии Лондона. Кстати, поляки только что убили пятерых немцев, которые попытались перебежать в рейх. А это совершенно неприемлемо. Поэтому вермахт готов образумить поляков… Помахав кнутом, Геринг показал пряник: несмотря на «нетерпимые провокации», сказал он, фюрер намерен на следующий день сделать полякам великодушные предложения, по которым к Германии отойдет Данциг, а будущее коридора определится путем плебисцита «под международным контролем». Когда Далерус спросил, на каких территориях будет проводиться плебисцит, Геринг вырвал страницу из старого атласа и красным карандашом обвел на ней «немецкую» и «польскую» зоны. Результат поразил Далеруса: огромный кусок польской территории между Померанией и Силезией отошел Германии, а Польша оказывалась в огромных тисках, простиравшихся от Карпат до литовской границы. В конце беседы Геринг попросил Далеруса снова отправиться в Лондон и проинформировать британские власти о том, что фюрер разрабатывает самые великодушные предложения в отношении Польши. И в 2 часа ночи 30 августа собеседники расстались.

Не знавшего усталости Далеруса спустя три часа отвезли на военный аэродром и посадили в «Юнкерс-52», который сразу же вылетел в направлении Лондона. Когда Далерус приземлился в Хестоне в 9 часов 20 минут, его тайно доставили в Форин-офис; там шведа принял сэр Александр Кадоган, который сопроводил «курьера» на Даунинг-стрит. Далерус показал Чемберлену, Галифаксу и сэру Горасу Вильсону страницу из атласа с обозначенными красным карандашом новыми границами и рассказал о «великодушном предложении», которое намеревался сделать Гитлер полякам. Несмотря на явную схожесть этого предложения с требованиями, которые Гитлер выдвигал раньше, начиная с Годесберга и до Мюнхена, на явную подозрительность такого акта, британские руководители остались пленниками своей политики умиротворения. Лорд Галифакс во второй половине дня отправил телеграмму в Варшаву с просьбой к польскому правительству воздержаться от всяких притеснений немецкого меньшинства населения и от любой провокации в отношении Германии. Больше того, он затем поручил своему послу сообщить полковнику Беку: британское правительство верит в то, что он готов начать прямые переговоры с Германией. Опасаясь, очевидно, падения своего авторитета в глазах сограждан, британские министры в разговоре с Далерусом выразили надежду на то, что германо-польские переговоры пройдут вне пределов Германии, желательно в какой-нибудь нейтральной стране. Не мог ли он добиться этого от своего высокопоставленного друга Германа Геринга? «После этого, – вспоминал Далерус, – я позвонил Герингу и предложил, чтобы представители Польши и Германии встретились за пределами Германии. Геринг разозлился и сухо ответил: “Какая глупость! Переговоры должны пройти в Берлине, потому что здесь находится канцлер. Я не понимаю, что может помешать полякам прислать полномочных представителей в Берлин”». Оставалось лишь согласиться с этим, и в 19 часов Далерус отправился в обратный путь…

Уже привыкнув к ночным бдениям, шведский дипломат-любитель приземлился на аэродроме в Темпельхофе около 23 часов. После некоторого ожидания его повезли в полевой штаб Геринга в Вильдпарк-Вердер, куда он прибыл в половине первого ночи 30 августа. Доложив маршалу о желании британских политиков, явно готовых на все, лишь бы избежать войны, решить польскую проблему, Далерус услышал от улыбающегося Геринга, что фюрер только что через Риббентропа вручил Гендерсону «демократичные, справедливые и вполне реалистичные» предложения относительно Польши.

Так и было: в полночь Гендерсон доставил Риббентропу в Рейхсминистерство иностранных дел ответ – весьма миролюбивый – британских властей и пожелал ознакомиться с содержанием последних предложений, которые фюрер намеревался сделать полякам. Но британского посла ожидал очень плохой прием. Вот как он об этом вспоминал: «В ту ночь Риббентроп повел себя по отношению ко мне откровенно враждебно, и это чувство перерастало в ненависть каждый раз, когда я переходил к очередному пункту. Он все время поднимался со стула и спрашивал, есть ли у меня еще что-нибудь, а я каждый раз отвечал, что есть. […] Когда я закончил, Риббентроп, едва взглянув на ответ британского правительства, стал зачитывать предложения Германии. Читал он по-немецки, очень быстро, невнятно произнося слова. Тон его был раздраженным. Из шестнадцати пунктов я уловил содержание только шести, но совершенно невозможно гарантировать точность восприятия без тщательного изучения самого текста. Когда он закончил чтение, я попросил разрешения взглянуть на текст. Риббентроп категорически отказал, презрительным жестом швырнул текст на стол и сказал, что теперь предложения устарели, так как польский эмиссар не прибыл до полуночи».

Это было явно хорошо рассчитанное оскорбление со стороны человека, желавшего войны и опасавшегося, что британское посредничество может лишить его этого удовольствия. Около 2 часов ночи Далерус позвонил в посольство Великобритании из салона Геринга в полевом штабе люфтваффе, желая узнать о результатах визита Гендерсона. Расстроенный тем, что Риббентроп «зачитывал» пункты предложений так быстро и невнятно, что Гендерсон практически ничего не смог понять, а сам текст документа не попал ему в руки, Далерус повернулся к развалившемуся на софе Герингу и произнес: «Если вы действительно хотите достичь соглашения с Великобританией, […] вы должны немедленно исправить ошибку Риббентропа, сделав так, чтобы посольство Великобритании смогло ознакомить поляков с предложениями Германии». Потом прибавил, что нельзя вести себя подобным образом с послом «такой империи, как Великобритания». Геринг смутился. Он встал и принялся нервно расхаживать по салону. Далерус предложил фельдмаршалу, у которого имелся экземпляр предложений Гитлера, такой выход: он позвонит в британское посольство Форбсу[286]286
  Имеется в виду сэр Огильви Форбс, советник британского посольства.


[Закрыть] и продиктует пункты. Геринг снова начал ходить из стороны в сторону, явно раздумывая над тем, стоило ли так рисковать, ведь Гитлер запретил предавать огласке эту информацию. Потом вдруг остановился, посмотрел на шведского предпринимателя и сказал: «Ответственность беру на себя. Можете ему позвонить». «Геринг дал мне копию предложений Гитлера, – писал Далерус, – я позвонил Форбсу и зачитал пункты. […] Форбс попросил меня читать медленнее, но когда я выполнил его просьбу, Геринг занервничал и попросил читать быстрее. Ситуация была весьма затруднительной».

Особенно затруднительной она оказалась для фельдмаршала: он знал, что тайная личная разведслужба Риббентропа могла сообщить ему об этом звонке. Но Геринг не знал, было ли намеренное оскорбление посла Гендерсона личной инициативой Риббентропа или же тот пошел на это по приказу Гитлера. В первом случае Герман Геринг мог выступить спасителем соглашения с Англией и наконец отодвинуть Риббентропа в сторону. Но во втором случае он мог навлечь на себя сильное неудовольствие повелителя… Именно это и заставило его глубоко задуматься, но когда в 2 часа 30 минут 31 августа Далерус выразил желание вернуться в Берлин, Геринг поспешил отговорить его от этого, сказав, что гостю непременно надо выспаться. Так что шведу Биргеру Далерусу, занимавшему нейтральную позицию, остаток ночи пришлось провести в спальном купе штаба военно-воздушных сил германского рейха…

Тридцать первое августа 1939 года стало днем упущенных возможностей: в 11 часов утра советник британского посольства Огильви Форбс явился в посольство Польши и вручил послу Липскому, уже начавшему подготовку своего ведомства к отъезду, текст германских предложений из шестнадцати пунктов, продиктованных ему ночью Далерусом. Но для Липского он не представлял интереса: он не получил полномочий на проведение «прямых переговоров», он не верил ни единому немецкому предложению и был уверен в том, что в случае начала войны польские войска очень скоро вступят в Берлин! А тем временем Геринг занимался вывозом предметов искусства из своего дворца. Но тем не менее он пригласил посла Гендерсона к себе в 17 часов[287]287
  Естественно, предварительно он заручился разрешением на это Гитлера.


[Закрыть]. «Он говорил часа два, – вспоминал Гендерсон, – о совершенных поляками преступлениях, о желании Гитлера и своем стремлении установить дружественные отношения со всем миром вообще и с Англией в частности. Разговор ни к чему не привел, […] и у меня сложилось впечатление, что эта встреча с Герингом – последняя и отчаянная его попытка отделить Великобританию от Польши».

Именно так и было на самом деле, и Геринг для этого не жалел сил: он показал Гендерсону копию телеграммы, отправленной Варшавой своему послу в Берлине, чтобы показать, что поляки не имели ни малейшего желания вести переговоры[288]288
  Телеграмму, несомненно, перехватил «Центр исследований Германа Геринга». С 1933 года эта служба сильно разрослась, что потребовало переезда в более просторное помещение в блоке домов Шиллерколоннада в Шарлоттенбурге, штат вырос до 1000 сотрудников. К 1939 году «институт» расшифровывал основную часть сообщений, поступающих из-за границы.


[Закрыть]. Он в ярких красках обрисовал все ужасы англо-германской войны. «Я буду вынужден отдать приказ о бомбардировке Англии», – предупредил Геринг посла с дрожью в голосе. Гендерсон на это спокойно сказал, что есть опасность того, что он может погибнуть под бомбами[289]289
  Это было мрачной шуткой Гендерсона: он знал, что тяжело болен и что жить ему оставалось совсем недолго.


[Закрыть]. Геринг с улыбкой заметил, что сам поведет первый самолет на Англию, чтобы сбросить венок на его могилу. После чего серьезным тоном предложил начать прямые переговоры между Германией и Великобританией, которая могла бы представлять и интересы Польши. К несчастью для Геринга, сэр Нэвилл Гендерсон окончательно перестал доверять нацистам, его правительство вынуждено было отчитываться перед парламентом и обществом, а времена Мюнхена безвозвратно прошли. Но Гитлера это не беспокоило: он считал, что поляки должны сдаться или умереть, причем предпочтительнее для него был второй вариант. И тот день ошибок закончился совершенно бессодержательной встречей Риббентропа и польского посла Липского: мирного времени оставалось всего несколько часов…

Но когда в тот вечер Герман Геринг вернулся в Каринхалл, от его прежнего фанфаронства не осталось и следа. «Когда муж вернулся домой, – вспоминала Эмма Геринг, – он выглядел так, словно был надломлен. Лицо его превратилось в маску. Он сел, обхватил голову руками и прошептал: “Я все перепробовал, абсолютно все! Но это свершилось! Мы начинаем войну. Она будет ужасной, намного более жестокой, чем это можно представить”. Я прошла за ним в кабинет. Наконец наши взгляды встретились, и он произнес безжизненным голосом: “Слишком поздно. Больше ничего нельзя сделать”. Спустя несколько часов он сказал чуть больше, а именно: “Они не принимают нас всерьез. Они не хотят верить в мощь нашего вермахта и нашего люфтваффе. И все это из-за ошибки Липского!” […] Однако муж не считал ответственными за эти ошибки только иностранцев. Он был убежден, что наш министр иностранных дел также совершил серьезные промахи. “Сама по себе Польша не представляет серьезной проблемы, – продолжал Герман, – но надо, чтобы в игру не включилась Англия. Ты ведь знаешь, что Гитлер всегда желал мира с Англией. Год назад в Мюнхене все было еще хорошо. Но с тех пор Министерство иностранных дел неправильно повело себя с Чемберленом. Он – джентльмен, а эти господа с Вильгельмштрассе не знают, как с ним обращаться”. Он говорил со злостью, с горечью и с разочарованием одновременно. Господь знает, что это война не была его войной. Но что он мог сделать теперь, когда все приказы были уже отданы? Даже он, второй человек рейха? Конечно, он верил в победу, но, казалось, предвидел то, что должно было обрушиться на мир. В начале вечера мы совершили прогулку по лесу, окружавшему Каринхалл. […] В тогдашней атмосфере каждый шаг давался с трудом. Мы долго молчали, потом Герман, взяв мою руку, сказал: “Как знать? Возможно, мы гуляем так в последний раз!” […] Мне не давал покоя один вопрос, но я все не решалась его выговорить. Именно этот вопрос задали себе на следующий день миллионы людей. “Как долго все это продлится?” Слова слетели с моих губ почти непроизвольно. Муж долго молчал, потом сказал встревоженно:

– Два года, пять, семь лет… Не знаю!

– Так долго? – проговорила я, поразившись.

– Предугадать это действительно невозможно. Если бы только Польша была одинока! Но Англия и Франция поддержат ее, и они будут сражаться, как настоящие дьяволы. Никто не может знать, сколько времени это продлится».

В этом ответе Геринга проявилось человеческое лицо солдата, который мыслил разумно, который познал ужасы войны, который желал бы вырастить дочку, которому хотелось бы мирно наслаждаться накопленными богатствами и который временами относился с жалостью к несчастьям своих соотечественников. Но этот солдат превратился на следующий день в маршала в сверкающем наградами мундире. «Он сказал, – рассказывал шведский предприниматель, который встретился с Герингом в вагоне-салоне его штабного поезда, – что прошлой ночью группа подлых поляков захватила радиопередающую станцию в Глейвице и, выйдя в эфир, сообщила, что Польша начала войну против Германии». Геринг повторил ложную информацию нацистской пропаганды, прекрасно зная, что на самом деле этот кровавый инцидент был инсценирован СС по приказу Гитлера[290]290
  Гиммлер приказал переодеть в польскую форму пленников концлагерей. Они получили приказ напасть на радиостанцию, после чего их убили эсэсовцы.


[Закрыть]. Но имея такой предлог, фюрер смог хладнокровно объявить, что немецкие войска перешли границу, чтобы отбросить «захватчиков», а люфтваффе уже начало методично уничтожать польскую авиацию… «Геринг много говорил, – вспоминал Далерус. – Он разразился ругательствами в адрес польского правительства и польского народа, затем обругал Англию, допустившую все это и повинную в конфликте. Он попытался убедить меня в том, что действия немцев законны и безупречны. Они якобы не желали войны с Польшей, их просто-напросто вынудили ее начать».

Все это было явно шито белыми нитками, но Геринг при этом старался любой ценой не допустить разрастания конфликта. Его откровенный разговор с Эммой показывает, что он уже в эту возможность не верил, но как человек упорный и предприимчивый, да еще имея в посредниках Далеруса, Геринг все еще надеялся выйти напрямую на самых главных представителей британской власти. И он решил лично встретиться с членами британского правительства. Разумеется, прежде на это требовалось получить разрешение Гитлера… А тем временем фюрер собирался выступить с большой речью перед депутатами рейхстага, собравшимися в зале оперы «Кролль», и Герингу надо было немедленно туда ехать.

В начале двенадцатого Геринг позвонил Далерусу, сказал, что находится в рейхсканцелярии, и попросил шведа приехать туда. Когда Далерус прибыл, его встретил сиявший фельдмаршал. «Он коротко изложил суть выступления фюрера, – вспоминал шведский предприниматель, – а потом с гордостью сказал, что Гитлер только что назначил его вторым человеком рейха[291]291
  Гитлер официально провозгласил Геринга своим преемником на случай смерти. За день до этого он назначил его председателем имперского Совета по обороне рейха.


[Закрыть]. Потом добавил, что в этом качестве у него будет больше, чем раньше, возможностей для работы в пользу мирного решения проблем. Однако новый статус подразумевает также огромную ответственность и, естественно, четкое следование политике фюрера». Потом Геринг отвел Далеруса в комнату для приемов, где его ждал Гитлер. «Он вежливо поздоровался со мной, – рассказывал Далерус, – но при этом я сразу же обратил внимание на ненормальность его поведения. Он подошел ко мне, остановился и начал говорить, глядя перед собой. Его дыхание было таким несвежим, что мне приходилось сдерживаться, чтобы не отступить на шаг. […] Начал он с заявления, что всегда знал, что Англия не желала мира и всегда преследовала только собственные эгоистичные интересы. Он поблагодарил меня за все мои усилия по установлению контакта между двумя народами и сказал, что они оказались тщетными только по вине Англии». Затем последовали длительные разглагольствования, включавшие обвинения англичан, затем Гитлер обрушился на поляков, «которых решил уничтожить». После этого он сказал, что готов продолжить переговоры с Англией, и прибавил: «Но если англичане не поймут, что в их же интересах не воевать против меня, тогда они дорого заплатят за свои ошибки». Далерус вспоминал: «Он продолжал нервничать, начал махать руками и кричать, стоя рядом со мной: “Если Англия хочет сражаться год, я буду сражаться год, если она захочет воевать два года, я буду воевать с ней два года!..” Он замолчал, а потом, совершенно беспорядочно жестикулируя, закричал еще более пронзительным голосом: “Если Англия захочет биться три года, я буду биться три года!..” Возбуждение его все нарастало, и в конце концов с криком “Если понадобится, я буду сражаться десять лет!” он взмахнул кулаком и наклонился вперед, почти коснувшись пола. Ситуация стала столь затруднительной, что Геринг не удержался и вмешался. Гитлер повернулся к нам спиной. […] К счастью, эта неприятная встреча вскоре закончилась, и мы с Герингом поехали к нему домой. […] Он был возбужден и изможден».

И неудивительно… Даже став официально вторым человеком рейха, Герман Геринг никак не мог воздействовать на неумолимое развитие событий: война с Польшей началась, его люфтваффе выполняет главную роль в наступлении, французы и британцы не станут вести переговоры, пока продолжаются военные действия. Париж и Лондон объявили мобилизацию. Фюрер полон решимости уничтожить поляков, перерастание конфликта в мировую войну почти неизбежно. Но казалось, ни Гитлер, ни Риббентроп этого не понимают…[292]292
  Действительно, «Центр исследований» Геринга постоянно передавал им переводы всех перехваченных сообщений, отправленных из Форин-офис в британское посольство в Берлине и обратно. Из них следовало, что Лондон оказывает на поляков давление, принуждая их согласиться на прямые переговоры. Гитлер, естественно, сделал из этого вывод, что Чемберлен ищет тем самым возможность отказаться от своих обязательств по отношению к Польше. Но расшифровки «исследовательской службы» говорили также о том, что, в отличие от предыдущих кризисов, союзники не собирались бездействовать при нападении на Польшу. Это ясно видно из одного перехваченного британского послания, в котором говорилось: «Если начнется война против Польши, Англия будет верна своим союзническим обязательствам». Это послание было немедленно передано фон Риббентропу, который назвал его фальсификацией «исследовательской службы», а также Гитлеру, который предпочел проигнорировать его. Кроме того, Юлиус Шауб, шеф адъютантов Гитлера, почти сразу после этого сказал начальнику пятого отдела «Центра исследований Германа Геринга» Вальтеру Зиферту, что не следовало отправлять эти «пессимистичные сведения» фюреру, якобы потому, что, «когда он принял какое-нибудь решение, не следовало препятствовать его интуиции».


[Закрыть] Впрочем, Геринг тоже этого не понимал: когда Далерус приехал в конце дня к нему в штаб близ Потсдама, фельдмаршал уже полностью поменялся. «Казалось, он полностью потерял способность оценивать неизбежные последствия такой войны, – вспоминал шведский предприниматель. – Он несколько раз повторил, что начавшийся военный конфликт со всеми его перипетиями мог бы ограничиться борьбой между Польшей и Германией, пусть даже Россия и потребует свою долю за союз с Германией. По его мнению, все шло по плану, изменить который не мог никто. Затем он вызвал к себе статс-секретарей Кёрнера и Грицбаха, долго разглагольствовал перед ними, потом вручил каждому почетный кортик, выразив при этом надежду, что они будут с честью носить это оружие в течение всей войны. Складывалось впечатление, что всеми этими людьми овладело некое дьявольское опьянение».

Второе сентября стало днем больших сомнений: накануне вечером посол Гендерсон вручил рейхсминистру иностранных дел Риббентропу «ноту предостережения». «Я сообщаю, – писал Чемберлен в ноте, – что правительство Его Величества без колебаний выполнит свои обязательства по отношению к Польше, если германское правительство не готово […] приостановить наступление против Польши и не готово немедленно вернуть свои войска с польской территории». Однако срок для ответа не определялся, а Гендерсон получил строгие инструкции не рассматривать ноту как ультиматум. Несомненно, именно поэтому решительный тон ноты не был всерьез воспринят в рейхсканцелярии, и в течение 2 сентября Гендерсон так и не получил ответ. Зато стало известно, что Муссолини выдвинул идею созыва мирной конференции с участием Франции, Англии, Польши и Германии на следующих основах: приостановка военных действий и решение спорных польско-германских вопросов. Это было в некотором роде переиздание Мюнхенского соглашения, которое всех устроило. Кроме чехов, разумеется…[293]293
  И Гитлера, по уже известным нам причинам.


[Закрыть] Во всяком случае, Геринг возлагал большие надежды на инициативу дуче и заявлял о своей уверенности в ее успехе. Действительно, во время выступления в палате общин в тот вечер Чемберлен весьма благоприятно отозвался о предложении Муссолини и намекнул на возможность проведения новых переговоров, «если немецкое руководство согласится вывести свои войска из Польши». Узнав о таких заявлениях, нацистские главари вполне могли подумать, что у них остается большое поле для маневра. Тем более что в тот момент сопротивление поляков начало уже ослабевать.

Однако когда Чемберлен закончил выступление в палате общин, он встретил возмущенные возгласы представителей обеих партий, которые посчитали, что данное ими полякам честное слово намеренно нарушается. И парламент потребовал немедленно предъявить Берлину ультиматум. Хватило всего несколько часов, чтобы склонность к примирению и боязнь военной конфронтации Чемберлена сменились еще большим опасением – страхом лишиться власти. В итоге парламентское большинство приняло решение предъявить ультиматум немецкому руководству 3 сентября в 9 часов утра и потребовать ответа в течение двух часов…

Ровно в 9 часов утра 3 сентября британский посол Гендерсон прибыл в германское Министерство иностранных дел для вручения Риббентропу полученного ночью из Лондона ультиматума. В отсутствие Риббентропа посла принял переводчик Пауль Шмидт[294]294
  На самом деле Риббентроп не соизволил – или не решился – сам принять Гендерсона и поручил встретиться с ним Шмидту.


[Закрыть]. Гендерсон зачитал британский ультиматум, который заканчивался такими словами: «Если сегодня, 3 сентября, до 11 часов утра по британскому летнему времени от немецкого правительства не будет получено удовлетворительного сообщения о немедленном прекращении всех агрессивных действий против Польши и выводе немецких войск из польских областей, то между обеими странами с указанного часа будет существовать состояние войны». После чего вручил его переводчику и удалился. Пауль Шмидт немедленно отправился в рейхсканцелярию, прошел через приемную, где собрались многие члены правительства и партийные бонзы, и вошел в кабинет фюрера. «Гитлер сидел за своим столом, – вспоминал Шмидт, – а Риббентроп стоял у окна. Оба они при моем появлении посмотрели на меня вопросительно. Я остановился на некотором расстоянии от стола Гитлера и медленно перевел содержание британского ультиматума. Когда я закончил, наступила гробовая тишина. Гитлер сидел, как окаменелый, и смотрел перед собой. […] Через некоторое время, показавшееся мне вечностью, он повернулся к продолжавшему стоять у окна Риббентропу и с гневным блеском в глазах спросил: “Что теперь?” Словно давал понять всем своим видом, что министр иностранных дел, которого он сам назначил, ввел его в заблуждение относительно возможной реакции Великобритании. Риббентроп тихим голосом ответил: “Полагаю, что в следующие часы французы передадут нам аналогичный ультиматум”».

А тем временем Геринг из своего мобильного штаба близ Потсдама звонил в кабинет Риббентропу, желая узнать точное содержание британского ультиматума. Повесив трубку, он повернулся к вошедшему в вагон-салон Далерусу. «Геринг сказал, что обстановка сложилась почти катастрофическая, – вспоминал шведский предприниматель. – Он надолго задумался, потом решил позвонить Гитлеру, чтобы узнать, как тот оценивает обстановку. […] Было примерно половина десятого утра, ответ на ультиматум надо было дать до 11 часов, а Геринг находился в сорока минутах езды от Берлина».

Вот как работал политический механизм нацизма: когда составлялась ответная нота, от которой зависела судьба Германии и мира, человек, которого только что официально провозгласили вторым лицом рейха, при этом даже не присутствовал! Гитлер взялся лично составить ответ, причем помощь ему в этом оказывал человек, который абсолютно неправильно информировал его о британской реакции… Но вот Далерус упорно продолжал вести поиски мира: он сумел связаться с неким высокопоставленным чиновником внешнеполитического ведомства Великобритании, предложив ему временный компромисс: для того, чтобы позволить Германии спасти репутацию, не могла бы Великобритания ограничиться пока требованием немедленного прекращения боевых действий и не настаивать на выводе частей вермахта из уже занятых ими польских областей? Ему просто ответили, что такое решение может принять лишь премьер-министр, которому доложат об этом предложении. О том, что было дальше, рассказал сам Далерус: «После короткого раздумья я снова пришел к Герингу и предложил ему лично вылететь в Лондон в качестве представителя немецкого правительства, возможно, в сопровождении нескольких человек, для того, чтобы провести переговоры и достичь соглашения. Для того чтобы предпринять этот демарш, ему следовало бы вылететь раньше 11 часов. […] Геринг сразу отдал распоряжение генералу Боденшацу, а затем перезвонил Гитлеру, с которым проговорил около десяти минут».