Текст книги "Тень ведьмы"

Автор книги: Флоринда Доннер-Грау

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

– Музия одержима мыслями об Октавио Канту, – объяснила донья Мерседес.

– Бог мой! – вскричала Канделярия. Когда она посмотрела на меня, ее лицо выражало искреннее потрясение. – Но почему о нем? – спросила она.

Озадаченная ее обвиняющим тоном, я повторила вопросы, которые только что задала донье Мерседес.

Канделярия засмеялась.

– А я уж было забеспокоилась, – сказала она донье Мерседес.

– Музии такие странные. Я вспомнила ту музию из Финляндии, которая пила стакан мочи после обеда для того, чтобы сбросить вес. А женщина, которая приехала из Норвегии ловить рыбу в Карибском море? Как я знаю, она так ничего и не поймала. Из-за нее перессорился весь экипаж судна. Тоже мне, взяли в море на свою голову.

Весело смеясь, обе женщины присели.

– Никто не знает, что у музий в голове, – продолжала Канделярия. – Они способны на все.

Она вновь захохотала, еще громче, чем прежде, а затем опять принялась скрести свои горшки.

– По-видимому, Канделярию очень мало заинтересовали твои вопросы, – сказала донья Мерседес. – Я лично думаю, что Октавио Канту не мог избежать становления на место Виктора Джулио. У него было очень мало силы; вот почему он был схвачен тем, что таинственнее всего, о чем ты можешь сказать; это что-то более таинственное, чем судьба. Ведьмы называют это тенью ведьмы.

– Октавио Канту был очень молод и крепок, – внезапно заговорила Канделярия, – но он слишком долго просидел в тени Виктора Джулио.

– О чем она говорит? – спросила я донью Мерседес.

– Когда люди угасают, особенно в момент их смерти, они связывают это таинственное нечто с другими людьми. Образуется непрерывная цепь, – объясняла донья Мерседес. – Вот почему дети похожи на своих родителей. И те, кто присматривает за старыми людьми, следуют по пятам за своими подопечными.

Канделярия заговорила снова:

– Октавио Канту слишком долго просидел в тени Виктора Джулио. И тень истощила его силы. Виктор Джулио был слаб, но, окрашенная им, его тень была очень сильной.

– Ты называешь тенью душу? – спросила я Канделярию.

– Нет, тень – это то, что имеют все люди, нечто более сильное, чем их души, – ответила она.

По-видимому, мои вопросы ей надоели.

– Вот так, музия, – сказала донья Мерседес. – Октавио Канту слишком долго сидел на звене цепи – точке, где судьба связывает жизни вместе. У него не было силы уйти от этого. И, как сказала Канделярия, тень Виктора Джулио истощила его силы. Каждый из нас имеет тень, сильную или слабую. Мы можем передать эту тень тому, кого любили, тому, кого ненавидели, или тому, кто просто оказался под рукой. Если мы не отдаем ее никому, она расползается вокруг после нашей смерти до тех пор, пока не исчезнет.

Я смотрела на нее, ничего не понимая. Она засмеялась и сказала:

– Я говорила тебе, что мне нравится быть ведьмой. Мне нравится способ, которым ведьмы объясняют события, даже сознавая то, что им трудно понять его. Октавио нуждается во мне. Я облегчаю его бремя с помощью своих заклинаний. Он чувствует, что без моего вмешательства он повторит жизнь Виктора Джулио точь-в-точь.

– Целесообразно, – выпалила Канделярия, – не сидеть слишком долго в тени кого угодно, если только не хочешь следовать по его или ее стопам.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

VIII

Я ожидала громких стуков и скрипов, которые обычно оглашали по утрам весь дом каждый четверг, когда Канделярия начинала переставлять тяжелую мебель в гостиной. Шума не было, и подумав, уж не снится ли мне это во сне, я пошла по темному коридору в ее комнату.

Лучи солнечного света проникали сквозь щели в деревянных ставнях, скрывающих два окна на улицу. Обеденный стол с шестью стульями, черный диван, обитое кресло, зеркальный кофейный столик и даже вставленные в рамы эстампы пасторальных ландшафтов и сцен корриды – все было на тех местах, куда их расставила Канделярия еще в прошлый четверг.

Я вышла во двор, где за кустами заметила Канделярию. Ее жесткие, курчавые, выкрашенные в красный цвет волосы были причесаны и украшены красивыми гребнями. Мерцающие золотые кольца болтались в мочках ушей. Губы и ногти отливали глянцем и соответствовали цвету ее яркого ситцевого платья. Глаза почти скрывали веки. Это придавало ей мечтательный вид, который, однако, расходился с ее угловатыми чертами и решительными, почти резкими манерами.

– Зачем ты так рано поднялась, музия? – спросила Канделярия. Поднявшись, она поправила свою широкую юбку и низкий лиф, который открывал ее пышную грудь.

– Я не услышала, как ты двигаешь мебель, – сказала я. – Может, ты забыла?

Не отвечая, она заторопилась на кухню, ее свободные сандалии засверкали пятками, словно она бежала стометровку.

– Я сегодня ни с чем не справляюсь, – заявила она, останавливаясь' на миг, чтобы всунуть ногу в свалившуюся сандалию.

– Я уверена, ты успеешь сделать все, – сказала я. – Хочешь, я помогу тебе? – Я разожгла дрова в печи и села за стол, посмотрев на нее. – Только семь тридцать, – отметила я. – Ты отстаешь всего на полчаса.

В отличие от доньи Мерседес, которая была совершенно безразлична к любому распорядку, Канделярия делила свой день на дела, точно выверенные по времени. Для того чтобы завтракать в одиночестве, она садилась за стол ровно в семь. В восьмом часу она натирала полы и вытирала пыль с мебели. Ее высокий рост позволял ей, вытянув руки, доставать паутину в углах и пыль на притолоке. К одиннадцати часам у нее на плите уже кипел горшок с супом.

Как только это было исполнено, она начинала ухаживать за своими цветами. Поливая их, она сначала обходила патио, а затем двор, одаривая любовной заботой каждое растение. Ровно в два часа она принималась за стирку, даже если стирать надо было только одно полотенце. Погладив белье, она читала иллюстрированные романы. Вечером вырезала картинки из журналов и наклеивала их в фотоальбом.

– Прошлой ночью здесь был крестный отец Элио, – прошептала она. – Донья Мерседес и я проговорили с ним до рассвета. – Она потянулась за ступкой и начала мешать белое тесто для маисовых лепешек, которые мы обычно ели за завтраком. – Ему наверно лет восемьдесят. Он все еще не может прийти в себя после смерти Элио. Лукас Нунец обвиняет себя в смерти юноши.

– Кто такой Элио? – спросила я.

– Сын доньи Мерседес, – ответила тихо Канделярия, делая из теста круглые лепешки. – Ему было всего восемнадцать, когда он трагически скончался. Это было давно. – Она зачесала прядь волос за ухо, а затем добавила:

– Лучше не говори ей, будто я рассказала тебе, что у нее был сын.

Я подозрительно посмотрела на Канделярию. У нее было в привычке рассказывать мне необычайные истории о целителях, к примеру про то, как донья Мерседес была захвачена десантом нацистов во время Второй мировой войны и находилась в плену на подводной лодке. – Она лжет, – однажды сообщила мне по секрету донья Мерседес. – И даже говоря тебе правду, она так ее преувеличивает, что та становится ничем не лучше лжи.

Канделярия, совершенно не заботясь о моих подозрениях, вытирала лицо передником, который она обвязала вокруг шеи. Затем быстрым и резким движением она развернулась и выбежала из кухни.

– Следи за лепешками, – крикнула она из коридора. – Я сегодня ни с чем не могу справиться.

Несмотря на шум передвигаемой мебели, который в этот четверг был громче, чем обычно, так как Канделярия спешила, Мерседес Перальта проснулась только в полдень.

Она нерешительно остановилась у дверей комнаты и прищурила глаза от яркого света. Постояв секунду, опираясь о косяк двери, она рискнула выйти в коридор.

Я бросилась к ней и, взяв ее за руку, отвела на кухню. Ее глаза покраснели, она нахмурила брови и печально поджала рот. Меня заинтересовало, спит ли она ночами. Всегда могло оказаться, что Канделярия действительно говорит правду.

По-видимому, чем-то озабоченная, она критически осмотрела тарелку с лепешками и, не взяв ни одной, отломала два банана от грозди, висевшей на одном из стропил. Очистив их и насадив на щепку, она элегантно их съела.

– Канделярия хочет, чтобы ты повидала ее родителей, – сказала она, деликатно вытирая уголки рта. – Они живут на холме, недалеко от плотины.

Прежде чем я успела сказать, что буду от этого в восторге, в кухню ворвалась Канделярия.

– Ты полюбишь мою маму, – убедительно заявила она. – Она такая же маленькая и худая, как ты, и ест тоже целый день.

Я как-то не представляла себе, что у Канделярии есть мать. С восхитительными улыбками обе женщины внимательно слушали мои разъяснения о том, что я думаю об этом. Я уверяла их, что причисляю некоторых людей, так сказать, к «безматеринскому» типу, причем с этим никак не связан ни возраст, ни их взгляды, но какое-то неуловимое качество, которое я не могла вполне объяснить.

Больше всего Мерседес Перальта была восхищена пояснением того, что оно не может создать какого-либо чувства. Она задумчиво смаковала кофе, затем вопросительно посмотрела на меня.

– Может ты думаешь, что я родила сама себя? – спросила она. Донья закрыла глаза и сморщила рот, потом подвигала губами, как если бы сосала грудь. – Или ты веришь, что я вылупилась из яйца?

Она взглянула на Канделярию и серьезным тоном произнесла:

– Музия совершенно права. Она хотела сказать, что ведьмы очень мало привязаны к своим родителям и детям. Однако, они любят их со всей своей мощью, когда стоят лицом к лицу с ними, и никогда, если те повернулись к ним спиной.

Мне стало интересно, боится ли Канделярия того, что я вспомню об Элио. Она отошла за спину доньи Мерседес и делала мне отчаянные жесты хранить молчание.

Донья Мерседес, будто прочитав наши мысли, посмотрела сначала на меня, а потом на Канделярию. Вздохнув, она обхватила руками свою кружку и залпом выпила остатки кофе.

– Элио было всего несколько дней, когда его мать, моя сестра, умерла, – сказала она, посмотрев на меня. – Я была в восторге от него. Я любила его, как будто он был моим собственным ребенком. – Она слабо улыбнулась и после короткой паузы продолжила свой рассказ об Элио. Она сказала, что никто не мог бы назвать его красивым. У него был широкий чувственный рот, плоский нос с большими ноздрями и дикие курчавые волосы.

То что делало его неотразимым одинаково и в юные годы, и с возрастом, так это его огромные черные и блестящие глаза, которые сияли от счастья и полного благополучия.

Донья Мерседес долго рассказывала об эксцентричных наклонностях Элио. Хотя он и стал целителем подобно ей самой, он редко тратил время на мысли о лечении. Он был слишком занят встречами и проводами любви. В течение дня он беседовал с юными женщинами и девушками, которые приходили повидаться с ним. Вечером, с гитарой в руках, он пел серенады своим покорительницам. Еле живой, он возвращался домой только на рассвете. Правда, бывали случаи, когда ему не везло в его любовных затеях. Тогда он приходил рано и развлекал ее остроумным пересказом своих неудач и успехов.

Я с нездоровым любопытством ожидала рассказа о его трагической смерти. И почувствовала разочарование, когда она взглянула на Канделярию и прошептала:

– Иди и принеси мой жакет. Ветер дует как раз с тех холмов, где живут твои родители. – Она встала и, опираясь на мою руку, прошла во двор. – Сегодня Канделярия удивлена тобой, – по секрету сообщила она мне. – У нее полным-полно восхитительных причуд. Если бы ты знала хотя бы половину из них, ты, вероятно, упала бы в обморок от потрясения. – Донья Мерседес засмеялась легко, как ребенок, скрывающий чей-то секрет.

IX

Смех, хриплые голоса и звуки музыки из игрального автомата вырывались из небольших ресторанов и баров, которые в ряд выстроились на улице, ведущей из Курмины. За газовой станцией на обочинах дороги появились крупные деревья. Переплетая свои ветви в форме арок, она создавали неестественную картину, возможную, казалось бы, только во сне.

Мы проезжали мимо одиноких лачуг, сделанных из тростника и обмазанных илом. Все она имели узкую дверь, несколько окон и соломенную крышу. Некоторые из них были побелены, другие сохраняли грязно-песочный цвет. Под крышами в непригодных более горшках и консервных банках висели цветы, большей частью герань. Величавые деревья, пылающие золотым и кроваво-красным цветением, затемняли тщательно убранные дворы, где женщины или стирали белье в пластмассовых тазах, или развешивали его на кустах для просушки. Некоторые приветствовали нас улыбками, другие – еле заметным кивком головы. Дважды мы останавливались у придорожных лотков, где дети продавали овощи и фрукты со своих огородов.

Канделярия, усевшись на заднем сиденьи моего джипа, указывала мне направление. Мы проехали скопление хижин на окраине небольшого городка и через минуту очутились в полосе тумана. Он был так плотен, что я едва могла видеть конец капота машины.

– О Господи, – начала молиться Канделярия. – Спустись и помоги нам выбраться из этого дьявольского тумана. Прошу тебя, Святая Мария, Матерь Божья, приди и защити нас. Блаженный Святой Антоний, Милосердная Святая Тереза, Божественный Дух Святой, спешите к нам на помощь.

– Лучше брось это, Канделярия, – вмешалась донья Мерседес. – Что если святые на самом деле услышат тебя и ответят на твою мольбу? Как мы разместим их всех в этой машине?

Канделярия рассмеялась и тут же запела песню. Снова и снова она повторяла несколько первых фраз арии из итальянской оперы.

– Тебе нравится? – спросила она меня, поймав в зеркале заднего вида мой удивленный взгляд. – Этому меня научил мой отец. Ему нравится опера, и он учил меня ариям Верди, Пуччини и прочих.

Я взглянула на донью Мерседес, ища подтверждения, но она спала, откинувшись на сиденьи.

– Это правда, – настаивала Канделярия, затем она пропела еще несколько строк арии из другой оперы.

– Как, ты их знаешь? – спросила она после того, как я правильно угадала названия опер, отрывки из которых она напевала. – Твой папа тоже был итальянцем?

– Нет, – засмеялась я. – Он немец. На самом деле я ничего не смыслю в опере, – призналась я. – Единственное, что в меня пытались вдолбить – это то, что Бетховен почти полубог. Каждое воскресенье, покуда я жила дома, мой отец играл симфонии Бетховена.

Туман поднялся так же быстро, как и появился, открывая цепь за цепью голубоватые горные пики. Казалось, что они протянулись в бесконечность поперек пустоты воздуха и света. Следуя указаниям Канделярии, я свернула на узкую грунтовую дорогу, ширины которой едва хватало для моего джипа.

– Это здесь, – взволнованно закричала она, указывая на двухэтажный дом в конце улочки. Побеленные стены пожелтели от возраста, а красная черепица посерела и обросла мхом. Я остановилась, и мы вышли из машины.

В окне второго этажа показался старик, одетый в потертую майку. Он махнул нам рукой, затем исчез, и его громкий возбужденный голос зазвенел в тишине дома:

– Рорэма! Ведьмы прикатили!

Едва мы дошли до парадной двери, как маленькая морщинистая женщина выбежала приветствовать нас. Улыбаясь, она обняла Канделярию, а затем и донью Мерседес.

– Это моя мать, – гордо сказала Канделярия. – Ее зовут Рорэма.

После некоторых колебаний Рорэма обняла и меня. Она была одета в длинное черное платье. Удивительны были ее черные густые волосы и блестящие глаза птицы. Она провела нас через темный вестибюль, где неяркий огонек освещал образ Святого Джозефа, и, сияя от удовольствия, пригласила следовать за ней на широкую галерею, окружавшую внутреннее патио. Лимонные деревья бросали приятную тень в открытую гостиную и просторную кухню.

Мерседес Перальта шепнула что-то Рорэме и пошла по коридору в заднюю часть дома.

На миг я нерешительно остановилась, затем вместе с Канделярией и ее матерью поднялась по каменной лестнице на второй этаж, пройдя ряд спален, выходящих на широкий балкон, который протянулся на всю длину патио.

– Сколько у вас еще детей? – спросила я, когда мы прошли пятую дверь.

– У меня есть только Канделярия. – Жесткие морщинки на лице Рорэмы стали еще резче, когда она улыбнулась:

– Но внучка из Каракаса часто приезжает сюда провести свой отпуск.

Ошеломленная, я повернулась к Канделярии и посмотрела в ее черные внимательные глаза, в которых едва различались озорные огоньки.

– Я не знала, что у тебя есть ребенок, – сказала я, заинтригованная мыслью, а знает ли об этом донья Мерседес.

И все же было какое-то разочарование.

– Как же я могу иметь ребенка? – возмущенно возразила Канделярия. – Я девушка.

Я расхохоталась. Ее заявление означало, что она не только незамужняя, но и до сих пор девственна. Надменное выражение на ее лице не оставляло сомнения, что она очень гордится этом фактом.

Канделярия перегнулась через перила, затем повернулась и взглянула на меня.

– Я никогда не говорила тебе, что у меня есть брат. Вернее, он мне брат лишь наполовину. Он намного старше меня и родился в Италии. Как и мой отец, он приехал в Венесуэлу в поисках счастья. Сейчас он богат и владеет строительной компанией.

Рорэма утвердительно кивнула головой.

– У ее полубрата восемь детей. Они любят проводить здесь лето с нами, – добавила она.

Внезапно сменив настроение, Канделярия рассмеялась и нежно обняла свою мать.

– Вообрази! – воскликнула она. – Музия не могла представить себе, что у меня есть мать. – С проказливой улыбкой она добавила: – И что еще хуже – она не верит, что у меня есть итальянский папа!

Немедленно одна из дверей спальных комнат открылась, и старый мужчина, которого я видела в окне, вышел на балкон. Довольно низкорослый, с резкими угловатыми чертами, он сильно походил на Канделярию. Старик, видно, одевался в спешке. Его рубашка была застегнута косо, кожаный ремень выскочил из петли, а шнурки на ботинках были развязаны. Он обнял Канделярию.

– Гвидо Микони, – представился он и извинился, что не встретил нас у двери. – Малышкой Канделярия была такой же симпатичной, как и Рорэма, – сказал он, удерживая свою дочь в жарких объятиях. – Но повзрослев, она стала точной копией меня.

Очевидно, разделяя какую-то общую шутку, они весело захохотали.

Сделав утвердительный кивок, Рорэма взглянула на мужа и дочь с восхищением. Она взяла меня под руку и повела на первый этаж.

– Пойдем, присоединимся к донье Мерседес, – предложила она.

Громадный двор был обнесен колючей изгородью. В самом дальнем конце стояла открытая хибара с соломенной крышей. В гамаке, привязанном к поперечным балкам хибары, сидела Мерседес Перальта. Она с наслаждением пробовала самодельный сыр Рорэмы.

Гвидо Микони нерешительно встал перед доньей Мерседес, казалось, он не знал, пожать ли ей руку или обнять ее. Она улыбнулась ему, и он заключил ее в объятия.

Мы все расположились вокруг гамака, а Рорэма села рядом с Мерседес Перальтой. Она задавала ей вопросы обо мне, а донья Мерседес отвечала на них, будто меня здесь не было вообще.

Некоторое время я слушала их беседу, но вскоре жара, неподвижность воздуха, голоса женщин и Гвидо Микони перемешались, я слабо хихикнула и опустилась на землю. Должно быть, меня одолел сон. Спустя некоторое время донья Мерседес разбудила меня и отослала к Канделярии помогать ей готовить обед. Я и не заметила, что Канделярия и ее отец покинули нас.

В глубине дома в одной из спален густой спокойный голос шептал заклинания. Испугавшись, что Канделярия развлекает отца моими магнитофонными записями целительных сессий, я заторопилась на верхний этаж. В прошлый раз, прослушивая записи, она полностью стерла целую кассету, нажав не ту кнопку.

Я резко остановилась у полуприкрытой двери. Сдерживая дыхание, я следила за тем, как Канделярия массирует своему отцу спину и плечи, тихо напевая заклинания. И что-то было в этом – сосредоточенные, и тем не менее красивые движения рук – что напоминало мне Мерседес Перальту. Мне стало ясно, что Канделярия тоже была целительницей.

Вскоре, окончив массаж, она повернулась ко мне. Забавные искорки горели в ее глазах.

– Донья Мерседес уже рассказала тебе обо мне? – интонации ее голоса были до странности нежными, я никогда прежде не слышала такого от нее. – Она говорит, что я родилась ведьмой.

В моем мозгу закружилось такое множество вопросов, что я просто не знала, с чего начать.

Канделярия, поняв мое замешательство, пожала плечами, не зная, чем мне помочь.

– Пойдем готовить обед, – предложил Гвидо Микони, спускаясь по ступенькам.

Мы с Канделярией последовали за ним. Внезапно он повернулся ко мне лицом.

– Мерседес Перальта права, – сказал он, затем склонил голову и пристально осмотрел пятнистую тень от агавы, отпечатанную солнцем на кирпичах патио. Некоторое время он стоял, встряхивая головой, словно не знал, что ему говорить и что делать дальше. Он вновь взглянул на меня и, слабо улыбнувшись, начал расхаживать по патио, его руки слегка задевали цветы и листву, его взгляд был рассеян.

– Это необычная история, – обратился он ко мне взволнованным голосом, в котором явно чувствовался его итальянский акцент. – Канделярия говорит, что донья Мерседес хочет, чтобы я рассказал тебе ее. Ты же знаешь, что тебе здесь рады. Я надеюсь, ты будешь приезжать к нам почаще и мы сможем беседовать друг с другом.

Я была в полном недоумении. Надеясь получить какое-нибудь объяснение, я взглянула на Канделярию.

– Мне кажется, я знаю, что хочет сделать с тобой донья Мерседес, – сказала Канделярия. Взяв мою руку, она повела меня на кухню. – Ее судьба похожа на твою, но она не может передать тебе свою тень, так как она предназначена для одного человека и будет отдана мне.

– О чем ты говоришь? – спросила я.

– Я ведьма, – ответила она, – и я иду по стопам доньи Мерседес. Лишь следуя по стопам духовного наставника-целителя, ты сможешь стать целительницей сама. Это – то, что называют соединением, звеном. Донья Мерседес уже говорила тебе, что ведьмы называют это тенью.

– Тени истинны для всех, – продолжала она, – и здесь бывает только один наследник, тот, кто получает реальное знание. Виктор Джулио имел реальное знание об умерщвлении собак и невольно передал его по цепочке Октавио Канту. Поэтому я говорю тебе, что Октавио слишком долго просидел в тени Виктора Джулио и что донья Мерседес передаст мне свою тень. Позволяя обычным людям рассказывать тебе свои истории, она пытается подставить тебя на мгновение под тень всех этих людей, так чтобы ты почувствовала, как вертится колесо случая и как ведьмы помогают этому колесу вращаться.

Я безуспешно пыталась объяснить ей, что ее заявления ввергли меня в глубочайшее замешательство. Она смотрела на меня светлым доверчивым взглядом.

– Когда в дело вмешивается ведьма, мы говорим, что это тень ведьмы вращает колесо случая, – задумчиво сказала она, затем секунду помолчав, добавила: – История моего отца подойдет тебе, но я не хочу быть с вами, когда он начнет рассказывать тебе ее. Он стесняется меня, поэтому я могу помешать. – Она обернулась к своему отцу и засмеялась. Ее смех, как хрустальный взрыв, закружился эхом по всему дому.

* * *

Проведя ночь без сна, Гвидо Микони сел на кровать и задумался, скоро ли кончится ночь и сколько еще продлится безмятежный сон Рорэмы. На его лице промелькнуло озабоченное выражение, когда он окинул взглядом ее голое тело, темное на фоне белой простыни, ее лицо, скрытое под спутанной массой черных волбс. Он нежно убрал волосы. Она улыбалась. Ее глаза слегка приоткрылись, блеснув между густых коротких ресниц, но она не проснулась.

Стараясь не разбудить ее, Гвидо Микони поднялся и выглянул в окно. Почти рассвело. В ответ на пение пьяницы, бредущего по улице, в соседнем дворе залаяла собака. Затем шаги и пение удалились и затихли. Собака заснула.

Гвидо Микони отошел от окна и, присев, достал из-под кровати небольшой чемодан, который там прятал. Ключом, который носил на цепочке на шее вместе с медальоном Девы Марии, он открыл замок и нашарил широкую кожаную сумку, засунутую между сложенной одеждой. Странное чувство, почти предчувствие поколебало его на миг. Он не стал завязывать сумку вокруг талии, как думал раньше. Вместо этого он вытащил из нее тяжелый золотой браслет и, положив его на подушку рядом с Рорэмой, засунул сумку обратно в чемодан.

Он плотно закрыл глаза. Его ум вернул назад тот день, когда он, прельщенный возможностью хорошо заработать, иммигрировал в Венесуэлу, почти двадцать лет назад. Тогда ему было всего двадцать шесть. Уверенный, что жена н двое детей вскоре присоединятся к нему, первые несколько лет он оставался в Каракасе. Откладывая деньги, он жил в дешевых гостиницах, поближе к строительным объектам, на которых работал. Каждый месяц он посылал часть своих сбережений домой.

Несколько лет спустя он наконец понял, что его жена сюда не приедет. Он уехал из Каракаса и стал работать на периферии. Письма из дома доходили до него все реже н реже, а затем перестали приходить вообще. Он перестал отсылать деньги и, по примеру многих своих товарищей, начал откладывать жалование и скупать драгоценности. Ему хотелось вернуться в Италию богатым.

«Богатым», – прошептал Гвидо Микони, защелкивая кожаный ремень чемодана. Он задумался, почему это слово больше не вызывает привычного волнения.

Он взглянул на Горэму, лежавшую в постели. Ему уже будет не хватать ее. Воспоминания перенесли его почти на десятилетие, к тому дню, когда он впервые увидел Горэму во внутреннем дворе своей дешевой гостиницы, где он разогревал на примусе спагетти. У нее были ввалившиеся глаза, и платье, которое она носила, было слишком велико для ее худого, маленького тела, ее можно было спутать с одним из тех подростков, которые всегда приходили сюда посмеяться над иностранцами, особенно над итальянскими строителями.

Но Горэма приходила сюда не для того, чтобы потешаться над итальянцами. Днем она работала в пансионе, а ночью за несколько монет делила постель с мужчинами. На досаду своим подругам она преданно привязалась к Гвидо и даже отказывалась спать с кем-либо еще, не соглашаясь ни за какие деньги. Однако, однаждыона исчезла. Никто не знал, где ее искать, никто не знал, куда она ушла.

Пять лет спустя он вновь увидел ее. По какому-то необъяснимому капризу, вместо того чтобы вывести команду к казармам на то место, где строили фабрику и фармакологическую лабораторию, он поехал на автобусе в город. Здесь на автобусной станции, как будто ожидая его, сидела Рорэма.

Прежде чем он полностью оправился от неожиданности, она позвала маленькую девочку, которая играла неподалеку.

– Это Канделярия, – заявила она, невинно улыбаясь. – Ей четыре года, и она твоя дочь.

Было какое-то безудержное ребячество в ее голосе, в ее выражении лица. Он не смог сдержать смеха. Слабая и тонкая, Рорэма выглядела скорее сестрой, а не матерью ребенка, стоявшего рядом с ней.

Канделярия молчаливо смотрела на него. Затаенное выражение ее темных глаз было выражением старого человека. Она была довольно высока для своего возраста. Ее лицо было так серьезно, что его нельзя было назвать детским. Но оно тут же стало симпатичной детской мордашкой, когда Канделярия вернулась к своей игре. Когда же она посмотрела на него опять, проказливый лучик блеснул в ее глазах.

– Идем домой, – сказала она, взяв его за руку и потянув за собой.

Не в состоянии сопротивляться твердому давлению ее крошечной ладони, он пошел с ней по главной улице на окраину города. Они остановились перед небольшим домом, окруженным рядами колосьев, по которым волнами перекатывался ветерок. Цементные блоки были неоштукатурены, а рифленые цинковые листы были закреплены на месте большими камнями.

– Наконец-то Канделярия привела тебя сюда, – заявила Рорэма, принимая у него из рук небольшой чемоданчик. – А я уже почти перестала верить, что она родилась ведьмой.

Она позвала его внутрь небольшой передней, которая переходила в широкую комнату, пустую, если не считать трех стульев, расставленных у стен. Ступенькой ниже находилась спальня, разделенная занавеской на две части. В одной из них под окном стояла двуспальная кровать, на которую Рорэма бросила его чемодан. На другом краю комнаты висел гамак, где, по-видимому, спала малышка.

Следуя за Рорэмой, он прошел по короткому коридору на кухню и сел у деревянного стола, который стоял посреди комнаты.

Гвидо Микони взял руки Рорэмы в свои и, как ребенку, начал объяснять, что в город его привела не Канделярия, а плотина, которую будут строить на холмах.

– Нет, это только на поверхности так. Ты пришел, потому что Канделярия привела тебя сюда, – пробормотала Рорэма. – И вот ты гостишь у нас. Не так ли? – Видя, что он молчит, она добавила: – Канделярия родилась ведьмой. – Круговым взмахом руки Рорэма указала на комнату, дом и двор. – Все это принадлежит ей. Ее крестная мать, знаменитая целительница, подарила ей все это. Она снизила голос и зашептала: – Ноне этого она хотела. Она хотела тебя.

– Меня! – повторил он, встряхнув озадаченно головой. Он никогда не лгал Рорэме о своей семье в Италии. – Я верю, что ее крестная мать – прекрасный целитель. Но родиться ведьмой! Это чистейший вздор. Ты же знаешь, что когда-нибудь я вернусь к семье, которую оставил.

Непривычная нервная улыбка пробежала по лицу Рорэмы, когда она достала кувшин и поставила на стол изогнутый бокал. Она наполнила его и протянула ему, добавив: – Микони, эта тамариндовая вода была околдована твоей дочерью Канделярией. Если ты выпьешь ее, ты навсегда останешься с нами.

Секунду он колебался, а затем захохотал.

– Хитрости ведьмы – это ерунда и суеверие. – Одним долгим глотком он осушил бокал. – Это лучший напиток, который я когда-нибудь пил, – отметил он, протягивая бокал за следующей порцией.

Слабый кашель дочери прервал его воспоминания. Он вышел на цыпочках в другую часть разделенной комнаты и с тревогой склонился над спящей в гамаке Канделярией. Грустная улыбка тронула его губы, когда он посмотрел в ее маленькое лицо, в котором так часто пытался обнаружить сходство с собой. Но ничего не видел. Как ни странно, бывали случаи, когда девочка заставляла его задуматься о своем деде. Здесь не было большого сходства, но скорее настроение, определенный жест, сделанный ребенком, напоминал то, что когда-то пугало его.

У нее была та же самая легкость животного, что и у старика. Она лечила любого осла, корову, козла, собаку и кошку. Она фактически уговаривала птиц и бабочек садиться на ее вытянутые руки. Ее дед имел тот же дар. В маленьком городке в Калабрии люди называли его святым.

Было что-то святое или нет в Канделярии, он не слишком в это верил. Однажды после полудня он нашел ребенка во дворе, лежащим на животе. Ее подбородок упирался в сложенные руки. Она беседовала с болезненным на вид котом, который свернулся калачиком в нескольких дюймах от нее. Кот, казалось, отвечал ей. Он не издавал явных звуков, но недолгое пыхтение страшно напоминало смех пожилого человека.