Текст книги "Тень ведьмы"

Автор книги: Флоринда Доннер-Грау

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

– Здесь ты не получишь работы, – дружелюбно сказал он. – Во всяком случае, здесь нет никого, кто мог бы нанять тебя.

– Но кто-то же должен был остаться с лошадьми, – настаивал Бенито Сантос. – Я мог бы помогать ему. Хотя бы пару часов в день.

Часовые переглянулись, а затем, пожав плечами, проказливо улыбнулись.

– Попроси Германа, он отвечает за лошадей, – сказал мужчина помоложе. – Возможно, он поможет тебе.

На миг Бенито Сантосу показалось, что солдаты смеются над ним. Но он чувствовал себя слишком признательным за их заботу о нем. Боясь, что они могут изменить свое решение и прогнать его, он поспешил к холму по прямой мощеной дороге.

Он резко остановился перед генеральским домом, нерешительно рассматривая двухэтажное здание. Оно было ослепительно белым, с длинным балконом на массивных колоннах. Вместо того чтобы окликнуть кого-нибудь, он на цыпочках подкрался к одному из окон нижнего этажа. Оно было открыто, и ветерок ласково шевелил ажурную занавеску. Ему захотелось хотя бы одним глазом посмотреть на то, что было внутри. Он слышал, что роскошную мебель сюда привезли из Европы.

– Что ты здесь делаешь? – громко крикнул кто-то за его спиной.

Вздрогнув, Бенито Сантос едва не выронил бутылку. Он удивленно оглядел жилистого мужчину среднего возраста с белокурыми, тщательно подстриженными волосами. Это, наверное, Герман, которого солдаты советовали повидать, подумал он, заглядывая в беспокойные глаза мужчины. Они были голубые как небо и свирепо сияли под нависшими бровями.

– Дай мне работу, – попросил Бенито Сантос. – Какую угодно работу.

Мужчина подошел поближе к Бенито Сантосу и угрожающе взглянул на него.

– Как ты посмел прийти сюда, пьяница? – презрительно закричал он. – Убирайся прочь, пока я не спустил на тебя собак.

Взгляд Бенито Сантоса дрогнул, веки бесконтрольно трепетали. Он чувствовал себя как нищий. Он не выносил просить о любезности. Он всегда был честным тружеником. Его язык отяжелел.

– Хотя бы на пару часов. – Он протянул свою руку так, чтобы мужчина мог видеть трещины и мозоли на его ладони. – Я хороший работник. Я резчик тростника. Я могу резать траву для лошадей.

– Пошел прочь! – закричал Герман. – Ты пьян.

Бенито Сантос медленно брел по дороге, волоча конец мачете по земле. Путь казался длиннее, чем обычно, протягиваясь вдаль, словно нарочно пытаясь задержать его приход домой. Ему хотелось с кем-нибудь поговорить. Монотонное жужжание насекомых создавало чувство еще большего одиночества.

Он шел вдоль сухого оврага к своей лачуге. На миг он остановился, глубоко вдыхая вечернюю свежесть и позволяя ласковому ветерку остудить его покрасневшее лицо.

Сутулясь он вошел в хижину. Здесь не было окон, лишь отверстия спереди и сзади, которые он закрывал на ночь кусками картона, подпирая их палками.

Внутри стояла удушливая жара. Его раздражали звуки трущихся о дерево веревок гамака и неровное дыхание Альтаграции. Он знал, что она кипит от гнева. Он обернулся, взглянув на сына, спящего на земле. Его прикрывали испачканные лохмотья, которые едва закрывали маленькую грудь. Бенито Сантос не мог вспомнить, было ли ребенку два года или три.

Алътаграция вылезла из гамака, ее взгляд устремился к пакету в его руках. Она опустилась перед ним на колени и спросила резким, визгливым голосом: – 1 де еда, Бенито?

– Когда я пришел туда, рынок уже закрылся, – пробормотал Бенито Сантос, перейдя от детской кроватки в угол лачуги. Крепко сжимая в руке бумажный пакет, он добавил: – Мне кажется, у нас еще осталось немного бобов н риса.

– Ты прекрасно знаешь, что у нас ничего нет, – сказала Алътаграция, пытаясь схватить пакет. – У тебя хватило времени, чтобы напиться. – Ее лицо с желтоватой обвисшей кожей, покраснело. Ввалившиеся, обычно безжизненные глаза, засверкали в гневе и отчаянии.

Он ясно почувствовал ускоренное биение ее сердца. Ему не было перед ней оправдания. Он ничего не мог объяснить ей.

– Заткнись, женщина, – крикнул он. Он достал бутылку рома и выпил остатки, не переводя дыхания. – Всю ночь я работал, срезая тростник. Я устал. – Он бросил пустую бутылку в отверстие хижины. – Сейчас я хочу немного тишины и покоя. Я не позволю, чтобы женщина кричала на меня. Забери ребенка и убирайся отсюда ко всем чертям.

Алътаграция схватила его за руку, прежде чем он опустился на детскую кроватку.

– Дай мне денег. Я сама куплю еду. Ребенок хочет есть. – Она вывернула его карман. – Где деньги? – повторяла она в смятении, непонимающе разглядывая его. – Ты не получил сегодня заработок? Не мог же ты пропить все деньги, полученные за шесть дней.

– Непристойно ругаясь, она вцепилась ему в волосы и заколотила сжатыми кулаками по его спине и груди.

Он почувствовал себя пьяным, но не от рома, а от бешенства и безнадежности. Проблеск ужаса мелькнул в ее глазах, когда он поднял свой мачете. Ее крик наполнил воздух, затем наступила тишина. Он взглянул на ее распростертую фигуру, на ее спутанную копну волос, намокшую от крови.

Кто-то дергал его за штаны. Маленький сын вцепился в его ногу с такой силой, что ему подумалось страшное. Он никогда не сможет освободиться от его объятий. Одержимый необъяснимым страхом, он попробовал освободить его хватку, но ничего не вышло. Глаза ребенка, направленные на мать, были темны, а глубоко в них бушевало все то же обвинение. Под неумолимым взором ребенка у него застучало в висках. В слепом неистовстве он поднял мачете еще раз.

Никогда в жизни он не чувствовал такого мучительного одиночества. Никогда прежде у него не было такого ясного ума. Словно совсем из другой жизни, более многозначительной – жизни с высокой целью – он вглядывался сейчас в кошмар, которым стало его существование. Он намочил несколько тряпок в стоявшей поблизости канистре с керосином и поджег свою хижину.

Он бежал, сколько мог, затем остановился. Он неподвижно рассматривал опустошенные поля у подножья холма и далекие горы. По утрам у этих гор цвет надежды. За ними море. Он никогда не видел моря. Он только слышал, что оно огромно.

Бенито Сантос подождал, пока горы, холмы и деревья не превратились в тени. Тени, словно воспоминания о его детстве. Он чувствовал, что снова шагает со своей матерью по узким улочкам деревушки среди толпы верующих за какой-то процессией в сумерках, со свечами, мигающими в темноте. «Святая Мария, Матерь Божья, молись за наших грешников, сейчас и в час их смерти. Аминь». Его голос, подхваченный ветром, тысячью маленьких звуков окутал холмы. Он съежился от страха и вновь понесся в диком беге. Он бежал до тех пор, пока не кончилось дыхание. Он чувствовал себя втоптанным в мягкую землю. Почва поглощала его, успокаивая своей чернотой. И Бенито Сантос знал, что это последний день его бесполезной жизни. Он наконец умрет.

Он открыл глаза на звук женского плача. Это был ночной бриз, посвистывающий вокруг него. Как он хотел остаться навсегда в этой тьме. Но знал, что теперь ничего не достанется ему легко. Он встал, поднял свой мачете и зашагал по дороге, которая вела к горам. Ясный свет струился с небес. Он струился вокруг него, он делал воздух тоньше и легче для дыхания.

Он шел в никуда. Ни на что не глядя. У него не было никаких эмоций. Было только смутное ощущение, смутная надежда на то, что он может увидеть море.

XVII

– Пришло время уезжать, – сказала мне Канделярия. – Ты не должна работать по воскресеньям. – Она спустила в туалет мои записанные ленты.

В это время на кухню вошла донья Мерседес. Она нахмурилась, заметив, что я еще в своем халате.

– Почему ты не готова? – спросила она меня.

– Я знаю почему, – вмешалась Канделярия. Ее голос был любопытно мягким, а в глазах сверкали шаловливые блестки. – Она не хочет больше забирать кокосы у Бенито Сантоса. Она боится его.

Прежде чем я успела опровергнуть ее обвинение, она вышла из комнаты.

– Это правда, музия? – спросила донья Мерседес, наливая себе в чашку кофе. – Я не замечала раньше, что ты имеешь к нему какую-то неприязнь.

Я заверила ее, что не имею. Однако я ничего не могла поделать с чувством того, что Бенито Сантос поступил со своей женой и ребенком ужасно мерзко.

– Не смотри на его историю с позиций морали и справедливости, – перебила она меня. – Это история о яростном, отчаявшемся человеке.

Я запротестовала, так как была глубоко против того, чтобы рассматривать его только самого по себе. Я почти истерично заговорила об отчаянии и безнадежности женщины и ребенка.

– Брось это, музия. – Она ткнула меня своим пальцем в грудь около ключицы. Мне показалось, что она толкнула меня железным наконечником. – Не давай своему ложному чувству распоряжаться тобой. Не будь музией, которая приехала из далеких стран искать здесь недостатки; пусть другие обижаются на Бенито Сантоса и промах, который я пытаюсь показать тебе. Я хочу подставить тебя в тень тех людей, которых я выбрала для того, чтобы они рассказали тебе свои истории. История последнего дня бесполезной жизни Бенито Сантоса подводит итог всему его существованию. Я попросила его рассказать тебе все детали, какие он вспомнит. Я также заставила тебя увидеть его кокосовую рощу у моря, чтобы ты могла проверить, как повернулось колесо случая.

Мне было трудно объяснить донье Мерседес мои чувства, не используя моральных категорий. Я не только не хотела, но и не могла помочь в этом себе. Она одарила меня всепонимающей улыбкой.

– Ценность его истории, – внезапно сказала она, – заключается в том, что он без какой-либо подготовки создал для себя звено; он повернул колесо случая. Ведьма сказала бы, что иногда одно единичное действие может создать такое звено.

Донья Мерседес приподнялась со стула, на котором сидела, и, взяв твердо мою руку, пошла из кухни в свою комнату.

У дверей она остановилась и взглянула на меня.

– Бенито Сантос убил свою жену и сына. Это действие повернуло колесо случая; но то, что заставило его оказаться там, где он сейчас находится – море – было его желанием увидеть море. Он должен был рассказать тебе, что это было смутное чувство, смутное желание, но оно было единственной вещью, которую он имел после совершения поступка, проявившегося в подобном насилии и завершении. Итак, желание захватило его и повело. Вот почему он остается верным этому желанию, оно спасло его. Он любит море. Он приезжает ко мне для того, чтобы я помогла ему сохранить его непоколебимый курс. Я могу сделать это, ты же знаешь. Мы можем создавать свои собственные звенья одним единственным действием. Оно не обязательно должно быть таким отчаянным и насильственным, как поступок Бенито Сантоса, но оно может стать последним. Если за этим действием следует желание огромной силы, мы иногда, подобно Бенито Сантосу, можем быть вынесены за основы морали.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

XIX

Наступал вечер. Донья Мерседес и я вышли из дома и пошли по улице к дому Леона Чирино. Мы неторопливо проходили мимо старых колониальных домов вблизи рыночной площади, заглядывая в открытые окна. В комнатах было темно, и все же мы могли различать тени старых женщин, которые перебирали бусинки четок, читая свои безмолвные молитвы.

Мы вышли на площадь и отдохнули на скамье в окружении стариков, сидящих на грубых деревянных стульях. Мы сидели с ними, ожидая, когда солнце исчезнет за холмами и вечерний бриз охладит воздух.

Леон Чирино жил на другой стороне города у подножья холма, утыканного хижинами. Его дом, сделанный из неоштукатуренных цементных блоков, имел обширный двор и был окружен высокой стеной.

Маленькая деревянная калитка в стене была открыта, так же как и передняя дверь. Без стука и оклика мы прошли через большую гостиную и направились прямо в заднюю часть патио, которая была превращена в мастерскую.

В свете одиночной лампочки Леон Чирино шлифовал кусок дерева. Он сделал широкий жест, приглашая нас присесть на скамью недалеко от его рабочего стола.

– Я догадался, время собираться, – сказал он, стряхивая опилки со своих курчавых седых волос и одежды.

Я вопросительно взглянула на донью Мерседес, но она просто кивнула головой. Таинственный огонек блеснул в ее глазах, когда она обернулась к Леону Чирино. Ни слова не говоря, она встала и пошла по коридору в заднюю часть патио.

Я последовала за ней, но Леон Чирино резко остановил меня.

– Тебе лучше пойти со мной, – сказал он, выключая свет. Он сплюнул сквозь зубы, метко попав в цветочный горшок в углу.

– Куда пошла донья Мерседес? – спросила я.

Он нетерпеливо пожал плечами и повел меня в противоположном направлении к узкой нише, которая отделяла гостиную от кухни. У одной из стен небольшой конторки стояла глиняная посуда с процеженной водой, около другой – холодильник.

– Хочешь одну? – он указал на бутылку с пепси. Не' дожидаясь моего ответа, он открыл ее и небрежно добавил: – Донья Мерседес уверяла, что сигар будет достаточно.

– Здесь будет сеанс? – спросила я, принимая от него бутылку.

Леон Чирино включил свет в гостиной и прошел к высокому окну, выходящему на улицу. Он достал деревянный щиток и вставил его в оконную раму. Затем оглянулся через плечо. Его глаза блестели. Одна рука поглаживала подбородок. Его улыбка, слегка перекошенная, была дьявольской.

– Здесь безусловно будет что-то, – сказал он.

Потягивая пепси, я села на кушетку у окна. Отсутствие мебели делало комнату гораздо большей, чем она была на самом деле. Кроме кушетки здесь был еще высокий шкаф, набитый книгами, снимками, бутылками, банками, стаканами и чашками. У стен рядами стояли стулья.

Что-то неразборчиво прошептав, Леон Чирино выключил свет и зажег свечи, которые стояли на вырезанных полочках под образами святых, индейских вождей и черных лидеров. Стены комнаты были выкрашены охрой.

– Я хочу, чтобы ты сидела здесь, – попросил он, поставив два стула в центр комнаты.

– А на котором?

– На любом, который ты предпочтешь. – Широко улыбаясь, он отстегнул мои ручные часы и спрятал их в карман, затем подошел к шкафу и вынул оттуда небольшую банку. Она была наполовину наполнена ртутью. В его темных руках она казалась гигантским зрачком живого чудовища.

– Как я понял, ты вполне оперившийся медиум, – сказал он, положив банку на мои колени. – Ртуть удержит духа от притяжения к тебе. Мы не хотим, чтобы он приближался к тебе. Это слишком опасно для тебя – Он подмигнул и надел на мою шею серебряное ожерелье с медалью Вирджинии. – Эта медаль гарантирует покровительство, – заверил он меня.

Прикрыв глаза, он сложил свои руки в молитве. Закончив ее, он предупредил меня, что нет способа узнать чей дух посетит нас во время сеанса.

– Смотри не урони банку и ни в коем случае не снимай ожерелья, – предостерег он, устанавливая в круг стулья в центре комнаты.

Он погасил все свечи, оставив только одну, ту, что горела под образом Эла Негро Мигуэля – знаменитого лидера черных, который повел рабов на первое восстание в Венесуэле. Леон Чирино прочел небольшую молитву и в молчании покинул комнату.

Когда он вернулся, свеча почти догорала. Посоветовав мне смотреть только на банку, он сел рядом со мной. Не в силах преодолеть любопытство, я все же несколько раз осмотрелась, особенно когда услышала шаги входящих в комнату людей и скрип стульев. В неясном свете я не могла разглядеть отдельных лиц.

Мерседес Перальта была последней, кто вошел в комнату. Она сняла свечу с полки и раздала самодельные сигары.

– Ни с кем не разговаривай ни до, ни после сеанса, – прошептала она в мое ухо, поднося мигающее пламя к моей сигаре. – Никто, кроме меня и Леона Чирино, не знает, что ты медиум. Медиумы очень уязвимы.

Она села напротив меня. Я закрыла глаза, раскуривая сигару так, как делала это неоднократно в патио доньи Мерседес. Я так углубилась в это действие, что потеряла счет времени. Тихий стон раздался из дымной комнаты. Я открыла глаза и увидела женщину, которая материализовалась в центре круга из стульев. Это была туманная фигура. Красноватый свет медленно распространялся по ней, пока она не запылала огненным вихрем.

Манера, в которой она вела себя, ее одежда – черная юбка и блуза – знакомый наклон головы набок, все это заставило меня подумать, что передо мной стояла Мерседес Перальта. Однако, чем дольше я за ней наблюдала, тем меньше была уверена в этом.

Меня заинтересовало это необъяснимое видение, которое я уже наблюдала однажды. Я взяла в руки банку с ртутью и встала со стула. Но женщина стала прозрачной. Я остановилась, прикованная к месту. В ее прозрачности не было ничего пугающего. Я просто приняла, что можно видеть сквозь нее. Свет внутри нее погас. Я полностью поняла, что это не призрак, когда она вытащила платок и высморкалась.

Устав, я опустилась на свой стул. Леон Чирино, сидящий слева, подтолкнул меня локтем, показывая на центр комнаты. Там в кругу стульев, где только что находилась призрачная женщина, стояла старуха, по-видимому, иностранка. Она пристально смотрела на меня, ее голубые глаза были широко открыты, они пугали и приводили меня в замешательство. Ее голова дернулась взад, потом вперед. Но прежде чем у меня появилось какое-либо чувство относительно видения, оно угасло. Медленно она растворилась в воздухе.

В комнате было так тихо, что я подумала на миг, что все ушли. Я потихоньку осмотрелась. Все, что я увидела, было огнями сигар. Но это были не те сигары, которые раздавала донья Мерседес, подумала я. Когда я наклонилась вперед, чтобы привлечь к себе внимание Леона Чирино, кто-то положил руку на мое плечо.

– Донья Мерседес, – воскликнула я, узнав ее прикосновение. Все еще склонив голову, я ждала, что она скажет мне что-то. Но она молчала. Я осмотрелась еще раз. Никого вокруг не было. Я была одна в комнате. Все уже ушли. Испугавшись, я вскочила и бросилась к двери, но меня остановил Леон Чирино.

– Дух Фриды Герцог бродит вокруг, – сказал он. – Она умерла на ступенях этого холма. – Он подошел к окну и открыл деревянную панель. Словно призрачное видение, дым забурлил, выходя из комнаты и растворяясь в ночном воздухе. Леон Чирино обернулся ко мне и вновь повторил, что Фрида Герцог умерла на ступенях этого храма. Он прошелся по комнате, тщательно проверяя затемненные углы; возможно, он думал, что в комнате кто-то прятался.

– Фрида Герцог, это та старуха, которую я видела? – спросила я. – Ты тоже видел ее?

Он кивнул, затем еще раз прошептал, что ее дух бродит вокруг. Он несколько раз обтер лоб, будто пытаясь избавить себя от мысли, или, возможно, образа пугающей старухи.

Тишина в комнате стала невыносимой.

– Я лучше догоню донью Мерседес, – тихо сказала я и открыла дверь.

– Подожди! – Леон Чирино бросился вперед и схватил меня за руку. Он снял с меня серебряное ожерелье и взял из моей руки банку с ртутью. – Во время сеанса хронологическое время прекращается, – прошептал он медленно и устало. – Спиритуальное время – это время равновесия, это и не действительность, и не сон. Но это время существует в пространстве. – Он намекнул, что я была брошена в событие, которое произошло много лет назад. – Прошлое – это не есть последовательность событий во времени, – продолжил он. – Сегодняшний день может стать вчерашним или событием давно минувших лет. – Он застегнул на моем запястье часы. – Но лучше не говорить о таких вещах. То, что случается, является неопределенным и неуловимым, и его нельзя обозначить словами.

Я хотела присоединиться к донье Мерседес и равнодушно соглашалась с ним. Но, кажется, Леон Чирино решил держать меня в своем доме. Он вновь и вновь повторял то, что Фрида Герцог умерла на холме прямо за его домом.

– Я видела, как Мерседес Перальта стала прозрачной, – перебила я его. – Ты это тоже видел?

Он взглянул на меня так, словно не ожидал, что я задам ему вопрос. Но в следующий момент он рассмеялся.

– Она хотела ослепить тебя, – сказал он, наливаясь гордостью. – Она безупречный медиум. – Слегка улыбаясь, он прикрыл утомленные глаза, по-видимому смакуя какое-то бесценное видение. А потом он мягко вытолкал меня на улицу и без слов закрыл за мной дверь.

На секунду я опешила и остановилась у дверей Леона Чирино. Я знала, что потеряла счет времени в течение сеанса, но все же как-то не ожидала, что ночь прошла и что ночью шел дождь. Однако, уже рассвело, а на тротуаре блестели лужи.

Где-то далеко закричал попугай. Я огляделась. Через дорогу, словно тень, под эвкалиптом у цементных ступеней, ведущих на холм, стояла Мерседес Перальта. Я подбежала к ней.

Предвидя мои вопросы, она коснулась моих губ пальцами, затем низко согнулась и подняла небольшую свежесломанную ветвь, лежавшую на земле. Она была мокрой от ночного дождя. Донья Мерседес встряхнула ее; аромат эквалипта, заключенный в сотне капель, обрушился на мою голову.

– Нам лучше уйти, – сказала она, но повела меня не домой, а на холм.

В воздухе стояла запах гниющего картона. Вокруг нас не было ни души. Лачуги на холме выглядели брошенными. От широких ступеней, как от ствола, ветвилось множество тропинок. Мы свернули на одну из них и вскоре остановились перед желтым домиком, покрытым листами рифленой жести.

Передняя дверь открывалась прямо в спальню. Узкая опрятная постель стояла в середине комнаты. На стульях стояли экзотические горшки с лохматыми папоротниками. Под потолком висели бамбуковые клетки с канарейками. На кованых крюках, вбитых в стены, болтались брюки, жакеты и накрахмаленные рубашки.

Из-за ярко расписанной занавески, которую я сперва ошибочно приняла за настенное украшение, вышел мужчина.

– Эфраин Сандоваль! – воскликнула я, горя желанием узнать, что делает здесь человек, в лавке которого я покупаю свои блокноты и карандаши. Я хорошо знала его и его жену-немку, у которой речь и манеры были более венесуэльскими, чем у кого-либо. Вместе с двумя дочерьми они жили на площади над магазином канцелярских и радиотелевизионных товаров, которым он владел.

Ему было сорок, но легкое сложение и тонкие черты лица намного молодили его. Раскосые темные глаза, обрамленные длинными ресницами, ярко сияли. Как всегда, его одежда была безукоризненной, но этим утром он весь пропах дымом сигар.

– Вы были на сеансе? – спросила я его недоверчиво.

Прижав палец к губам, он пригласил нас присесть на кровать.

– Я сейчас вернусь, – пообещал он и исчез за занавеской. Вскоре он вернулся, держа в руках бамбуковый поднос с едой, тарелками и приборами. Он взял свободный табурет, поставил на него поднос и пышными движениями метрдотеля обслужил нас черными бобами, рисом, пизангом, острым шинкованным мясом и кофе.

В нервном ожидании я переводила взгляд с одного блюда на другое, предвкушая обсуждение спиритической встречи.

– Музия скоро лопнет от любопытства, – сообщила донья Мерседес, ее глаза дьявольски сверкнули. – Она хочет знать, почему ты живешь здесь, когда у тебя есть славная квартира над твоим магазином в городе. Мне бы хотелось, чтобы ты рассказал ей почему.

– Ты этого хочешь? – безразлично спросил Эфраин Сандоваль. Доедая последние бобы, он медленно жевал некоторое время, затем встал, подошел к окну и открыл его. Взглянув на бледное предрассветное небо, он повернулся и осмотрел меня. – Наверное, у тебя есть какая-то причина, чтобы узнать нечто обо мне? – добавил он вопросительным тоном.

– Да, это так, – ответила донья Мерседес. – Поэтому не смущайся, когда она придет в твой магазин мучить тебя твоей историей.

Эфраин Сандоваль робко улыбнулся, наклонив свой табурет, и прислонился к стене. Его взгляд блуждал по комнате. В его глазах было столько глубины, что казалось, будто он забыл о нашем присутствии.

– Но какой смысл рассказывать ей это, – наконец спросил он, не глядя на донью Мерседес. – Это совсем невыразительная история. Скорее, даже банальная.

– В ней есть смысл, – сказала она. – Музия сейчас выслушивает разные истории. Твоя интересна тем, что ты никогда не делал ничего против того, что должно было случиться. Ты просто был здесь, положившись на высший порядок.

– И все же я не вижу, как история Фриды Герцог может помочь музии? – настаивал Эфраин Сандоваль.

– Это уже ее забота, – сухо сказала Мерседес Перальта. Она встала с кровати и поманила меня за собой.

Эфраин Сандоваль, кажется, хотел возразить ей, но вместо этого лишь кивнул головой.

– Как ты уже знаешь, у меня есть большой дом в городе, – сказал он, поворачиваясь ко мне. Он обвел рукой вокруг себя. – И все же я иногда живу здесь. Именно здесь я могу ощутить присутствие Фриды Герцог, той, кто невольно дал мне все, что я имею. – Он подошел к окну, но прежде чем закрыть его, как-то неопределенно взглянул на донью Мерседес: – Ты дашь мне сегодня очищение?

– Конечно, – засмеялась она. – Не думай о музии. Она уже видела, как я делаю это.

Эфраин Сандоваль секунду колебался, затем по-видимому испугавшись, что ему, возможно, не хватит времени, быстро снял пиджак и лег лицом вниз на постель.

Мерседес Перальта вытащила из кармана маленькую бутылочку, белый платок, две свечи и две сигары Она тщательно разложила их на полу у кровати, затем зажгла одну из свечей, раскурила сигару и глубоко затянулась. Слова заклинаний, окутанные дымом, вырывались из ее рта с каждым выдохом. Злая улыбка пробежала по ее лицу; она поднялабелый платок и маленькую бутылочку, наполовину наполненную микстурой из ароматной воды и аммиака. Она обильно смочила платок и сложила его в идеальный квадрат.

– Вдохни! > приказала она и одним быстрым и точным движением поднесла платок к носу Эфраина Сандоваля.

Бессвязно бормоча, он несколько раз изогнулся в тщетной попытке сесть. Слезы покатились по его щекам, его губы в волнении скривились в напрасной мольбе. Донья Мерседес удерживала его на месте совершенно без усилий, просто увеличивая давление своей руки на его нос. Вскоре он отказался от борьбы, сложив руки на груди. Совершенно изнуренный, он лежал тихо и неподвижно.

Донья Мерседес зажгла вторую сигару. Шепча тихо молитву, она попросила дух Ганса Герцога защитить Эфраина Сандоваля. Последние несколько затяжек дыма она вдула в свои сложенные чашечкой руки, а затем провела пальцами по его лицу, сложенным рукам и ногам.

Услышав странный звук, я испугалась и оглянулась. Комнату наполнял дым, и из этого тумана появилась фигура, не более чем тень или волна дыма, которая, казалось, как бы парила рядом с кроватью.

Глубокий сон Эфраина Сандоваля прерывался громким храпом и заклинаниями. Мерседес Перальта встала, сложила все свои вещи и окурки сигар в карман, затем повернулась к окну и открыла его. Указав своим подбородком на дверь, она приказала мне следовать за ней.

– С ним будет все в порядке? – спросила я, когда мы вышли. Я никогда не присутствовала на такой короткой встрече.

– Он так же хорош, как и в другие годы, – заверила она меня. – Каждый год Эфраин Сандоваль приходит на такую спиритическую встречу. – Она обвела рукой вокруг себя. – Здесь бродит дух Фриды Герцог. Эфраин верит, что она принесла ему счастье. Вот почему он держит эту хижину. Это, конечно, не так, но его вера никому не вредит. Фактически, она приносит ему облегчение.

– Но кто такая Фрида Герцог? – спросила я. И кто такой Ганс Герцог? Ты еще попросила его дух покровительствовать Эфраину.

Донья Мерседес зажала мне рот.

– Музия, имей терпение, – сказала она. – Эфраин расскажет тебе об этом со временем. Я же добавлю только одно. Для Эфраина колесо случая было повернуто не Фридой Г ерцог. Да, она была причиной. Но сделал это призрак. Призрак Ганса Герцога.

Донья Мерседес тяжело оперлась на меня. Мы медленно спускались с холма.

– Скорей бы добраться до моего гамака, – прошептала она. – Я умираю от усталости.

* * *

Боясь, что кто-то может подменить или даже украсть его мопед, Эф раин вытащил его на тротуар и закатил в прихожую нового двухэтажного дома, который принадлежал его хозяйке, Фриде Герцог.

Финка и ее ребенок, которые ютились в нижних комнатах, обиженно смотрели на него. Они считали прихожую своей верандой. Он извиняюще пожал плечами и поднялся по ступенькам в апартаменты Фриды Герцог.

Он работал на Герцогов еще подростком. Сначала на Ганса Герцога, который и купил ему мопед. Время, которое Эфраин работал на него, пролетело так быстро, что он даже не заметил его.

Ему нравилась работа на птицеферме, где он был и помощником, и курьером. Но больше всего его привлекала аристократичность хозяина, его величайшее чувство юмора. Иногда Эфраину казалось, что он не работает, а приходя на службу, каждый день получает урок искусства хорошей жизни.

С годами он стал скорее приемным сыном или учеником Ганса Герцога, чем его служащим. «Я думаю, что ты, Эфраин, – говорил он ему, – человек моего склада потребностей, в определенном возрасте, конечно».

Ганс Герцог приехал из Германии перед войной, но искал не счастья и денег, а скорее удовлетворения. Он очень поздно женился и считал брак, а тем более отцовство, моральной необходимостью. Он называл их управляемыми видами рая.

Когда с ним случился удар, Эфраин ухаживал за ним день и ночь. Ганс Герцог не мог ничего говорить, но прекрасно общался с Эфраином с помощью глаз. В свой последний миг он сделал безумное усилие сказать что-то Эфраину – но не смог. Тогда он пожал плечами и рассмеялся. И умер.

Сейчас Эфраин работал на вдову, правда, не так охотно и, конечно, не с тем удовольствием. Она продала птицеферму, напоминавшую, как она говорила, ей о супруге, но продолжала держать Эф раина на службе, так как он был единственным, кто знал, как ездить на мопеде.

Заметив, что дверь в апартаменты Фриды Герцог приоткрыта, он толчком, без стука, открыл ее и вошел в крошечную переднюю, которая вела в гостиную.

Комнату, заваленную мебелью с бежевой обивкой, отделял от столовой прекрасный рояль. Застекленный книжный шкаф стоял рядом с огромным камином, который Фрида Герцог разжигала раз в год на Рождество.

Эфраин отошел на несколько шагов так, чтобы видеть себя в позолоченном зеркале на каминной доске. Ему было двадцать лет, но маленькое суховатое тело и мальчишеское, незрелое, безбородое лицо делали его еще моложе. Он старательно причесал свои вьющиеся волосы, поправил галстук и надушенный носовой платок в нагрудном кармане. Бедность – это еще не причина для того, чтобы выглядеть неопрятным, подумал он и, оглядываясь, осмотрел пиджак сзади, расправляя складки и морщины.

Весело насвистывая, он пересек комнату и вышел на широкий балкон. Декоративные пальмы, орхидеи, высокие папоротники и птичьи клетки почти скрывали Фриду Герцог. Полная и солидно сложенная, она сидела за белым письменным чугунным столом с тяжелой матовой стеклянной крышкой.

– Я жду тебя с девяти часов, – сказала она вместо приветствия. Сердитое выражение ее глаз подчеркивали линзы толстых роговых очков, угрожающе приспущенных на ее орлином носу.