Текст книги "Убийство в теологическом колледже"

Автор книги: Филлис Дороти Джеймс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– А ты иди встречайся со своими скучными стариками, – раздраженно сказала она. – Тебя же только это заботит. И не тревожь меня, когда вернешься. Не хочу о них слышать. Вообще ни о чем не хочу слышать.

Он не ответил, только смотрел со смесью злости и беспомощности, как жена медленно поднимается вверх по лестнице, склонив голову словно в безысходном отчаянии, а следом волочится шелковый пояс халата.

Вернувшись домой, он закрыл за собой парадную дверь, терзаясь опасениями. Была ли она еще в кровати или подождала, пока он скроется, а потом оделась и пошла бунтовать в приход, вытворяя, как обычно, что-нибудь ужасное и унизительное? Он должен был это выяснить.

Священник тихо поднялся по лестнице. Если жена спала, он совершенно точно не хотел ее будить.

Дверь в спальню оказалась закрыта, и Крэмптон осторожно повернул ручку. В комнате царил полумрак: частично задернутые шторы прикрывали большое окно, из которого виднелся прямоугольник травы, неровной, словно на поле, треугольные клумбы сада и дальше ряды аккуратных, похожих друг на друга домиков. Он направился к кровати и, когда глаза привыкли к темноте, ясно разглядел жену. Она лежала на правом боку, одной рукой подперев щеку, а другую выпростав поверх одеяла. Нагнувшись, он услышал ее дыхание, слабое и затрудненное, почувствовал запах вина и более сильное, сладковатое, дурное зловоние, в котором распознал рвоту. На ночном столике стояла бутылка «Каберне совиньон», а рядом лежал знакомый большой пустой флакон, завинчивающаяся крышка которого валялась тут же, – флакон из-под таблеток растворимого аспирина.

Он сказал себе, что она спит, что она пьяна, что не стоит ее беспокоить. Машинально подняв бутылку вина, священник хотел оценить, сколько же она выпила, но какой-то мощный внутренний голос заставил вернуть бутылку на место. Он заметил торчащий из-под подушки носовой платок, взял его, дочиста обтер бутылку, а потом положил платок на кровать. Ему показалось, что все эти бессмысленные действия он выполнял не по своей воле. Потом он оставил жену, закрыл дверь спальни и спустился вниз. Крэмптон снова сказал себе: она спит, она пьяна, ее не стоит беспокоить. Спустя полчаса он прошел в кабинет, хладнокровно собрал бумаги для встречи в шесть часов в приходском совете и покинул дом.

Та встреча в приходском совете абсолютно вылетела у него из головы, никаких воспоминаний. Зато он помнил, как ехал в машине домой вместе с Мелвином Хопкинсом, одним из церковных старост. Он пообещал Мелвину показать последний отчет церковного комитета по социальной ответственности и предложил проехаться до своего дома. И снова перед ним промелькнула череда ярких образов. Вот он сам извиняется за то, что Барбары нет, и объясняет Мелвину, что жене нездоровится. Вот он снова поднимается в спальню, снова осторожно открывает дверь и видит в полутьме неподвижную фигуру, бутылку вина, валяющийся флакон из-под пилюль. Он снова подошел к кровати и на этот раз не услышал хрип-лого дыхания. Приложив ладонь к ее щеке, священник почувствовал, что щека холодна, и понял, что прикоснулся к смерти. Потом накатили и воспоминания, слова, услышанные или вычитанные в каких-то полузабытых источниках, но ужасные по смыслу. Когда находишь тело, лучше, если рядом кто-то есть.

Крэмптон не мог вновь пережить те события: ни как отпевали в церкви, ни как кремировали. Он не помнил ни того ни другого. Вместо этого перед глазами стояла путаница из каких-то лиц – сочувствующих, озабоченных и откровенно встревоженных; они появлялись из темноты, увеличиваясь в размерах, искаженные и гротескные. И снова возникло это ужасное лицо. Он сидел на диване, на этот раз с сержантом Джарвудом и молодым парнем в форме, который выглядел не старше, чем один из его хористов, и молчал весь допрос.

– Вот вы возвратились домой после того, как навещали своих прихожан. Сразу после пяти, по вашим словам. И что именно вы сделали, сэр?

– Я уже объяснял, сержант. Поднялся в спальню посмотреть, спит ли моя жена.

– Когда вы открыли дверь, лампа была включена?

– Нет, выключена. Шторы были почти полностью задернуты, и комната была в полутьме.

– Вы приближались к телу?

– Я уже объяснял, сержант. Я просто заглянул, увидел, что жена еще в кровати, и предположил, что она спит.

– А спать она пошла… напомните, когда это случилось?

– В обед. Где-то около половины первого. Она сказала, что не голодна и хочет пойти прилечь.

– А вам не показалось странным, что она проспала больше пяти часов?

– Нет, не показалось. Она говорила, что устала. Моя жена часто спала днем.

– А вам не пришло в голову, что ей нездоровится? Не пришло в голову подойти к кровати и посмотреть, все ли с ней в порядке? Не подумали, что ей, возможно, нужен доктор?

– Я уже объяснял – и устал это повторять, – я думал, что она спит.

– Вы заметили на столике две бутылки, вино и растворимый аспирин?

– Бутылку вина я видел. И предположил, что жена пила.

– Она взяла вино, когда поднималась наверх?

– Нет. Наверное, она спустилась за ним, когда я уже ушел из дома.

– И взяла его с собой в кровать?

– Видимо, так. В доме ведь больше никого не было. Конечно, она взяла его с собой в кровать. А как еще бутылка могла оказаться на столике?

– В этом-то и проблема, сэр. Понимаете, на бутылке нет никаких отпечатков. Вы можете это как-то объяснить?

– Естественно, не могу. Подозреваю, что она их стерла. Под подушкой лежал платок.

– Который вы смогли разглядеть, хотя не смогли увидеть перевернутый флакон?

– Я увидел его позже, когда нашел тело.

Расспросы на этом не закончились. Джарвуд возвращался снова и снова, иногда с молодым констеблем в форме, иногда один. Крэмптона бросало в дрожь от любого звонка в дверь, и он едва мог заставить себя выглянуть в окно, если видел, как по тропинке к дому решительно направляется фигура в сером пальто. Вопросы всегда были одни и те же, а ответы перестали убеждать даже его самого.

Уже по завершении следствия, когда вынесли ожидаемый вердикт о самоубийстве, травля продолжалась. За несколько недель до этого Барбару кремировали. От нее ничего не осталось, лишь пара горсток пепла, которые похоронили в углу церковного кладбища. А Джарвуд все не унимался. Никогда еще возмездие не принимало столь непривлекательную форму. Джарвуд выглядел как продавец-разносчик, очень упорный, привыкший к отказам, от которого неудачей разило, словно дурным запахом изо рта. Он был хрупкого телосложения, с землистым цветом лица, высоким костлявым лбом и темными пронырливыми глазами, а ростом наверняка едва дотягивал до полицейского норматива.

На допросе он редко смотрел прямо на Крэмптона, а сосредоточивал внимание где-то посредине, словно общался с посредником. Говорил всегда монотонным голосом, а его молчание между вопросами сочилось угрозой, которая, казалось, распространялась не только на жертву. Он редко предупреждал, что зайдет, но словно всегда знал, когда Крэмптон был дома, и с покорной настойчивостью ждал у парадной двери, пока его без слов не впускали.

На вступления он не разменивался и сразу переходил к настойчивым расспросам.

– Сэр, вы считали свой брак счастливым?

Такая наглость ввела Крэмптона в ступор, а отвечая, священник едва узнал свой искаженный голос:

– Я допускаю, что полиция в состоянии классифицировать любые отношения, даже самые священные. Вам следует выдавать анкету. Сэкономите время. Поставьте галочку в нужном месте: «очень счастливый», «счастливый», «слегка несчастливый», «несчастливый», «очень несчастливый», «убийственный».

Повисло молчание, а потом Джарвуд спросил:

– И где бы вы поставили галочку?

В конечном счете Крэмптон подал официальную жалобу старшему констеблю, и визиты прекратились. Следствие признало, что сержант Джарвуд превысил свои полномочия, в частности, тем, что приезжал один и занимался расследованием, санкций на которое никто не давал. В памяти Крэмптона этот человек остался темной, обвиняющей личностью. Ни время, ни новый приход, ни назначение на пост архидьякона, ни второй брак – ничто не могло смягчить тот нестерпимый гнев, который охватывал священника каждый раз, когда он думал о Джарвуде.

И вот сегодня этот человек объявился вновь. Крэмп-тон не мог вспомнить, что именно они наговорили друг другу, но осознавал, что излил собственное возмущение и обиду в потоке разгневанных ругательств.

С тех пор как умерла Барбара, он молился, сначала постоянно, затем периодически, прося прощения за свои грехи: раздражительность, нетерпение, нехватку любви, неумение понять и простить. Но он никогда не позволял другому греху – желанию, чтобы она умерла, – укорениться в своей голове. И получил отпущение за меньший грех – небрежность, когда, незадолго до начала следствия, встретился с терапевтом Барбары.

– Меня волнует лишь одно. Если бы я понял, когда пришел домой, что Барбара не спит, что она впала в кому, и вызвал «скорую»… Это бы что-то изменило?

И получил ответ, который отпускал все грехи:

– Учитывая, сколько она выпила и сколько таблеток приняла, нет.

Но почему именно здесь он вспомнил все свои ошибки, большие и малые? Он знал, что жена могла умереть. И надеялся, что она умрет. В глазах своего Бога, естественно, он был так же виновен в убийстве, как если бы сам растворил эти таблетки и влил смесь ей в горло, как если бы поднес бокал вина к ее губам. Как он мог служить другим людям, отпускать грехи, когда не признавал свой собственный? Как он мог сегодня выступать перед паствой, если в его душе такая чернота?

Он вытянул руку и включил прикроватный светильник. Комната наполнилась более ярким сиянием, чем тот приглушенный свет, под которым он читал вечерний отрывок из Библии. Он встал с кровати и опустился на колени, спрятав лицо в ладони. Необходимости искать нужные слова не было. Они пришли к нему естественным образом, а вместе с ними пришло обещание прощения и мира.

– Боже, будь милостив ко мне, грешному.

Пока он стоял на коленях, на прикроватном столике зазвонил мобильный телефон, нарушив тишину неуместно бодрой мелодией. Этот звук прозвучал столь неожиданно, столь не к месту, что секунд пять архидьякон не мог его опознать. Затем он неуклюже поднялся на ноги и протянул руку, чтобы ответить.

2

Еще не было и пяти тридцати, как отец Мартин проснулся от собственного крика ужаса. Он подскочил в кровати и сел, застыв словно кукла, безумным взглядом уставившись в темноту. Капли пота стекали со лба и жгли глаза. Священник вытер лоб и почувствовал натянутую, ледяную кожу, словно он уже умер и окоченел. Постепенно, по мере того как отступал страх кошмара, комната приобретала очертания. Серые фигуры, более воображаемые, чем видимые, всплывали из темноты и становились привычно знакомыми: стул, комод, изножье кровати, контур рамы для картины. Шторы на четырех круглых окнах были задернуты, но из восточного он видел тонкую полоску слабого света, которая даже в самую темную ночь зависала над морем. Он знал, что начался шторм. Ветер крепчал весь вечер, а к тому времени, как священник собрался спать, завывал вокруг башни словно привидение-плакальщица. Но теперь установилось временное затишье – более зловещее, чем долгожданное, – и, застыв на кровати, он прислушивался к этой тишине. Никто не шел по лестнице, никто никого не звал.

Когда два года назад его стали мучить кошмары, он попросил, чтобы ему выделили эту маленькую круглую комнатку в южной башне, объяснив, что ему нравится вид моря и берега, а также тишина и уединение. Карабкаться по ступенькам вверх было очень утомительно, но по крайней мере он мог надеяться, что никто не услышит его ночных криков. Но отец Себастьян все равно догадался, в чем дело, или почти догадался. Отец Мартин помнил тот короткий разговор, который состоялся как-то раз после воскресной обедни.

– Вы хорошо спите, отец? – поинтересовался директор.

– Достаточно, спасибо.

– Если вас мучают кошмары, я так понимаю, этому можно помочь. Не настаиваю на психологической консультации, во всяком случае, не в общепринятом смысле, но иногда лучше поговорить о прошлом с тем, кто пережил то же самое. Говорят, помогает.

Этот разговор удивил отца Мартина. Отец Себастьян никогда не скрывал, что не доверяет психиатрам. Он говорил, что признал бы их, если бы они смогли объяснить медицинские или философские основы своей дисциплины или описать разницу между разумом и рассудком. Священника всегда поражало, как много отец Себастьян знает о том, что творится в стенах колледжа Святого Ансельма. Но он не сильно обрадовался такому разговору и не внял совету. Конечно, не он один выжил в японском лагере для военнопленных, и не его одного в преклонном возрасте мучили страхи, которые более молодой мозг способен был подавить. Отец Мартин не собирался сидеть в кругу и обсуждать пережитое с собратьями по несчастью, хотя читал, что некоторые считают это полезным. Со своей проблемой он хотел разобраться сам.

А ветер крепчал. Равномерный гул перерос в завывания, затем в яростный визг; казалось, что беснуется ожившая ярость, а не сила природы. Он заставил себя свесить ноги с кровати, сунул их в домашние тапочки и неуклюже побрел открыть окно, выходящее на восток. Сильный холодный порыв ветра, как целебный глоток, очистил рот и ноздри от вонючего зловония джунглей, заглушил человеческие стоны и крики своей безудержной какофонией, изгнал из разума худшие видения.

Его мучил всегда один и тот же кошмар. Всех заключенных выстроили в ряд смотреть, как Руперту – которого за ночь до этого снова приволокли в лагерь, – отрубят голову. После того, что с ним вытворяли, мальчик едва мог сам дойти до назначенного места и с облегчением рухнул на колени. Последним усилием воли он умудрился поднять голову, и тут опустился клинок. Две секунды голова оставалась на месте, затем медленно опрокинулась, и во все стороны брызнул красный фонтан – финальное прославление жизни. Именно этот образ ночь за ночью преследовал отца Мартина.

Когда он просыпался, его всегда мучили одни и те же вопросы. Зачем Руперт пытался бежать? Ведь он должен был понимать, что это равносильно самоубийству. Почему он ничего не рассказал? А хуже всего, почему он сам в знак протеста не сделал шаг вперед, пока клинок еще висел в воздухе, не попытался силой, пусть ее и было недостаточно, отобрать его у конвоира, и не умер вместе с другом? Любовь, которую он испытывал к Руперту, разделенная, но не получившая удовлетворения, осталась единственной любовью в его жизни. Все остальное было лишь выражением благожелательности или привычкой проявлять доброту. Несмотря на моменты счастья и даже исключительной духовной радости, внутри всегда сидела червоточина предательства. У него не было никакого права оставаться живым. Но в одном месте он мог найти столь нужный ему мир и покой.

Священник взял с прикроватного столика связку ключей, прошаркал к вешалке на двери и снял свой старый кардиган с кожаными заплатками на локтях, который надевал зимой под плащ. Поверх он накинул плащ, тихо отворил дверь и направился вниз по лестнице.

Фонарь был без надобности: на каждой лестничной площадке тускло горела лампочка, а ведущая вниз винтовая лестница, хотя и опасная, неплохо освещалась настенными светильниками. Гроза решила передохнуть, и в доме воцарилась полная тишина. Она казалась зловещей, но не оттого, что не была наполнена звуками человеческого присутствия, а из-за приглушенного стона ветра. Не верилось, что там, за закрытыми дверями, спят люди, что в этом безмолвном пространстве порой слышны поспешные шаги или мужские голоса. Казалось, тяжелая парадная дверь из дуба уже много лет закрыта и заперта на засов.

Единственная красная лампа в коридоре – у подножия статуи Девы Марии с младенцем – отбрасывала зарево на улыбающееся лицо матери и нежно подсвечивала розовым пухлые вытянутые ручонки младенца Христа. Словно в дерево вдохнули жизнь, и статуя обрела кровь и плоть. Отец Мартин в мягких тапочках прошел в раздевалку, где в ряд висели коричневые плащи – первое свидетельство того, что дом обитаем. Они казались брошенными реликвиями давно вымершего поколения. Священник отпер дверь в северную галерею, и ветер, который теперь слышался очень отчетливо, вдруг яростно взвился с удвоенной силой.

К удивлению отца Мартина, свет над задней дверью не горел, не горели и лампы вдоль галереи. Протянув руку, он нажал на выключатель и, когда стало светло, увидел, что каменный пол был весь усеян листьями. Когда священник закрывал за собой дверь, очередной порыв встряхнул большое дерево и отправил облако листьев, лежащее у ствола, извиваться и метаться вокруг него. Они кружили словно стая каких-то бурых птиц, нежно поклевывая его в щеку и ложась на плечи невесомыми перьями.

Похрустывая листьями, отец Мартин направился к двери в ризницу. Под последней лампой он задержался: нужно было найти два ключа, чтобы попасть внутрь. Он зажег свет рядом с дверью, ввел код, чтобы выключить тихий настойчивый звон сигнализации, и прошел в здание церкви. Священник потянулся вправо, чтобы включить потолочные светильники, которые располагались над нефом в два ряда. Но вдруг заметил, что горит прожектор, освещающий «Страшный суд», заливая отраженным светом западный конец церкви. Он удивился, но тревоги не испытал, и, не зажигая верхний свет, прошел вдоль северной стены. По каменному полу за ним ползла тень.

Возле картины отец Мартин в ужасе застыл, внезапно разглядев, что простиралось у его ног. Кровь никуда не исчезла. Она была прямо здесь, в том самом месте, где он искал убежища, алая, как в его кошмаре. Только она не хлестала струями мощного фонтана, а расплескалась пятнами и разлилась ручьями по каменному полу. Кровь больше не текла, но, казалось, подрагивала и становилась вязкой прямо под взглядом священника. Страшный сон продолжался. Он все еще был во власти ужаса, только на этот раз не мог проснуться и сбежать. Может, он сошел с ума. Закрыв глаза, отец Мартин стал молиться: «Боже, помоги мне». Наконец к священнику вернулся рассудок, и он заставил себя снова взглянуть на этот кошмар.

Его разум, будучи не в силах воспринять чудовищную картину целиком, отмечал детали постепенно, одну за другой. Проломленный череп, немного поодаль очки архидьякона, совершенно целые, два медных подсвечника, расставленные кем-то по обе стороны от тела будто в кощунственном презрении. Вытянутые руки архидьякона, которыми он словно пытался ухватиться за камни, казались белее и изящнее, чем при жизни. Пурпурный домашний халат был весь заляпан кровью. Наконец отец Мартин поднял глаза к картине. На танцующем дьяволе с переднего плана теперь появились очки, усы и короткая борода, дорисованная правая рука демонстрировала грубый жест. У подножия «Страшного суда» стояла баночка с черной краской, на крышке которой аккуратно лежала кисть.

Отец Мартин, пошатываясь, прошел вперед и упал на колени рядом с головой архидьякона. Он пытался помолиться, но не мог вспомнить ни слова. Внезапно он захотел увидеть людей, услышать человеческие шаги и голоса, ощутить поддержку друзей.

Почти ничего не соображая, он, шатаясь, прошел в западную часть церкви и резко дернул шнур колокола. Один раз. Колокол пропел сладко, как всегда, но священнику этот звук показался настойчивым и ужасным.

Потом он прошел к южной двери и трясущимися руками умудрился отодвинуть тяжеленные железные засовы. Ворвался ветер, принеся с собой порцию сорванных листьев. Священник оставил дверь приоткрытой и уже более уверенно вернулся назад к телу. Необходимо было кое-что сказать, и он нашел в себе силы произнести нужные слова.

Отец Мартин стоял на коленях – края его плаща пропитались кровью, – когда послышались шаги, а затем и женский голос. Рядом с ним на колени опустилась Эмма и взяла его за плечи. Он почувствовал мягкое прикосновение волос на своей щеке и почувствовал сладкий, едва ощутимый аромат кожи, который отогнал от него металлический запах крови. Священник чувствовал, что она дрожит, но голос девушки оставался спокойным.

– Пойдемте, отец, – сказала она. – Пойдемте. Все хорошо.

Но это было не так. Уже не будет все хорошо. Он попытался взглянуть на нее, но не смог поднять голову. Он смог лишь пошевелить губами.

– Боже мой, что мы наделали, – прошептал он. – Что мы наделали?

И почувствовал, как в страхе сжались ее руки. За спиной заскрипела, отворяясь, огромная южная дверь.

3

Дэлглиш обычно легко засыпал даже в незнакомом месте. Годы работы детективом приучили тело к неудобным диванам. И если поблизости имелась прикроватная лампа или фонарик, чтобы немного почитать перед сном – необходимая процедура, – его мозг обычно выбрасывал из головы произошедшие события так же легко, как отключал уставшие конечности. Но сегодня все пошло не так. Хотя комната располагала ко сну: кровать не мягкая, но удобная, лампа на нужной для чтения высоте, хорошее постельное белье. Он взялся за экземпляр «Беовульфа» в переводе Шеймаса Хини и упорно старался прочитать первые пять страниц, словно это был какой-то укоренившийся ритуал, а не долгожданное удовольствие. Вскоре поэтические строки его увлекли, и он зачитался аж до одиннадцати, потом выключил лампу и устроился спать.

Сон все не шел. От него явно ускользнул тот приятный момент, когда голова освобождается от груза сознания и бесстрашно погружается в каждодневную маленькую смерть. Наверное, ему мешал заснуть неистовствующий ветер.

Обычно ему нравилось лежать в кровати и засыпать под звуки грозы, но эта гроза не располагала ко сну. Ветер смолкал, наступал короткий период абсолютной тишины, а затем следовал тихий стон, перерастающий в завывания, словно голосил хор чокнутых демонов. Во время таких пиков он слышал, как трещит большой каштан, и неожиданно представил себе, как ломаются сучья, как заваливается сучковатый ствол, сначала вроде неохотно, а затем ужасным рывком, вламываясь верхними ветками в окно спальни. И – неизменным аккомпанементом пульсирующему грохоту ветра – он слышал, как бьется о берег море. Казалось, ничто живое не сможет выдержать столь яростную атаку воды и ветра.

В один из моментов затишья он включил лампу, взглянул на часы и удивился: было уже пять тридцать пять утра. Получается, он проспал – или по крайней мере продремал – больше шести часов.

Дэлглиш уже подумал, что гроза растеряла свою силу, как снова раздался гул, мгновенно выросший в ужасающий рев. В последовавшей за ним тишине ухо уловило другой звук, настолько знакомый с детства, что он тотчас узнал его: звон церковного колокола. Это был одинокий звон, чистый и мелодичный. На секунду ему показалось, что звук был лишь остатком какого-то полузабытого сна. Но затем коммандер окончательно проснулся и понял, что именно услышал. Напряг слух, но звон больше не повторился.

Дэлглиш действовал без промедления. У него давно выработалась привычка не ложиться спать, пока он аккуратно не разложит под рукой все вещи, которые могут потребоваться в случае необходимости. Он надел халат, тапочкам предпочел туфли и взял со стола фонарик, тяжелый как оружие.

Он покинул жилище в темноте и, ведомый лишь светом фонаря, тихо закрыл за собой переднюю дверь и вступил в водоворот поднятых ветром листьев, которые носились вокруг его головы подобно стае безумных птах. Ряд слабых настенных светильников вдоль северной и южной галерей лишь обрисовывал контуры стройных колонн, отбрасывая на булыжники мрачный свет. Основное здание было в темноте, свет горел только в соседнем окне номера «Амвросий», где, как он знал, спала Эмма.

Пробегая мимо, он не стал останавливаться, чтобы позвать ее, а потом почувствовал, как сердце сдавил страх. Из-под огромной южной двери в церковь пробивалась еле заметная полоска света, а значит, она была приоткрыта. Он распахнул ее – дуб застонал на петлях, – а потом затворил за собой.

На пару секунд, не больше, он застыл, прикованный к месту открывшейся его взгляду неожиданной сценой. Ничто не заслоняло от него «Страшный суд», и он увидел картину в обрамлении двух каменных столбов, настолько ярко освещенной, что даже блеклые цвета засияли невообразимой сочностью, словно обновили краски. Но шок от того, как изуродовали этот шедевр, не шел ни в какое сравнение с ужасом развернувшейся перед ним чудовищной сцены. Распластавшись ничком, словно в экстазе поклонения, перед картиной лежал архидьякон. Возле его головы с двух сторон церемонно стояли два тяжелых медных подсвечника, а лужа крови казалась более красной, чем бывает человеческая кровь. Даже две фигуры рядом выглядели ненастоящими: седовласый священник в черном распахнутом плаще, преклонив колени, практически обнимал тело, а рядом склонилась девушка, положив руку ему на плечо. На какой-то момент ему почудилось, что вокруг ее головы пляшут черные дьяволы, выпрыгнувшие из картины.

Эмма повернула голову на звук открывшейся двери, мгновенно вскочила и ринулась к нему навстречу.

– Слава богу, вы пришли.

Девушка буквально вцепилась в него. Обняв ее в ответ, он почувствовал, как она дрожит, и понял, что своим неосознанным порывом она пыталась выразить облегчение.

– Отец Мартин, – отпрянув, произнесла она. – Не могу заставить его подняться.

Ладонь левой руки отца Мартина, которой он обвил тело Крэмптона, утопала в луже крови. Дэлглиш положил фонарик, опустил руку на плечо священника и мягко произнес:

– Отец, это Адам. Пойдемте отсюда. Я здесь. Все хорошо.

Разумеется, это было не так. Утешающие слова резали слух фальшью.

Отец Мартин не шелохнулся, и его плечо, на котором лежала рука Дэлглиша, осталось неподвижным, словно скованное трупным окоченением.

– Давайте, отец, – вновь проговорил Дэлглиш, уже более настойчиво. – Сейчас нужно уйти. Вы уже ничем не поможете.

На этот раз, словно до него наконец дошло все сказанное, отец Мартин позволил, чтобы ему помогли подняться на ноги. С каким-то детским изумлением он посмотрел на свою окровавленную руку, потом обтер ее о плащ. А вот это, отметил Дэлглиш, затруднит исследование следов крови. Сочувствие к спутникам заглушали более неотложные заботы: нужно было как можно дольше сохранить место преступления нетронутым и позаботиться, чтобы способ убийства остался тайной. Если южную дверь, как обычно, закрывали на засов, убийца, должно быть, проник через ризницу и через северную дверь.

Пока Эмма поддерживала отца Мартина справа, Дэлглиш осторожно провел его к ряду стульев возле двери. Усадил обоих и обратился к Эмме:

– Ждите здесь. Я вернусь через пару минут. Запру южную дверь и пройду через ризницу. За собой закрою. Никого не впускайте. Отец, вы меня слышите? – обернулся он к отцу Мартину.

Впервые отец Мартин поднял голову, и они встретились взглядом. В глазах священника читалась такая боль и такой ужас, что Дэлглишу стало не по себе.

– Да, да. Я в порядке. Прости меня, Адам. Я совсем расклеился. Теперь я в порядке.

Он был далеко не в порядке, но, похоже, хотя бы в состоянии понять, что ему говорят.

– Я должен вас предупредить, – начал Дэлглиш. – Прошу прощения, если это прозвучит бестактно, понимаю, что сейчас не лучшее время, но это важно. Никому не говорите, что вы видели сегодня утром. Ни единой душе. Вы меня понимаете?

Они тихо прошептали согласие, а потом отец Мартин произнес более четко:

– Да, понимаем.

Дэлглиш уже собирался уходить, когда Эмма спросила:

– Он ведь уже ушел? Не прячется где-то в церкви?

– Вряд ли, но я собираюсь проверить.

Он не хотел включать дополнительный свет. Похоже, колокольный звон разбудил лишь его и Эмму. И меньше всего ему хотелось, чтобы другие люди заполонили место происшествия. Он вернулся к южной двери и задвинул огромный железный засов. С фонариком в руке быстро, но тщательно осмотрел церковь, как ради спокойствия Эммы, так и ради собственного. Дэлглиш по опыту знал, что смерть наступила не очень давно. Он открыл деревянные панели двух огороженных мест и посветил фонариком на сиденья, потом встал на колени и заглянул вниз. Определенно, тут кто-то побывал. На части сиденья была стерта пыль, а когда он прошелся фонариком под скамьей, то увидел, что кто-то стоял там на коленях.

– Все в порядке. Здесь, кроме нас, никого нет, – сказал он, вернувшись. – Отец, дверь в ризницу закрыта?

– Да, я за собой закрыл.

– Дайте ключи, пожалуйста.

Отец Мартин порылся в кармане плаща и протянул связку ключей. Руки у него тряслись, и он не сразу нашел нужные.

– Я скоро вернусь, – снова сказал Дэлглиш. – Дверь за собой закрою. Вы потерпите, пока я не вернусь?

– Мне кажется, что отцу Мартину не нужно здесь оставаться надолго, – сказала Эмма.

– Ему и не придется.

«Это вопрос нескольких минут, – подумал Дэлглиш, – нужно только сходить за Роджером Джарвудом». Какая бы сторона ни взялась за это расследование, сейчас ему нужна была помощь. Оставался к тому же протокольный вопрос. Джарвуд был офицером полиции Суффолка. И пока старший констебль не решит, кто из офицеров примет на себя это дело, временно ответственным будет Джарвуд.

Коммандер нашел в кармане халата носовой платок и пустил его в ход, чтобы гарантированно не оставить отпечатков на двери в ризницу. Вновь установив сигнализацию и закрыв за собой дверь, он решительно зашагал по каше из упавших листьев, которая уже на несколько дюймов в высоту покрывала пол северной галереи. Дэлглиш заторопился обратно к гостевым апартаментам. Он помнил, что Роджер Джарвуд остановился в «Григории», но там было темно. Посветив фонариком, коммандер прошел через гостиную к лестнице и позвал Джарвуда. Ответа не последовало. Дэлглиш поднялся наверх в спальню и обнаружил, что дверь открыта. Ночью Джарвуд явно пытался спать, но теперь одеяло было откинуто. Дэлглиш открыл дверь в ванную. Никого. Он включил свет и быстро проверил шкаф. Пальто не было, и он не нашел ботинок, только тапочки Джарвуда рядом с кроватью. Должно быть, Джарвуд решил прогуляться в грозу.

Начинать поиски одному было бессмысленно – Джарвуд мог оказаться где угодно. Вместо этого коммандер сразу вернулся в церковь. Эмма и отец Мартин сидели так же, как он их оставил.

– Отец, – мягко начал он, – почему бы вам с доктором Лавенхэм не пройти к ней в гостиную? Она приготовит вам чай. Подозреваю, что отец Себастьян захочет обратиться к колледжу, а пока вы сможете спокойно отдохнуть.

Отец Мартин поднял голову. В глазах стояло жалобное и почти детское недоумение.

– Но отец Себастьян захочет меня увидеть, – сказал он.

На этот раз ответила Эмма:

– Конечно, захочет. Но сначала пусть с ним переговорит коммандер Дэлглиш. А нам лучше всего пойти ко мне в гостиную. У меня есть все, что нужно для чая. Я бы, например, от него не отказалась.