Текст книги "Записки почтальона"

Автор книги: Филипп Горбунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

Прощай, почтамт!

Однажды я натурально ошалел, увидев дату на календаре и поняв, что служу родному почтамту без малого… пять лет! Пять!! Но как такое возможно?!! Пять лет за полгода?! Пять лет как сон?! Да не может такого быть! Чушь какая-то! Бред!!.. Я протёр глаза, вглядываясь в цифры, но, увы, не врали календари, упорно тыча в меня датами… Так и есть, июль 2010-го! Значит, всё верно. Вывод был прост и ужасен: почтамт – это космос, где не работают законы физики, и время движется иначе. Это – логово злого волшебника, смеющегося над нами; временна́я воронка; трясина – засосало, и привет!..

Но ведь это же чёрт знает что такое, граждане! Пять лет – не хрен собачий, срок, как-никак… Мне взгрустнулось. Я понимал: надо бежать. Но куда? Вопрос оставался открытым… Может, в творческие протиратели порток – у меня и книжечка уже написана!

Тут я, ребятушки, сделаю короткое отступление, поскольку это целая история. Писанина, над которой я трудился несколько лет, на тот момент уже была закончена, и я, после работы, савраской носился по городу в поисках издательства. Отмёл кучу вариантов. Расскажу про некоторые.

В первом издательстве озвучили такую цену, что меня через мгновение выносили на воздух, и старушка-уборщица крестилась вслед. Второе прельстило тем, что было в двух шагах от дома. Я позвонил туда, сказал, что у меня есть для них рукопись, и я хочу её опубликовать. Девушка-секретарь ответила, что редактор готов принять меня хоть завтра. Я был счастлив и лёг спать совершенно окрылённый. Утром я помчался в издательство. Секретарша мягко мне улыбнулась и проводила в кабинет с большим столом, заваленным грудой бумаг и папок, за которым маячила чья-то натруженная лысина. Это был редактор – долговязый мужичок лет пятидесяти в могучих очках-телевизорах. Увидев меня, он дружелюбно заулыбался. Я представился, достал рукопись. Редактор любезно попросил указать на обложке мой контактный телефон (свой, однако, не оставил) и сказал, что обязательно всё прочтёт и отзвонится мне к концу недели. Я поблагодарил его и тихонько удалился.

Всю неделю я, идиот, парил на крыльях надежды. Я наивно верил в то, что его очень вдохновит моя писанина, и он страсть как захочет издать мою рукопись, которая непременно произведёт фурор в современной литературе. Я уже видел себя ни в поношенном пальто с пачкой дурацких телеграмм в руке, посреди промозглого Петербурга, а в белом смокинге, на собственной яхте, небрежно обнимающим гибкую мулатку и вяло потягивающим коктейли. Но… ни через неделю, ни через две так никто со мной и не связался. Дивный мир кокосовых пальм и красавиц-смуглянок таял как дым, и если на пинаколаду я ещё мог себе худо-бедно наскрести, а с туземкой из Сызрани познакомиться на Невском, то с остальным дело обстояло намного хуже. Меня сшибли на взлёте… Я решил позвонить в издательство сам. Секретарша толком ничего не знала и посоветовала прийти. Я пришёл, но вместо редактора наткнулся на какого-то патлатого парня, зарывшегося в рукописях. Я всё спокойно объяснил, волосатый выслушал и любезно предложил перезвонить через месяц.

– Сами видите, сколько работы, – юноша указал на гору чужих произведений. – Не успеваем…

– Я думал, вы мне позвоните.

– Извините… Позвоните через месяц.

«Хрен с вами, – думаю, – позвоню через месяц.» Но через месяц я не смог до них дозвониться ни днём ни вечером. Начал психовать. После работы помчался в издательство. Вбегаю в здание, а там ремонт, всё в краске и бродят понурые работяги. Я в панике. Подлетаю к одному из них, спрашиваю, давно ли ремонт. Говорит: с неделю. «Как, – спрашиваю, – руководство найти?» Мужик пожал плечами:

– У нас своё руководство.

Я не спал полночи, боялся, что рукопись потеряна. Утром снова рванул в издательство в надежде найти там хоть кого-нибудь. Прилетаю и – о чудо! – вижу ту самую секретаршу. Она, как я понял, заскочила забрать какие-то папки. Я – к ней:

– Девушка, где редактор? Вопрос жизни и смерти!

Секретарша испуганно заморгала:

– У себя…

Я кинулся в его кабинет. Я был зол. Во мне буквально всё кипело. Врываюсь. За столом морщит лоб до боли знакомая лысина. Гора пыльных рукописей за месяц не уменьшилась, а скорее подросла – все вдруг резко захотели стать новыми Акуниными. Я начал даже без «здрасте».

– Я пришёл забрать рукопись.

Редактор поднял на меня осоловевшие окуляры:

– Какую рукопись?

– Свою, разумеется. Я полтора месяца жду. А дозвониться сюда невозможно. Что происходит?

– Так у нас ремонт… И потом…

– Вижу, не слепой.

– Послушайте, – редактор мило улыбнулся и встал из-за стола, – мы переезжаем в другое здание. Пока всё утрясётся, то-сё… Но если вы настаиваете… Ваша фамилия, по-моему, Толкунов?..

– Грубо говоря. Горбунов я.

– Ах да, Горбунов! – редактор полез в шкаф, покопался там немного и вытащил, наконец, дорогой моему сердцу фолиант, к которому, судя по слою пыли, так никто и не притронулся. У меня отлегло.

– Как-то много всего навалилось – и работа, и ремонт, – оправдывался редактор. – Но вы можете перезвонить нам… ну, скажем, через неделю…

Вообще-то я человек неконфликтный, на скандал не иду, стараюсь любую проблему решить миром. Но теперь я был готов взорвать это чёртово издательство! И без того ветхое здание спасло от разрушений только то, что уровень наглости редактора был настолько велик, что перекрыл вскипающий во мне гнев. Обескураженный его издёвкой, я выхватил у него из рук папку и сказал:

– Нет уж! Больше никаких звонков! Прощайте.

Честно говоря, я так и не понял, зачем мне врали. Ну, хорошо, у тебя много работы – так и скажи. Взятку хочешь – намекни. Я, конечно, не дам, но, по крайней мере, буду знать. Чёрт знает что такое в этих конторах творится, ребята!..

* * *

Подходил к концу 11-ый год. Книга была завершена, но будущее её оставалось туманным. Только весной 12-го удалось найти вменяемое издательство. С ними-то я и подписал договор, и, спустя несколько месяцев, рукопись вышла в свет! Правда, в количестве лишь трёх экземпляров, подаренным на Новый год родным и старому другу. Но я и этому был рад, хотя ни гибких туземок, ни баснословных гонораров, ни даже денег на жетон в метро сие предприятие, как выяснилось, мне посулить не могло. Что до почтамтской жизни, то она продолжалась в обычном режиме, хотя уже и обрыдла мне порядком.

Не могу сказать, что за время работы я ни разу не предпринимал попыток сменить специальность, но всё это были какие-то неуверенные жалкие шаги. До почты за плечами были годы разочарований и неблагодарной работы за гроши. Я уже ни во что не верил и ни на что не надеялся. Да и к почтамту уже прикипел.

И всё же на шестом году трудовой своей деятельности я снова заскучал, стал украдкой почитывать газету «Вакансия» и даже пару раз куда-то вяло звонил. И вот летом 2011-го, в разгар отпуска, меня застаёт врасплох «радостное» известие: «Почта России» рядами и колоннами бодро вступает в «Объединённый народный фронт»! «Батюшки! – всполошился я. – Неужто война?! Но с кем? ФГУП против голубиной почты?! Ну, хорошо, допустим. Но я-то чем помогу любимой до зубовного скрежета родине? Зачем я ей? Какие боевые задачи передо мной будут поставлены и кто будет отдавать приказы? Да и выполню ли я их, эти задачи, – я и в очках-то еле вижу? А вдруг прикажут наступать, а я винтовки в руках отродясь не держал!.. Ну, разве что в детстве, когда в тир с отцом ходил. Да в школе ещё, на занятиях по военной подготовке, где я всё время щурился. Только старый инструктор орал, как подорванный: «Третий! Третий! Твою мать! Какой глаз вы закрываете? Почему правый? Что значит – вы им не видите? Тогда переложите оружие в левую! Ну и что, что правша?! Как вы держите винтовку?! Где приклад? Отставить стрельбу!» Короче, снайпер из меня – как из говна пуля. А вот объявят нынче мобилизацию – что тогда? Скажут, мол: стреляй. Я им там настреляю, не боись!.. И вообще, у меня близорукость и времени нет!.. Так что нельзя мне на фронт, никак нельзя! Я лучше в сторонке посижу. Не хочу я гибнуть за «Почту России»! Я хочу умереть за что-нибудь великое! В общем, я – пас…» Короче, «Фронт» был явным перебором!.. Тем не менее, гендиректор в интервью телевидению ясно дал понять, что идея эта рассматривается и в скором будущем будет реализована. Это сообщение, признаюсь, здорово меня подстегнуло. Я стал названивать своему однокурснику Виталику с криками о помощи. Виталик трудился в маленьком издательстве и, по слухам, был очень доволен работой. Я был готов стихийно прервать свой драгоценный отдых под пальмами Карелии, примчаться в Питер на первом паровозе, в тот же день гордо положить заявление на стол начальника Главпочтамта и устроиться в издательство приятеля хоть полотёром, лишь бы не иметь ничего общего с этим ОНФ! Виталик подышал в трубку и сказал, что не в курсе вакансий, но может узнать и перезвонить. На другой день он честно сообщил мне, что в издательстве есть работа курьера. Я возликовал и даже решил на радостях догулять отпуск. «Значит, буду курьером! – утешал себя я. – Где наша не пропадала! Курьер – ведь тот же почтальон, только с нормальной зарплатой!» Но эйфория улетучилась, когда выяснилось, что оклад там был всего на три тысячи выше, а кататься приходилось в том числе по всей области! Такой коленкор меня совершенно не устраивал, и я продолжил поиски. А пока суетился, бегал, выяснилось, что история с ОНФ затягивается. Я успокоился и размяк. На год. Очухался – за окном со свистом проносится 2012-ый! Ядрён батон, думаю, да как же так?! Я ж буквально на пару минут!.. Я ж только присел!.. Как же так?!.. А вот так, браток! Время, в отличие от тебя, сиднем не сидит. Всё течёт, всё меняется… А ОНФ тем временем слился в экстазе с бодрыми массами почтовиков. Произошло это в октябре 2011-го и, видимо, особо не афишировалось – я узнал об этом post factum.

К тому же последние месяцы я искал новую работу, много бегал, ездил по адресам. Было не до этого. Хотелось успеть – время шло, в глаза уже катила тридцатка, и дуло чем-то промозгло-осенним! Близился ноябрь 2012-го…

Есть такая примета: если человек до тридцати вышел такой, какой есть, то таким он и останется. Мысль эта прочно засела в мой изнурённый мозг и не давала покоя, с каждым днём усиливая проклятую рефлексию и настойчиво зудя: решайся!.. Я не желал встречать тридцатилетие почтальоном и продолжал искать. Наконец надыбал работу кладовщика, закинул удочку в кадрах и поехал «сдавать дела» на почтамт…

Софья Владимировна трагически охнула и побелела, как первый снег; телеграфистки выпали в осадок. Треск аппаратов в одночасье смолк. Всё затихло. Планета остановилась. Воцарилась гробовая тишина.

– Ну что ж, – сказала начальница, – очень жаль… Хотя я понимаю – за такую зарплату… А ты молодой… Н-да… Когда ты планируешь уволиться?

– Сегодня напишу заявление, но две недели – за мной…

– Хорошо, – обречённо произнесла начальница. Мне даже стало её жаль. Но неужели они и впрямь надеялись, что я буду гнить на почтамте до пенсии? Странные люди… Вера Петровна тоже приуныла. Она лишалась единственного собеседника.

– Жалко, Филичка, что вы уходите… Скучать-то будете, ну хоть немного – всё-таки столько лет отработали?..

Я пожал плечами:

– Пока трудно сказать…

За день до ухода, когда у меня всё уже было на мази и шёл обратный отсчёт, начальство нашло мне, так сказать, замену – какого-то сморщенного пенсионера с мешками опыта под глазами, жуликоватый внешний вид коего не только не внушал доверия, но должен был вселять в руководство серьёзные опасения за качество его работы. Но старика приняли без колебаний. Звали моего «преемника» Георгий Васильевич. Я должен был ввести его в курс дела и поводить по адресам.

Сменщик таскался за мной, с упоением рассказывая о том, как в молодости трудился проектировщиком подлодок в секретном КБ, получал дикие деньжищи, ходил по ресторанам с девами да приятелями, но стал на радостях злоупотреблять алкоголем и, естественно, лишился работы. Правда, тут же поспешил заверить меня в том, что с выпивкой давно завязал.

Потом пристально посмотрел на меня и поинтересовался:

– Ну, а у тебя-то как с этим делом?

– Нормально, – говорю.

– Странно, на пьющего не тянешь, – с сомнением в голосе подметил опытный «завязывальщик» с выпивкой.

– А я пью в хорошей компании, – нашёлся я. Георгий Васильевич ухмыльнулся…

В конце дня мы пожали друг другу руки и расстались, как добрые друзья.

– Ты навещай нас иногда, – сказала начальница.

– Попробую, – улыбнулся я. Но я не навещал. Попрощавшись с телеграфистками, я поднялся в кадры за трудовой.

– Всё, – облегчённо выдохнул я, – ухожу от вас!..

– Ой, не зарекайтесь, – многозначительно посоветовала мне полная дама за конторкой, – так многие говорят, а потом возвращаются…

Я сунул трудовую в карман и улыбнулся:

– Я не вернусь.

* * *

За окнами сонно шуршал палой листвой гнилой ноябрь. Подмораживало. Вечер обнимал прохладой. Огни фонарей напоминали россыпь янтаря. Я шёл домой. Я покидал Главпочтамт – это милое сердцу пристанище пьяниц, калек и неудачников, вроде меня, этот гигантский дряхлеющий памятник советской архаики, наполненной треском телеграфных аппаратов, матом грузчиков, тёплым запахом сургуча и кошачьей мочи, где время законсервировалось, забуксовав где-то между семидесятыми и восьмидесятыми.

За моей спиной оставались годы безрадостной мелкой возни, сношенной обуви, копеечных зарплат, простуды, мозолей и разочарований. Я брёл домой, вспоминая эти семь лет. Что это были за годы? Мелькали в башке события, казусы, люди, их судьбы и истории – ведь это всё-таки самое ценное, что можно сберечь, сохранив в себе. Возможно, я был несправедлив к этим людям. Должно быть, заблуждался. Ну, разумеется! Они же не виноваты. Им просто не повезло. Как и мне – я-то чем лучше?.. Но были вспышки радости. Были хорошие, добрые люди – Валя, Надя, Вера Петровна, разгильдяй Игорёк. Даже одинокая Людмила Васильевна. Получается, было счастье? Было! Маленькое, неказистое, но уж какое есть. Счастье не выбирают. Счастье – это хорошие люди, которых мы встречаем на своём пути, а что может заменить общение с людьми? Счастье – это опыт. Но теперь всё в прошлом! Прощайте, милые сердцу почтари! Не поминайте лихом почтальона второго класса Горбунова Ф.! Я закрываю эту страницу. Надо двигаться дальше. Прощай, почтамт!

Послесловие

За сим можно было бы откланяться, если бы не один нюанс: я как автор считаю своим долгом поставить внятную точку в этом повествовании. К тому же могут спросить: а что дальше? Как, мол, устроился? Отвечаю. Нормально устроился. Кладовщиком-комплектовщиком на склад электрики. Там не дуло и было тепло.

Но присутствие руководства ощущалось каждой клеткой моего и без того издёрганного организма. Работать под чьим-то неусыпным оком я за годы разлагающей почтамтской свободы разучился напрочь, и посему всё летело из рук. Через несколько дней, обильно орошая электрику мутной слезой, я, подгоняемый криками замначальника, впал в жестокую меланхолию. Жалея непутёвого себя и постоянно терзаясь вопросом «Что я делаю на пыльном складе розеток и выключателей?», я, охреневая, вполз в тридцатилетие. Но мучительная самоидентификация продолжалась…

Я решительно не понимал, как меня занесло на эти галеры? В каком бреду я принимал решение?.. Пока я вдохновенно занимался самоедством, страдая под грузом ответственности и матюгов, меня смачно турнули. Буквально через неделю!.. В общем, я снова оказался на улице, под привычным питерским дождеснегом. Как и девять лет назад. Сработало это, как холодный душ, безотказно. Я наконец-то вспомнил, что когда-то учился на юриста!.. Загоревшись, принялся с утроенным энтузиазмом рыть землю в поисках актуальной специальности. Через месяц таковая была найдена, и – вуаля – ваш покорный слуга из рабочих плавно переквалифицировался в помощники юриста, что невольно повышало самооценку и продлевало жизнь!..

Я забурел, как Великий комбинатор, продутый ветрами странствий в поисках несметных сокровищ. Богатств, увы, я не нашёл, учеников не воспитал, но зато нынче я важная птица, ко мне только по записи. В очередь, граждане, в очередь! Я занимаюсь регистрацией фирм. И пусть я получаю меньше уборщицы в ТЮЗе. Зато больше, чем на почте. И потом, юрист – это звучит гордо. И должность возвышает. И назваться не стыдно. И взор горит, как в юности. И хожу я теперь с кожаным портфелем. Как Шариков.

13 апреля 2014, СПб

Данное повествование лишь отчасти основано на реальных событиях. Имена действующих лиц изменены до неузнаваемости.