Текст книги "Записки почтальона"

Автор книги: Филипп Горбунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

История с ключами

Где-то в 2007-ом, через год после окончания большого ремонта, нас перевели вниз – из комнатки на третьем этаже в главный операционный зал на первом. Сначала туда перебросили телеграфисток, а за ними и нас, почтальонов.

В зале мне сразу понравилось. Там было просторно, светло и после каждой доставки не надо было ползти наверх с высунутым языком – выход был под боком! Дверь не запиралась. Получил корреспонденцию, юрк – и ты уже на Почтамтской. Удобно!.. Я уже признавался в любви к руководству за то, что оно не мешало трудиться. Наш принцип был прост: не хочешь повышать зарплату – хотя бы не мешай работать! И паритет этот до определённого момента соблюдался обеими сторонами, за что мы были очень друг другу признательны. Но… когда начальство, особенно из Москвы, стало проявлять чрезмерную активность и вмешиваться в наши внутренние дела, мы загрустили. Героя Анатолия Папанова в одном старом советском фильме жутко бесили дураки с инициативой, и я его понимаю. Раздражало, когда, выйдя из своей кабинетной спячки, начальники лезли в наш монастырь с ворохом идиотских предложений, «призванных улучшить, расширить и углубить», как, например, идея поднятия тонуса сотрудников. Некий креативщик, очевидно, с перепоя, предложил почтовикам, в качестве психологической разгрузки, играть в перерывах… в мяч! Об этом я услышал от начальницы и сидел, раскрыв рот, абсолютно прибитый. Можете себе представить грузных пятидесятилетних тёток-кассирш, беззаботно играющих в мячик? Зрелище, прямо скажем, не для слабонервных. Клиника чистой воды! Слава, богу, идея не прижилась. Но потом появился другой чудак на букву «м», шибко пекущийся о безопасности, правда, непонятно – чьей. Поэтому, когда начальство узнало про открытую дверь, оно тут же активизировалось, ужасно разнервничалось и немедленно устранило эту досадную недоработку как нарушающую внутренние правила режимного объекта. Дверь заперли, а ключи, в пылу энтузиазма, выдать забыли. Начальники отделов пунктуально намекнули, что сотрудникам несколько затруднительно выходить через закрытую дверь, и руководство, подумав, выдало… два ключа. На несколько отделов. Один висел у нас на гвоздике, рядом с дверью. Конечно, все стали бегать к нам. Периодически кто-то забывал отдать ключ и уносил его домой, и мы, матерясь, бегали в обход, через переулок. Пару раз от частого использования сталь изнашивалась и ключ ломался. Меня это утомило. Я подошёл к Софье Владимировне и попросил, чтобы почтальонам выдали персональные ключи. Ведь кому, как не нам – мы по десять раз на дню выходим в доставку! «Подумаем», – был ответ. Но никто ничего так и не надумал. Наконец через полмесяца эта бодяга мне надоела. Я решил поговорить с охраной. Поднялся в их каморку. Захожу и вижу двух охранников, разомлевших от литров горячего чая. Они травили скабрёзные анекдоты, сами над ними вдохновенно ржали и были красны, как раки. Я тактично подождал, когда они отсмеются и утрут слёзы, представился и изложил суть дела. Невзрачный усач в мятой форме наморщил лысину:

– Не понял… Какая дверь?

– Та, которую вы заперли. Внизу, в зале…

– А-а! – протянул охранник. – Так это вам к начальнику охраны надо. Это его распоряжение.

«Ладно, – думаю, – дойдём и до начальника.» И я пошёл в Управление.

Начальник охраны со сладкой фамилией Малина обосновался в шикарном кабинете окнами на Мойку. Как и подобает руководителю, у него были секретарша и «предбанник» для «страждущих», где я, собственно, и томился в ожидании аудиенции, уныло листая прошлогодние журнальчики. Наконец меня пригласили.

Посреди кабинета стоял огромный стол с ящичками; в мягком кресле уверенно восседал плотный, солидный мужчина лет сорока пяти, с аккуратной окладистой бородой и внимательным взглядом – этакий барин эпохи Николая I. Со стены ещё более внимательным, но холодным взором сверлил посетителей портрет бывшего чекиста. Я поёжился, как от сквозняка.

– Слушаю вас, – произнёс Малина учтиво.

Я представился, всё объяснил и попросил решить вопрос с ключами.

– Вы поймите, – сказал я, – мы часто ходим в доставку, нам ключи позарез нужны. Ну, не бегать же всякий раз через служебный вход! Это неудобно!

Начальник охраны развёл руками:

– Увы, ничем не могу помочь. Новые нормы безопасности. Все вопросы в Москву.

– То есть это надолго?

– Пока не внедрят что-нибудь на подобии персональных электронных карт…

Я криво ухмыльнулся:

– Значит, навсегда…

Малина спокойно произнёс:

– Вы должны понимать, что это делается ради порядка на почте…

– Я считал, что за порядком у нас следит охрана, – сказал я и тут же как бы осёкся: – Хотя какое там? У них есть дела поважнее – байки, кроссворды, чаёк!..

– Понимаю вашу иронию, – вздохнул Малина, – но ничего поделать не могу… Знаете, какая у них ставка?

– Откровенно говоря, мне это не интересно.

– А зря! Молодёжь и за двойной их оклад работать не станет!

– Так поднимите им зарплату и усильте требования.

– Будут фонды – поднимем, не волнуйтесь. Это тоже Москва решает.

– Ну хорошо, – говорю, – а нам-то что делать? Можете хотя бы на счёт ключей распорядиться?

– Поговорите с замначальника по организации труда Ерошенко Галиной Михайловной. Возможно, она вам поможет.

Затем Малина помолчал и добавил:

– В конце концов, вы не должны обижаться – ведь это делается ещё и ради вашей безопасности…

– А нам что-то угрожает?

И начальник охраны, немного помявшись, поведал мне душераздирающую историю. Около года назад, оказывается, какие-то хлопцы средь бела дня беспрепятственно проникли в служебное помещение, подошли к кассирше и попросили следовать за ними. Больше женщину никто не видел! Вот так. Конечно, можно было предположить, что это – банальное ограбление, но Малина решительно отмёл эту версию: деньги остались в кассе. Тут Дабы не сеять панику среди работников предприятия, начальнику почтамта приказали усилить меры безопасности. В Управлении убедительно просили не выносить сор из избы и дождаться результатов внутреннего расследования. Женщина, однако, на связь не вышла, родственники забили тревогу, и дело передали в прокуратуру. Я был в ужасе от услышанного.

– Погодите!.. А почему она не кричала, не сопротивлялась, не звала на помощь?

– Возможно, её хорошенько припугнули. Родственники потом сообщили, что у женщины был крупный долг перед банком, который она так и не смогла погасить. Такая вот жуткая история.

– Да уж, более чем, – согласился я.

– Как видите, не всё так просто, – заключил Малина. – Безопасность наших сотрудников – прежде всего. А по поводу ключей обратитесь к Галине Михайловне.

– Хорошо, спасибо.

Я попрощался и направился к двери, чувствуя, как «гарант» со стены буравит мою спину взором особиста. «Чудны дела твои, охрана», – думал я, даже забыв про цель своего визита. Я знал, что на Главпочтамте, как в чёрной дыре, пропадает всё – бюджетные деньги, посылки, оборудование. Но чтоб люди!..

Вернулся я к истории с ключами только через пару дней. Поднялся к Ерошенко, но та отфутболила меня к… начальнику охраны. Круг замкнулся. Я всё понял. Посмеявшись над своей несообразительностью, я решил никуда не ходить. В этом больше не было смысла…

Лирическое отступление

В наши дни смысл вообще утрачивает силу. Он истончается, тая на глазах. Его почти не осталось. Если что-то и важно – это любовь…

Была глухая зима, слякотно-серая, невыносимо длинная. Дефицит тепла и света, сквозняки и простуда ужасно изматывали. Коньяк не грел, и ночь длилась дольше суток. И вот в один из таких непостижимо длинных дней мне лениво вручили телеграмму для какого-то очередного ленивого неплательщика. Я лениво принял её и лениво направился в адрес.

Дом, в который я шёл, находится на углу Фонарного и Мойки – прекрасное старинное здание с великолепными фасадом и барельефами, за которым скрываются и барские квартиры с видом на набережную, и ветхие коммуналки с окнами на старые, давно бездействующие бани во дворе.

Через семь минут я стоял на пороге квартиры. Обшарпанная дверь, гроздья звонков – признаки типичной коммуналки. Я позвонил. Дверь открылась, и я увидел милую девушку с грустными, невероятно прозрачными глазами. Я почувствовал, как земля уходит из-под ног…

– Вам кого? – спросила она тёплым усталым голосом, но я уже ничего не мог ответить – я безнадёжно тонул в её глазах, и, чувствуя, как могучая пучина накрывает меня, остро осознавал лишь то, что я гибну, гибну, граждане, весело и бесповоротно!.. «Капитан! Мы идём ко дну!» – истошно орали мои матросы, но мне было плевать… Пауза длилась с минуту, но мне она показалась вечностью. За это время, как спел бы БГ, «десяток империй расцвёл и рухнул во мрак». А я всё стоял, неуклюже подпирая плечами падающий небосвод.

– Кто вам нужен? – улыбнулась она, как ангел, будто догадавшись, что со мной происходит. С трудом обретя дар речи, я промямлил, что принёс телеграмму Ермаковым.

– Так они съехали месяц назад, а нового адреса я не знаю, к сожалению…

Её чарующий голос звучал, как музыка. Но идиллии внезапно пришёл конец – в коридор выглянула любопытная старуха:

– Переехали оне, переехали! – проскрипела она.

Сладкий дурман улетел, как сон.

– Адрес их у вас есть? – спросил я у старухи.

– Ну, уж чаво нет – того нет…

– Понятно, – вздохнул я и, простившись с жильцами, поплёлся к выходу.

Полдня потом передо мной стояли необыкновенные глаза той девушки, и я ходил больной и ни с кем не разговаривал.

На другой день, после работы ноги сами несли меня в этот адрес. Я и не заметил, как оказался у её парадной. Но что я скажу ей? Нельзя просто так ввалиться в чужую жизнь и нести всякую чушь про любовь с первого взгляда! Или можно? Как поступают в таких случаях? Плохо, что нет инструкции – я бы купил её за любые деньги!..

Я судорожно соображал, что скажу этой барышне. Я безвольно топтался у парадной и взмок от волнения, но так ничего и не надумал. «Будь что будет!» – сказал я себе и решительно направился к двери. Но в тот же миг, чуть не сбив меня с ног, на улицу выкатилась какая-то шумная компания. Все были адски пьяны. Хохоча, матерясь и падая в снег, они скрылись в подворотне. Серьёзный настрой был напрочь убит. Я сник. Дверь, жалобно скрипнув, тихонько закрылась передо мной. «Сволочи!» – с глубокой досадой произнёс я и поплёлся домой… Мутно-бурое небо придавливало к грешной земле. Лёгкий снег, как бы утешая, мокро сыпался за ворот. Было скверно.

А на следующий день я где-то простудился и решил заскочить в аптеку на улице Декабристов. В очереди я услышал знакомый женский голос, обернулся и увидел… ту самую девушку. Она сидела в стороне, у окна и, нервно роясь в сумке, что-то искала. Рядом, спиной ко мне, стоял высокий мужчина в дублёнке. Он держал за руку пацана лет четырёх. Тот кривлялся и болтал без умолку.

– Андрюша, не балуйся!.. Стой смирно, слышишь?!.. Олег, – обратилась она к мужчине, – никак не могу найти список лекарств… Ты не помнишь, куда я его сунула?..

– В куртке посмотри…

– В куртке?.. Ой, и правда! – рассмеялась девушка. – Такая рассеянная стала!..

«Муж, ребёнок, полная семья», – анализировал я. Я улыбнулся. Теперь я был спокоен. «Пусть у неё всегда всё будет хорошо», – попросил я не то у судьбы, не то у бога, в которого не верил. Сунув в карман упаковку антигриппина, я поднял воротник, чтобы не быть узнанным, и поспешно вышел под снег, счастливый и одинокий.

Была ли это любовь? Скорее всего, нет. Так, лирическое отступление…

В кафе «Лаванда»»

А куда, ребятушки, мне было идти? Куда я мог деть себя, когда на душе скребли кошки, да так, что снова хотелось влезть в петлю? Где мог я найти приют? Только в кабаке – в этом бурлящем вертепе, чьи двери распахнуты в жару и в мороз и где всегда тебе рады! Вот она, юдоль душевных калек и битых жизнью неудачников! Здесь я найду покой.

Кто только ни упоминал о русских кабаках в своих бессмертных произведениях! Это и критически-бытописательное перо Достоевского, не упускавшего из виду ни единой мелочи, и сочувственно-ироническое – Довлатова, который, как известно, предпочитал ресторанам ленинградские «разливухи» да рабоче-крестьянские ларьки, где было с кем поговорить и о достоинствах креплёного вина, и о ницшеанстве.

Многие об этом писали, многие говорили… Позвольте и мне вставить несколько корявых, но справедливых слов…

О, дикий трактир! О, дремучий кабак, ты – мир о двух полюсах! На одном вижу я смрадный и душный притон, где дремлет до поры лихо и зреют заговор и вольнодумство, что выплёскиваются однажды из тёмных недр усталых мужицких мозгов на просторы заплёванного отечества стихией мутного бунта, выпученных глаз, кровавой каши да яростной вольницы! Так, опившись дряни в семнадцатом, озверелое племя крушило трёхсотлетнюю власть… А сколько здесь случалось пьяных драк! Сколько созрело безумных планов!.. На втором полюсе, однако ж, потише: тут царят братство и взаимопонимание. Это – старая гавань, где кинули якорь неизвестные философы и гениальные трепачи. Оказавшись в такой компании, даже самый никчёмный человек обретал крылья, становился силён, как Геракл, мудр, как Зевс, красив, как Апполон и без устали фонтанировал идеями, о которых раньше и не подозревал. Заходишь, скажем, электриком трампарка номер три с кучей проблем и низкой зарплатой, а уже через пару часов выплываешь в грязный переулок постигшим тайны бытия мудрецом, убелённым сединами. Идёшь, а от тебя сияние исходит. Красиво!

Непризнанные гении всех мастей – вот основной контингент моего кабачка. Тёплая непринуждённая атмосфера советской кухни, домашний уют и недорогой алкоголь способствовали благожелательности посетителей. Люди же с дурной аурой, что иногда забредали к нам, так и не сумев избыть свой тяжкий негатив, мрачно пропускали в тишине пару стопок и уходили прочь, гуляя желваками. Бар отторгал их за неумение пить и говорить красиво, за нарушение гармонии, за отсутствие ритма. Трактир с поэтическим названием «Лаванда» мог себе это позволить.

Бар наш находился в Почтамтском переулке, в здании, что очень символично, Музея истории религий, где двести с лишним лет назад скучал граф Ягужинский. Видимо, религия поняла, что одними экскурсиями по древним храмам жив не будешь и решила сдавать пустующие помещения предпринимателям. Клиенты не заставили себя долго ждать, стали пачками арендовывать офисы, а на первом этаже открыли бар. Думаю, с финансами у ребят было неважно, и под кафе они смогли выхлопотать только часть павильона – остальное пространство кабачку пришлось делить с маленьким продуктовым магазином, галантерейной лавочкой и крохотным табачным ларём в углу. Бар отделили пластиковыми щитами, поставили пару столов, стулья. Остальные места были стоячие, в лучших традициях питерских рюмочных.

Из-за непосредственной близости от почтамта, основную массу посетителей этого заведения составляли грузчики, сортировщики и… ваш покорный слуга. А поскольку рядом находились ещё и органы власти, то через некоторое время замелькали и синие прокурорские кители, и строгие костюмы цвета мокрого асфальта, в которых щеголяли следователи из СК.

Раньше я ходил перекусывать на площадь Труда, в старую булочную, в ту самую, где когда-то в окнах были дивные витражи, чудесным образом превратившиеся после большого ремонта в обычные казённые стёкла. Там было маленькое кафе, где работала продавщицей одна дюймовочка. Она была ужасно маленькая. Помню, забежал туда выпить кофе и вижу, как её кудри мелькают над длинным холодильником, заваленным всякими сладостями – какая-то старушка щепетильно выбирает пирожные, и всё её не устраивает, а бедная продавщица сбилась с ног, тщетно пытаясь ей угодить…

Мне нравилось в этой булочной. Я любил потягивать кофеёк, глядя на заплаканное небом стекло, на беззвучно бегущих снаружи прохожих, на уходящие в дождь усталые троллейбусы, на внезапно оглохший город. Но были и минусы. Например, каждый день на булочную делала набег изголодавшаяся ватага инвалидов из Общества глухих, что на Галерной. И если я где-то задерживался, они молча сметали весь дневной запас кофе и пирожков, чем ужасно меня расстраивали. Ещё бесили приставалы. Однажды ко мне там подвалил какой-то здоровяк в бороде. Заглянув мне через плечо и увидев, что на столе у меня лежит файлик с почтовыми бланками, мужик, пронзая меня взглядом гипнотизёра, спросил:

– Судя по всему, вы занимаетесь ответственной работой, связанной с отчётностью, верно?

Я попытался скрыть своё раздражение:

– Фантастика! Как вы догадались?

– Ну, я неплохой физиономист, молодой человек…

«О да», – отметил я про себя.

– А что ещё вы можете сказать по внешнему виду?

Мужик прищурился, подумал и изрёк:

– У вас волевое лицо. Вы можете многого добиться в жизни, но вам надо учиться…

«Тоже мне открытие! – подумал я. – Всем надо. Дальше что? Лучше дай денег и отойди в сторону».

– Поступайте к нам, – вдруг выдал здоровяк.

– Куда это?

– В ГУАП. Я там преподаю.

– Физиогномику? – съязвил я.

Мужик ухмыльнулся.

– Не совсем. Я – «технарь», психология – моё хобби. Я веду факультатив для желающих. Так что если поступите, заходите – не пожалеете. Сможете раскрыть свой потенциал. Кстати, послезавтра в ГУАП день открытых дверей. Будем рады вас видеть. Удачи! – и на этой мажорной ноте «физиономист» откланялся и был таков.

– Сектант, – хмыкнул я презрительно.

Что значит «надо учиться»? Этому бородачу, вообще, известно, что я, между прочим, дважды брал штурмом СПбГУ и один раз ФИНЭК?! Да я почётный абитуриент-неудачник! Да я целых три раза мог поступить! Ну и что, что не поступил? Главное – участие. Он ведь даже не догадывается, что я на этом деле собаку съел! Фрейд хренов!

Вообще, булочная на Труда славилась экстравагантными персонажами. Но мне они почти не мешали. Если, конечно, это не странноватые типы с дурацкими советами. А в целом, там было уютно. И недорого. Но потом, следуя новой директиве, все булочные в районе переделали в гастрономы, чтобы продавать сигареты и водку. Пришлось перебраться в почтамтскую столовку. Там было неплохо, но как-то я забрёл попить пивка в «Лаванду» и… пригрелся. К тому же цены радовали глаз. Так я стал завсегдатаем этого кафе-бара…

Одно время я заходил туда после работы. Уставший и взмыленный, плюхался я на стул в углу и молча потягивал светлое, клюя носом под гур работяг за соседним столом. Иногда, как правило, зимой пропускал полтинник обжегающего коньяка, закусывал золотистым лимончиком и бежал домой, румяный до неприличия. Потом стал там обедать. Брал какую-нибудь пиццу и сосредоточенно жевал. А вечером снова брал кружку пенного и, созерцая публику, притворялся тенью в углу. Устав от людей и беготни, хотел я, в сущности, немногого – холодного пива и передышки. Ноги гудели, и я тихонько вытягивал их под столом, чтобы дать конечностям отдых.

В уме я дописывал свою книгу и наблюдал украдкой за посетителями. Вон в углу дремлет поклонник группы «А-ха», выпивоха-художник с посиневшим обветренным лицом. За соседним столиком горячо обсуждают тонкости производственного процесса грузчики с почтамта. А вот в кабак вразвалочку заходит… усатый человек, страшно похожий на моего покойного отца! Меня бросает в холодный пот. Я протираю глаза и вижу, что это – электрик трампарка номер три Михалыч – фанат «Зенита». Он уже накатил по случаю нашей вчерашней победы и, раскрасневшийся, радостно машет мне с порога, будто я сижу в километре от него. Он берет пиво и подсаживается за столик со словами: «Ну, как мы их вчера?!..» Но я уже пьян, и в памяти моей, издеваясь, завывает Бродский:

 
Пилот почтовой линии, один,
Как падший ангел, глушит водку…
 

И сам над собою смеясь, потому что водки я почти не пил, а ангел на почтамте, как известно, был один, я допиваю своё пиво, извиняюсь перед Михалычем и иду домой…

За год моих посещений, в «Лаванде» сменилось три барменши – какие-то квёлые пэтэушницы с постными до зевоты лицами. Наконец появилась солидная женщина с опытом. Звали её Ольга Ивановна. «Лаванда» стала пользоваться огромной популярностью, и дирекция начала расширять бизнес. Они отодвинули щиты, добавили пару столов и стали подавать вкуснейшие комплексные обеды, что сразу привлекло вечно голодных почтовиков. Можно было, например, взять два блюда, компот и стакан красного вина и уложиться всего в сто пятьдесят целковых!..

По вечерам я по-прежнему заскакивал в «Лаванду» выпить пивка. Туда же иногда заходил и наш Игорёк, который тоже полюбил трактир. Он крепко садился мне на уши или, если посетителей не много, болтал с рассудительной Ольгой Ивановной.

Потом кабак стали душить налоги, и скоро «Лаванду» прибрали к рукам двое предприимчивых кавказцев. Они слегка подняли цены, зато установили огромный музыкальный аппарат, где за десятку можно было заказать хит практически любого разлива – от трёхаккордного «блатняка» до нетленок «Битлз». Здоровенный джук-бокс для верности намертво прикрутили цепями к полу – Россия всё-таки… Когда вечером пятницы кабачок наполнялся шумом и до боли знакомые лица почтовиков, уже крепко принявших на грудь, горели в полумраке, кто-нибудь, покачиваясь, обязательно направлялся к аппарату и, долго шкрябая монеткой рядом с прорезью, пытался включить какого-нибудь Лепса!.. Иногда подсаживались за столик те, с кем ни общаться, ни, тем более, выпивать совершенно не хотелось. Я тактично давал им понять, что нам не о чем говорить, и собеседники мои набычивались: «Чё, братан, считаешь себя лучше других?» А я улыбался в ответ: «Ша, ребята! Я такое же дерьмо, как и вы. Так что будьте счастливы!»

По пятницам в «Лаванде» было весело – музыка, толчея, пьяный гомон грузчиков. И какая-то крепко захмелевшая квашня с причёской, напоминающей фейерверк на химкомбинате, самозабвенно кружится в медленном танце. Получается у неё, прямо скажем, не очень, но ей плевать. Она ловит кайф под стоны группы «Фристайл» и, кажется, абсолютно счастлива. То и дело натыкаясь на столики и посетителей, эта многотонная свиноматка в нелепо короткой юбке продолжает тяжело кружить в пьяном танце, а её кавалер, опёршись на барную стойку, зачарованно следит за своей пассией с блаженной улыбкой фавна на устах. Интересная была публика!..

Потом настали трудные времена. Пришлось снова поднять цены. Народ не роптал, входил в положение, и Михалыч, тяжко вздыхая, поднимал очередной бокал светлого за здравие клуба «Зенит» и за наш любимый трактир, «сплотивший под своей сенью самых лучших людей города». Однако ни хриплые рулады Лепса, ни наплыв клиентуры не спасли «Лаванду» от неприятностей. Сначала закрылись соседние отделы, а потом и сам кабак – единственная дешёвая «разливуха» в квартале… Сменилось руководство, начался ремонт… Каждый вечер, проходя мимо заляпанных краской окон бара, я грустил, вспоминая наши весёлые посиделки. Теперь угрюмые почтовики рыскали по району в тщетных поисках недорогих рюмочных… А через пару месяцев на месте нашего бара открылось какое-то странное, хотя и гламурное питейное заведение с зеркалами, куда нормальному человеку дорога была заказана. Так милый сердцу бар «Лаванда» канул в прошлое, как канул когда-то «Сайгон», став ещё одной славной страницей истории Петербурга…