Текст книги "Записки почтальона"

Автор книги: Филипп Горбунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Валя

В награду от судьбы эта несчастная женщина получила мужа-имбецила и два метра сырой земли над головой в тридцать восемь неполных лет…

Я хорошо помню тот день. Как в какой-то пошлой пьесе, было зябко и пусто, с неба мелко сыпалось за шиворот и хотелось напиться. У меня был мандраж. От бессилия и злобы. От жестокости человеческой. От ужаса. От несправедливости. От горькой обиды. Всё теряло смысл. Всё летело к чертям… Мы мёрзли у церкви в Автово, где шапито. Я молчал, мысленно отмечая жестокую иронию происходящего: вот она, адская мишура жизни – тут тебе и кладбище, и цирк на выезде, и храм божий! Всё в одном флаконе.

Помню, как терпеливо ждали мы начала службы; как прятали за пазухой замёрзшие гвоздики, переминаясь с ноги на ногу. Никто не мог поверить в случившееся… А случилась история обычной человеческой трусости и предательства – предательства отведённых в сторону глаз, не протянутой вовремя руки, не открытой двери, не сделанного шага, но дежурного сочувствия в курилке и навсегда утраченного тепла. Это – трагедия безучастности…

Валя Воронина пришла на почтамт девчонкой, сразу после техникума. Стала работать телеграфисткой. Кудрявая, и звонкая, она сразу всем понравилась. Весёлый нрав и покладистый характер сделали её душой дамских посиделок за рюмкой чая, и даже мне иногда казалось, что я разговариваю с ровесницей. Она была лёгким, очень добрым человеком.

Валя рано вышла замуж. В девятнадцать родила. Сына очень любила и во всём ему потакала. Была очень отзывчива: ухаживала за старенькими родителями, помогала коллегам. Помню, как однажды, узнав о том, что пальто нашей Людмилы Владимировны пришло в негодность, Валя полдня пробегала по магазинам и купила ей за свои деньги куртку на синтепоне…

О том, что в семье Вали какие-то проблемы я узнал, по-моему, только на второй год работы. Слышал что-то краем уха, но специально не расспрашивал, не вникал. «Ну, у кого сейчас нет проблем?» – думал я. Ещё через год до меня дошёл слух, будто Валя специально задерживается на работе, чтобы подольше не возвращаться домой. Это насторожило. Но она отшучивалась, а начальство безмолвствовало, и я решил не придавать этому значения. Я даже не подозревал, насколько всё серьёзно…

Слухами, как известно, земля полнится, да и вообще, утаить что-либо в коллективе, тем более в женском, в принципе не возможно. Так я узнал, что Валин муж – спивающийся мент – частенько бил её якобы за измены, а заодно, – так, для профилактики, хотя, как выяснилось позже, сам был мостак ходить налево. Подруги называли мужа сволочью, тихо охали и активно сопереживали Вале, на чём, собственно, всё и заканчивалось. У каждой были свои дела, свои заботы, мужья, дети, стирка да сериалы. Им было не до того, Валя всё понимала и не обижалась.

Я – человек неверующий и к религиозным праздникам равнодушен. Но пасху 2010-го я, наверно, запомню навсегда…

Торжества кончились. Я снова вышел на работу. В сумке перекатывались пасхальные яйца. Я привёз их от бабушки и нёс нашим телеграфисткам. Бросил привычное «здрасте» с порога, зашёл в наш закуток и стал доставать гостинцы. Все были в сборе и молча стояли у входа.

– Валю убили, – вдруг глухо сказала начальница.

Меня прошиб холодный пот:

– Как?

Только теперь заметил я бледные лица женщин, цветы в углу и маленькую Валину фотографию, сделанную кем-то пару лет назад на работе – синий почтамтский китель, беззаботная, до боли знакомая улыбка, её прелестные дерзкие кудри.

– Кто? – спросил я.

– Воронин. Сука, – Начальница называла Валиного мужа исключительно по фамилии.

Я ничего не мог понять. Мысли путались. Я ж её в пятницу видел! А вон её фотография! Вот она – живая и смеётся! А тут – как обухом: «Убили»… Не стыкуется… Не понимаю… Не верю!..

– Арестован?

– Какое «арестован»?! – всплеснула руками Софья Владимировна – Он же мент, Филипп!..

Я умолк, плюхнулся на стул и сидел, как пришибленный. Всё куда-то плыло… Когда женщины ушли, Софья Владимировна тихонько подошла ко мне с каким-то листком бумаги. Её руки дрожали.

– Вот, почитай.

– Что это?

– Валина предсмертная записка… Будто что-то предчувствовала… До праздников написала…

В моих руках был бледно-желтый тетрадный лист. Немного детский, но разборчивый почерк. Валя признаётся, что устала, что у неё нет больше сил. Она боится мужа, но уйти от него не решается.

Почему – не ясно. Мужнины рукоприкладства, оказывается, давно стали привычным делом. Как и его запои. Валя чувствует, что с ней может что-то случиться…

Когда я читал это, мороз пробегал по коже. Но как, чёрт возьми, это произошло? Взял и не с того, не с сего застрелил жену, мать своего сына?!.. Я в пятый раз пробежался глазами по Валиной записке, не умея постичь логику всех этих людей: коллеги знают, но молчат, сын боится, но бездействует, а Валя страдает, но не уходит. Только Воронин ни хрена не боится и жмёт в пьяном угаре на курок… Мой отчим терроризировал нашу семью больше десяти лет. Он спаивал мать, всем врал. Во время очередного своего загула схватил меня за ворот рубахи и дыхнул перегаром: «Я тебя по стенке размажу!»

Я сказал себе, что обязательно выгоню его. Я терпел ещё несколько лет, а потом просто набил ему морду и вышвырнул на улицу. После этого он старался не попадаться мне на глаза, хотя мать говорила, что он периодически звонит, очевидно, надеясь на что-то. Но все пути назад были давно отрезаны. Потом он пропал… Я размышлял: неужели Валин сын был запуган настолько, что боялся хотя бы поговорить с отцом? Что же у них там творилось все эти годы?

– Конечно, – вздохнула Софья Владимировна, – всех деталей мы не знаем… Соседи слышали крики, потом хлопок какой-то, как выстрел. Ну, позвонили в милицию. Те приехали, вошли в квартиру. Соседи – тут как тут, конечно. А дверь-то приоткрыта была в прихожую, – так они успели разглядеть, что там весь коридор в кровище, Воронин сидит, за голову схватившись, плачет, и женщина на полу лежит. Кинулись звонить её сыну – он сейчас у девушки своей живёт. Он примчался сам не свой, увидел всё это… Ой, бедный мальчик!..

Начальница помолчала, вздохнула и продолжала:

– Они говорят: самоубийство. Но кто говорит-то? Его же дружки из соседнего отделения! Они первыми прискакали! Не верю я им! Чушь это! Не могла Валя!.. Воронин стрелял… Соседи же слышали выстрел… Наверно, опять, сволочь, нажрался, стал права качать. Поссорились, ну и…

– Понятно, – сказал я, отдавая записку начальнице. – Сохраните это. Надо срочно подключать телевидение, идти в органы! Это так оставлять нельзя!..

– А ты нам поможешь? – с мольбой в голосе поинтересовалась Софья Владимировна. – Ты ведь юрист? Сможешь грамотно заявление составить?

– Смогу, конечно, – сказал я, хотя понятия не имел, что писать.

Не верить рассказанному причин не было. Во-первых, потому, что никто из нас уже давно не питал никаких иллюзий относительно наших правоохранителей. Во-вторых, Валя действительно подвергалась домашнему насилию много лет подряд, и воплощением ужаса для неё был именно её деморализованный муж-алкоголик. Так что я был почти уверен: никакого самоубийства, и правда, не было. Я закрыл глаза. Я попытался представить события той ночи… Вот шеренги верующих тянутся в храмы за благодатью и очисткой от всякой скверны, простой обыватель, устав щёлкать каналы, ругаясь, ложится спать, а съехавший с катушек мент-алкоголик врывается в дом и убивает жену!..

Вечером я немного пришёл в себя. Стал напряжённо думать. Перед глазами стояло лицо Вали, а в голове крутилось назойливое «Ты обещал». Я, мучаясь, сел за стол. Полночи просидел я над формулировками, извёл тонну бумаги, но всё было не то.

Я не знал, как писать именно такие заявления. Да и обстоятельства Валиной смерти мне были известны только со слов начальницы, которая, в свою очередь, услышала их от сына, который почему-то притих и на связь не выходил с Пасхи. А уж его-то эта трагедия не просто затрагивала, а рубила по живому! Но парень принял «обет молчания», видимо, опасаясь мести отца. Начальство впало в анабиоз; подчинённые чего-то ждали. То есть все дрожали по углам и только я, рупор, мать твою, правды, должен был что-то незамедлительно предпринять! О'кей.

Я был согласен, но почему мне никто не хотел помогать? Почему все попрятались в кусты? А ведь тоже могли бы рассказать много интересного, как их подругу на протяжении долгих лет мутузил муж-садист, а они молчали, потому что боялись или не хотели связываться. Это было бы очень интересно. Они знали несравнимо больше. А что знал я? Чужой пересказ? Положение было глупейшее, и это начало меня злить. Я не мог понять логики Валиных подруг и писать тоже не мог. Потому что не видел в этом смысла. Если её подруги были настолько наивны, что надеялись, будто всё рассосётся, то они жестоко заблуждались. Такое не рассасывается! Чего они ждали? Что Воронин прозреет и, рыдая, приползёт на коленях? Что они помирятся, будут жить долго и счастливо и умрут в один день?! Что всё обойдётся?! Но ведь не обошлось, и подспудно они догадывались, что именно к этому и идёт! Догадывались, но продолжали ждать чего-то. Дождались, поздравляю!..

На смену раздражению пришла жгучая злоба. Я метался по комнате и ненавидел себя за то, что согласился помочь тем, кому не помощь была нужна, а что-то другое…

Валю хоронили на следующий день. Надо было закругляться. Я выключил свет и лёг спать…

Утром на работе суета, белые, как холст, лица женщин, робкие разговоры вполголоса. Мы собирались. За нами должны были прислать автобус. Наконец, нервно сжимая гвоздики, вошла Софья Владимировна:

– Поехали, – сказала она.

Мы пошли к выходу. Я плёлся позади. Похороны для меня всегда тяжелейшее испытание.

Автобус был большой, но всем места всё равно не хватило. Кто-то добирался своим ходом. Наша старуха осталась. Она сидела в сторонке, ото всех отвернувшись, спокойно и деловито перебирая телеграммы – видимо, это было для неё важнее…

Потом мёрзли у церкви. Валю должны были отпевать. Мне показалось это странным – самоубийц не отпевают, каноны не велят. Но Воронину была нужна демонстрация своей скорби, ему был нужен спектакль. Ему понадобилось отпевание, и он его получил. Он жаждал публичности, чтобы доказать и показать всем, что это было самоубийство, к которому он не причастен. Через какое-то время подъехал Паша со своей девушкой. Их лиц я разглядеть не смог – они мялись в сторонке, стояли к нам спиной. Наши тоже не спешили к ним с соболезнованиями. Всё это показалось мне странным.

Пока народ собирался, я хотел лишь одного – поскорее взглянуть на Воронина. И он приехал… Женщины зло зашушукались: «Припёрся». Я стал вертеть головой… Спектакль начинался… Честно говоря, я ждал верзилу-мордоворота или, напротив, нервного дохляка с воспалённым взором, а увидел какое-то нелепое обрюзгшее недоразумение. Ободранный пёс в чёрной дублёной куртке, он был дьявольски далёк от моих представлений о нём. Коротышка лет сорока с бегающими крысиными глазками, с отёкшим от тяжкого пьянства и несвежим, как поношенное бельё, рылом, маячил чуть поодаль, озираясь по сторонам, точно вор.

Воронин приблизился к сыну, обнял его, что-то сказал. Тот не отпрянул, не отвёл руки отца. Это было чудовищно! Похоже, парень просто сдался (или, и правда, ничего не подозревал?).

Убийца продолжал играть безутешного вдовца и ждал поддержки от друзей, и те вскоре материализовались. Их было пятеро. Все в чёрном. Коренастые, суровые. Подходили, плясали сороками вокруг вдовца и его сына, изображая сочувствие.

Сам «виновник торжества» старательно изображал горе, цедил слезу, роя стеклянными своими глазками паперть, но даже наивная Вера Петровна не поверила его игре. Сия паскудная пьеска воняла тухлятиной за километр. Фарс явно затянулся. Меня начало трясти. Я слышал, как мелко стучат мои зубы. Как же я мечтал придушить эту погань! И тут нас позвали в храм…

Воронин и компания по-прежнему держались от нас на расстоянии. Они вошли в церковь и встали стеной по ту сторону от гроба. Служба началась…

Пока Валю отпевали, я следил за рылами этих чудищ. Я смог бы хорошо их изучить, если б они не слились в какую-то глухую, серую массу, у которой не было ни глаз, ни ртов, ни звуков, ни жизни. Потом я понял, что это из-за слёз – слёзы застили мне глаза, я плакал! А Воронин яростно крестился, не поднимая пустых глаз от пола. Рядом стояли его дружки, синхронно повторяли за ним каждое движение, пялясь украдкой на свои грязные ботинки. Я буравил убийцу взглядом, но он ничего не замечал, продолжая самозабвенно осенять бледный свой лоб крестными знамениями. Паша стоял с поникшей головой, от отца не отходил. Его худые плечи вздрагивали в полумраке. Я почувствовал тошноту.

За моей спиной, тихо всхлипывая, стояли телеграфистки. Седой священник чинно читал молитву. Его густой баритон заполнял собой тяжёлую пустоту этой необратимости, проникал в меня, лечил, как некое снадобье, но помочь не мог.

Все крестились, крестился и я, неверующий, – не хотел выделяться, нарушать таинство – время было неудачное. Выходит, тоже ломал комедию? Похоже, что так. И вот среди этого ужаса, лжи, лицемерия и предательства, лежала она – без лукавства и масок, без страха и ненависти, без защиты, без движения, без дыхания. Без жизни. Просто и страшно. Честно и вечно.

Смерть оголяет суть. Она отверзает очи живым, заставляя задуматься о мёртвых. Она уравнивает в правах богатых и бедных, царей и червей, гениев и злодеев. Она обнуляет все наши резервы, закрома и копилки, всю шелуху нажитого и припасённого, оставляя нас такими, какие мы есть на самом деле – притихшие и нагие, остывшие и беззащитные, правдивые и открытые. Смерть не лжёт. Она открывает истину, чтобы тот, кто должен умереть, умер бы с тем лицом, какого достоин. И зрячий да увидит, а умный – да поймёт! И приготовится. Валя прожила трудную жизнь, но прожила её достойно. И поэтому лежала светлая, как день, и чистая, как снег. Теперь ей было не больно… Кто-то из женщин заметил на её левом запястье лиловую гематому – наверно, её впопыхах забыли припудрить. Что это? Огрех работников морга? Подсказка смерти?

Потом был катафалк, похороны и траурная процессия. Вера Петровна тихо плакала, причитая. Я брёл рядом, аккуратно поддерживая её за локоть. Я заметил, как Воронин нарочно подотстал, чтобы подозвать Пашу. Тот покорно приблизился. У них, судя по всему, завязался какой-то разговор, но мне уже настолько всё опостылело, что я хотел поскорее убраться с кладбища. Я ускорил шаг. Больше никого из них я не видел. И слава богу!..

Помню поминки на почтамте, в тесной служебной каморке. Народу набилось много, почти все – женщины. Из мужчин были только я да Николай Николаевич – наш электрик.

Звучали пустые речи, то и дело прерываемые всхлипываниями. На плечи давила вина, и воздух был вязок, как кладбищенская грязь. Глухо стукали рюмки. Было тяжко. Я ждал развязки – спектакль явно затянулся…

На кладбище я сильно продрог, а здесь, в тепле да под водку, отогрелся и клевал носом. Но надо было что-то говорить. Я сказал, что Валя отмучалась. И выпил, не дожидаясь остальных.

Через пару дней я всё же вернулся к своему заявлению, но решил посоветоваться с Софьей Владимировной. Она отмахнулась:

– Не надо.

– Почему? – спросил я.

– А мы уже написали. Сами, в Следственный. И копию Валиной записки приложили.

Признаюсь честно, почувствовал, будто гора с плеч упала. Мы стали ждать результатов… А пока ждали, Воронин, благодаря женским сплетням узнавший о существовании записки, стал настойчиво названивать начальнице, пытаясь выведать подробности. Но Софья Владимировна бросала трубку.

– Вот мразь! – возмущалась она, – Хватило же совести звонить!..

Время шло… К нам пару раз приходили вежливые, гладко выбритые мальчики из СК, задавали вопросы, что-то важно записывая в блокнотики. А потом всё стихло. Нас никто ни о чём не информировал, никуда не вызывал. Мы были в абсолютном неведении. Вчерашний пыл моих коллег явно подугас. Я начал волноваться. Решил узнать, что с нашим заявлением, и Софья Владимировна сказала:

– Говорят: дело завели, но отправили в районную прокуратуру…

– Как в районную?!! – ужаснулся я. Это был конец. В районную – значит там, где убили Валю, где дружкам Воронина добыть и уничтожить материалы – пара пустых! А ведь мы именно этого и боялись!..

Я нашёл телефон прокуратуры, узнал фамилию следователя. Ею оказалась молодая, судя по голосу, баба, наверно, вчерашняя выпускница юрфака.

– А вы ей кто? – спросила она по телефону.

– Коллега.

– Как, говорите, ваша фамилия?

– Горбунов.

– Вы, гражданин Горбунов, не волнуйтесь. Следствие идёт. Виновные будут наказаны, – отчеканила следователь.

На другой день записку с её координатами я передал начальнице:

– Вот, – говорю, – возьмите. Тут данные следователя, который ведёт дело. Меня ни в какую конкретику посвящать не стали, – я ведь не родственник, не заявитель. Передайте Паше. Или сами… Вам, может, что-нибудь и скажут…

Софья Владимировна как-то помрачнела, но бумажку взяла, правда, неохотно. Когда на другой день я спросил, звонила ли она следователю, начальница, отводя глаза, ответила, что это бы всё равно ничего не изменило, что всем надо успокоиться и жить дальше…

– И потом, пойми, – чуть тише добавила она, – у нас дети…

Да, дети были сильным аргументом, возможно, даже более сильным, чем Паша, оставшийся без матери в девятнадцать лет и сама Валя, застреленная озверевшим ментом и закопанная, как собака, на третьи сутки. Я никого не обвиняю. Я не лучше Валиных подруг, предавших её, не праведней сына, который продолжал молчать. Наверно, я тоже трус и подлец… Не знаю. Время рассудит.

Никакого дела, конечно, не было. Было лишь раздувание щёк и сотрясание воздуха. Кровь скрепляет любой союз, даже кровь, спешно смытая хлоркой в ночь убийства. Жалкие наши бумажки тоже никакой роли не сыграли. Всё закончилось, не начавшись. Воронин снова вышел на работу – «служить и защищать». И продолжал пить и жрать, и видеть сны, где ему, наверно, дают «генерала». И всё у него было хорошо. И жизнь вошла в привычное русло. И мы успокоились и всё реже вспоминали Валю. А через год я забыл её лицо…

Встречи с прекрасным

Ведь иной раз как получается? И не хочешь ты помнить о чём-то, а оно нейдёт из башки, хоть ты тресни! Вот и ходишь, больной и бледный, и всё у тебя из рук валится, а люди смеются: «Дурачок какой-то пошёл…» И никак тебе от этих липучих мыслей не отделаться, очень уж плотно они в черепок твой засели. Сидят и мучают тебя, сволочи… А порой твердишь себе: «Это надо запомнить, то не забыть.» И что же? На следующий день – как сквозняком выдуло! Фить – и нет ни шиша. Ходишь потом, будто пыльным мешком стукнутый, репу чешешь и думаешь: «Чегой-то я такое должен был сделать? Пойти к кому-то, что ли? Или позвонить кому? Чёрт его знает! Пойду-ка выпью лучше…» И, страдая, как Вертер, падаешь на дно какого-нибудь задрипанного кабака, а там уже, как водится, не до чего… Это я к тому, что память, ребятушки, иногда интересные коленца выделывает. Я, например, помню, как звали одного соседа-инвалида, что жил с нами в одном доме на Бассейной улице, когда мне было пять лет, но не помню, что обещал товарищу вчера!

Того инвалида, наверно, уже и на свете-то нет, и могила его поросла бурьяном, и соседи по площадке давно переехали, а я вот его помню! Или, скажем, пролетает мимо «Жигуль», оттюнингованный по самое не-могу, из окошка Леди Гага на всю катушку, а ты глотаешь пыль, смотришь им вслед и с гордостью отмечаешь про себя, что на самом-то деле никакая она не Гага, а всего лишь нью-йоркская босота – Стефани Джирманотта… Ну, вот зачем, спрашивается, запоминать эту фигню? Кого спасёт это «драгоценное» знание? Досадно, когда голова превращается в помойку, в склад пыльного барахла, в чердак, забитый всяким хламом. А ведь товарищ завтра спросит, обязательно спросит!.. Что я скажу? Что не было времени? Что я был до опупения занят? И чем это я таким был занят, интересно? Государственные вопросы решал? Россию с колен поднимал? За амфорами в лыжах нырял? Да ни хрена! Пиво дул в кабаке! Сволочь я!..

Много пустопорожнего в голове моей понапихано. Много мусора всякого. А лица Валиного вспомнить не могу!.. Досадно до слёз, ребята! Нужное, как на грех, меркнет, дрянь всякая всплывает и вертится перед мысленным взором, как мошка назойливая. Но кое-что всё-таки оседает в закромах памяти – не склеротик же я, в самом деле! Хорошее бывало редко, но зато, как говорится, метко. Есть приятные моменты, не замыленные памятью, помогающие верить, что работа у тебя не такая уж паршивая, что есть в ней свои проблески счастья…

Помню, как однажды из Москвы пришла на аппарат телеграмма правительственная. Сия ценная депеша досталась мне. Телеграмма была выдающемуся дирижёру Т… Его звали на какое-то торжественное мероприятие. А жил он рядом, на углу Гороховой и Адмиралтейского (он и теперь там живёт!). Я заёрзал на стуле, надеясь застать маэстро дома. Говорили, что как-то Нашей ведьме это удалось. В общем, получил я задание и направился к дому Т., на всякий случай, прокручивая в голове, что я ему скажу при встрече, хотя шансов увидеть музыканта было не много.

Подошёл к дому, трепеща, нажал кнопку домофона. Там запиликало, заскрипело и вдруг дверь в парадную открылась. Я поднялся на второй этаж по красивой широкой лестнице и замялся на пороге. Выдохнул. Позвонил. Через минуту за дверью раздался мужской голос:

– Женя, это вы? – (Это был Т… Видимо, он кого-то ждал).

– Это почта, – сказал я. – Вам телеграмма.

Дверь распахнулась, и я увидел маэстро. На нём были домашние тапочки, серые брюки, сахарно-белая сорочка и безрукавка, что никак не вязалось в моём сознании с образом всемирно известного музыканта, обычно блистающего на экране телевизора в шикарном смокинге. Я растерялся.

– Да вы заходите, не стесняйтесь – мягко улыбнулся Юрий Хатуевич. – Я пока за очками схожу.

Я вошёл и оказался в просторном холле большой светлой квартиры с лепниной и высокими потолками.

– Проходите, – донеслось из комнаты.

– Боюсь наследить…

– Пустяки! – сказал маэстро. – Уберут.

Я прошёл в комнату. Юрий Хатуевич вышел навстречу, надевая очки, снова улыбнулся, взял телеграмму, пробежался глазами по тексту, вздохнул и произнёс не громко, как бы в задумчивости:

– Всё равно никуда не поеду…

Потом повернулся ко мне и протянул сторублёвку. Я замахал руками:

– Ну что вы! Не надо!

– Надо, – твёрдо сказал маэстро. – И давайте-ка с вами выпьем. А то получается, был у Т., а вспомнить нечего. Идёмте.

Я очутился во второй комнате с окнами на Адмиралтейство. Маэстро предложил сесть, и я послушно утонул в его кожаном кресле. В руках Т. появилась бутылка шампанского.

– Мои разъехались кто куда, – начал по-свойски Юрий Хатуевич, – и я теперь сижу один. Гастролей пока нет. Скучно. Вас как величать?

– Филипп.

– А вы, Филипп, на почте работаете или подрабатываете?

– Работаю, – сказал я невесело. У музыкантов тонкий слух. Уловив, что за минорной интонацией скрывается, скорее всего, моя неудовлетворённость занимаемой должностью, маэстро, догадался, что я занимаюсь делом, которое мне не по душе.

– Ну, это дело нужное… А специальность у вас есть? – поинтересовался Т., наполняя бокалы шампанским.

– Есть. Я – юрист. Но у меня среднее специальное, а с ним не берут никуда. Вот думаю в институт на следующий год поступать…

– О, это прекрасно! – воскликнул Юрий Хатуевич. – В жизни нужно обязательно кем-то стать, запомните это. Поступайте, Филипп! А когда поступите – приходите ко мне, мы с вами выпьем и обсудим это! – А потом помолчал и добавил: – А не поступите – не приходите!

– Договорились, – сказал я.

Мы выпили, я немного освоился, и Юрий Хатуевич начал рассказывать о себе, о расстрелянном в 42-ом отце – коммунисте, командире партизанского отряда, а по совместительству, начальнике Управления делами искусств Кабардино-Балкарской АССР. Рассказывал о своей непростой молодости, о любви к музыке и о многом другом. Я пил игристое и тихо млел под бархатный баритон маэстро, а он цитировал Пушкина и подливал мне шампанского. Наконец бутылка опустела.

– Ничего! – успокоил Юрий Хатуевич. – Это легко поправить. – И достал откуда-то вторую, дав тем самым понять, что на работу я попаду не скоро. Да мне, признаться, и не хотелось…

– А кто ваши родители? – спросил вдруг маэстро.

– Простые люди. Мать – продавец, бабушка – пенсионерка-блокадница…

Я хотел ещё что-нибудь рассказать, чтобы поддержать беседу и не казаться букой, но тут в комнату вошёл крепкий мужчина в чёрном костюме (Видимо, охранник с первого этажа) и тактично поинтересовался, почему у Юрия Хатуевича открыта дверь на лестницу. «Ах, чёрт! – пронеслось у меня в голове. – Забыл закрыть!»

– Всё в порядке, Женя, – успокоил Т. – Это мне молодой человек телеграмму принёс. Я, видимо, забыл закрыть.

Женя окинул меня внимательным взором исправного служаки, глухо промолвил «Понятно» и удалился.

Мы ещё немножко посидели, я рассказал о себе, а Юрий Хатуевич поведал о том, что дом, в котором он прожил полжизни, теперь собираются расселить под гостиницу и что он костьми ляжет, но не допустит этого и никуда не уедет, пока на стене не появится мемориальная табличка с его именем. Я поддержал его и, поблагодарив за любезный приём, поспешил к выходу.

– Желаю вам удачи! – сказал Т. уже на лестнице. – И всё-таки попробуйте куда-нибудь поступить.

– Я постараюсь. Спасибо вам. Всего доброго!

По дороге на почтамт я прокручивал в памяти нашу беседу и диву давался тому, какой всё-таки искренний и благожелательный человек Юрий Хатуевич! Ни грамма высокомерия, ни тени пафоса! Хотя кто я ему? Никто и звать никак! Но подкупившие меня такт, обхождение и неподдельное внимание, с которыми он слушал мои редкие реплики, – признак редкой, дореволюционной какой-то интеллигентности, которой в наши дни почти не осталось. Это, кстати, была не единственная встреча с великими. Как-то нос к носу столкнулся я с художником Шемякиным, что выходил из Мариинки. В тот год он приезжал к нам с балетом «Щелкунчик». Видел Андрея Юрьевича Толубеева, в задумчивости прогуливающегося по Вознесенскому, но подойти к нему за автографом так и не решился, а потом его не стало, и я носил его дочери пачки телеграмм с соболезнованиями. Как-то на Мойке, 56 встретился в подворотне с Иваном Краско – он выходил, и я придержал ему калитку. А однажды летом, на Малой Морской, в доме 16 столкнулся в парадной с самим Достоевским! Фёдор Михайлович, погружённый в раздумья, медленно спускался по лестнице, а я шёл ему навстречу. Он выглядел в точности, как на одном из портретов – куцая бородка, землисто-болезненный цвет лица!.. Я ошалело глядел вслед классику… Это киношники снимали сериал про Достоевского, которого играл Евгений Миронов!.. Вот так. Здорово увидеть до боли знакомое лицо не на экране, хотя это тоже приятно, а в реальной жизни. Встречи с такими людьми случаются не часто, но остаются в памяти навсегда.

Слова Т. о том, что мне обязательно нужно кем-то стать, я воспринял, как напутствие. И не беда, что через год я завалил экзамены в СПбГУ – теперь я твёрдо знал, что надо делать: надо искать себя. Истина, вроде бы, немудрёная, зато понятная. И я искал…