Текст книги "Записки почтальона"

Автор книги: Филипп Горбунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Вера Петровна

…Бывало, придёт, поздоровается со всеми, принесёт гостинцев, положит на стол, шепнёт: «Угощайтесь», перекинется парой фраз с бывшими коллегами и тихонько уйдёт, пока никто не начал лезть с расспросами. А мы потом чай с её пряниками пьём, и Вера Петровна всё вздыхает и жалеет Любовь Евгеньевну и её старую маму, говорит, что не представляет, как она справляется одна, хотя сама Вера Петровна уже много лет вдова. Затем переключается на разговоры о погоде, о Мге, куда недавно переехала, о сыне, в котором души не чает, о… Хотя погодите! Вы же ещё не знаете, кто такая Вера Петровна… Дайте-ка я вам расскажу…

Вера Петровна была моей коллегой, работала почтальоном. Пожилая женщина с бледным, вечно скорбным лицом, она напоминала мне великомученицу с иконы. Маленький рост соответствовал уровню её потребностей.

Она не лезла на рожон и вообще жила, как мышка – осторожно, ни на что не претендуя в силу опыта, но всё ещё уповая на чудо в силу природной наивности, которой, однако, с годами становилось всё меньше.

Пунктуальность Веры Петровны простиралась дальше границ самоуважения, а голос был тонок и тих настолько, что даже сидя в метре от неё, мне порой приходилось переспрашивать, что она сказала. Вот в этой дивной кротости и заключалась сущность человека, которому больше пришлась бы по вкусу викторианская Англия. Впрочем, Англия подождёт…

Вера Петровна была аналогом Нади в летах, живым напоминанием о том, какая судьба ждёт здесь человека скромного и порядочного, который не винит других в своих неудачах, не идёт по головам и поэтому… неизменно проигрывает, теряя очки и набивая шишки.

Впрочем, всё это с лёгкостью можно было списать на «дурную наследственность» и несоветское воспитание: Вера Петровна была выходцем из тех, кого Паниковский называл «людьми раньшего времени»…

Дед её до революции работал в газете, потом – в госархивах. Бабушка была секретарём наркомпроса Луначарского; частенько пересекалась в коридорах Смольного с Ильичём и пару раз трогательно носила ему кипяточек.

Мать Веры Петровны – ленинградка, блокадница, отец – морской офицер, однажды заживо погребённый под телами погибших товарищей в Севастополе, со слезами читавший после войны своё имя на мемориале, – тоже человек непростой судьбы. Ведь на Руси как повелось? Если уж герой, то мёртвый – хоть похоронят с почестями… А от живого какая радость? Какой урок будущим поколениям? Одно неудобство в виде жалоб и просьб.

Ещё один родственник по линии отца был народным судьёй в Туле. Обострённое чувство справедливости, свойственное интеллигенции, как-то сыграло с ним дурную шутку. Судили одного головореза, чьё презрение к роду человеческому было написано у него на лбу заглавными буквами.

И тут судья, к ужасу своему, узнаёт, что из дела исчезло решающее заключение экспертизы, которое могло поставить в этой истории жирную точку в виде вполне заслуженной негодяем высшей меры! Как быть? Судья понимает: убийцу надо отпускать. Что он делает? Он выносит оправдательный приговор, злодей, торжествуя, выходит на свободу, а вечером того же дня ревнитель справедливости убивает его и сам отправляется в лагеря!.. Месть в духе Агаты Кристи!..

Короче, повторюсь: «дурная наследственность». Плюс кроткий нрав, строгое воспитание и любовь к хорошей литературе, довершившие «растление» Веры Петровны, слепили из неё классическую интеллигентку ленинградского разлива с оттенками капитанской дочки.

Она шла по жизни, как по уснувшему дому, на цыпочках. Она шагала, чуть дыша, и всё же не могла не потревожить… того, что зовётся реальностью, и та с садистским упоением мстила ей, безжалостно врываясь в это хрупкое царство смешных, почти детских представлений о добре и зле. Всё летело в тартарары, и звонко перемолотый мир иллюзий Веры Петровны обращался в прах и заполнялся густой серятиной обыденности… О, тщета помыслов! О, горечь утрат! О, милые наивные люди!.. Я, например, помню, как Вера Петровна силилась отыскать связь между низкооплачиваемой работой советской продавщицы и её холёными пальчиками, щедро унизанными тяжёлыми перстнями различного достоинства… «Она ведь всего-навсего продавец! Откуда у неё?!» – искренне недоумевала женщина. Я не знал, что ей ответить. Постепенно Вера Петровна смирилась со своими неудачами и научилась принимать их, как данность. На смену отчаянию и растерянности со временем пришли опыт и холодная рассудительность: что ж, если ничего нельзя изменить… Так, впитывая уроки стоиков, Вера Петровна перешла в ипостась этакого городского созерцателя, всё же делающего мысленные зарубки, где, когда и на чём она обожглась.

Но даже философу хочется обновлений и свежего воздуха… Поэтому Вера Петровна всё время была в поиске. Она сменила много профессий, одна другой экзотичней: занималась религиями, путешествовала, играла на виолончели, что-то продавала в ларьке, работала в ботаническом саду. Вышла замуж за офицера-танкиста. Он был хорош собой – косая сажень, горящий взор. Имел награды. Участвовал в печально известных чехословацких событиях 68-го.

И всё бы ничего, если бы не его психика, крепко расшатанная советской армией… (Да-да, друзья мои, и этого не миновала та же скорбная чаша, что и Любовь Евгеньевну). Вера Петровна рассказывала, как муж, по обыкновению, человек тихий, мог прийти в ярость из-за какой-нибудь ерунды, пунцевел, размахивал руками, вопил что-то несусветное, а, выпустив пар, сидел молчаливый до ужаса. Но больше всего она боялась не этих припадков мужа, а одной его жутковатой, приводящей в оторопь странности. Он любил точить ножи и, зловеще посмеиваясь, поглядывать на жену, будто замышляет что-то очень недоброе. То ли так неудачно шутил, то ли валял дурака – не ясно. Просуществовал сей странный союз больше десяти лет. Постепенно припадки мужа участились, состояние ухудшилось. Его поместили в психиатрическую. Вера Петровна носила ему апельсины, плакала, а муж продолжал искрить чёрным, как армейские сапоги, юмором: «Что-то, Верка, ты больно тихая нынче, – хитро прищуривался супруг. – Что, хахаля себе нашла, пока я тут торчу? Гляди, вернусь – прирежу обоих!..» Но, конечно, никого хахаля у неё не было, хотя, возможно, это был бы не худший вариант. Через год бравого танкиста не стало. Так закончилась эта печальная история странной любви, единственным плюсом которой стало рождение сына Ильи. Это придало женщине сил.

Родила Вера Петровна поздно и в сына своего ушла с головой. Он стал её надеждой. Она много и с большим трепетом рассказывала о нём, приносила из дома фотографии. Судя по всему, сын пошёл в мать и во многом повторял её судьбу. Бледный, интеллигентный юноша, чем-то похожий на молодого Петра I, он унаследовал от неё любовь к литературе и порядочность, переняв у матери странную манеру верить людям на слово. Посему злоключения, выпавшие на его долю, не менее горьки.

Сначала на нём ездили все кому не лень, а старый друг так и вовсе мог запросто завалиться к нему пьяным и поставить перед фактом: «Я у тебя поживу». А Илья разводил руками: «Мам, ну куда я его прогоню – ночь на дворе!..» Потом была серия неудач на работе: то простой, то жадные клиенты… Запомнилась одна история…

У Ильи, по словам матери, были золотые руки. Он занимался ремонтом квартир. И вот однажды, когда работы уже были закончены, ему просто не заплатили денег… Вернее, заплатили копейки. Заказчик удрал в Москву, на звонки не отвечал, выжидал, догадавшись, с кем имеет дело. Бедная Вера Петровна каждые полчаса звонила сыну, чтобы узнать, есть ли новости от «хозяина». Но новостей не было. Илья был вынужден сдаться. Клиент добился своего… Илья развёл руками: а что поделаешь!.. Борцом он не был.

Мать учила его быть честным, а не сильным, порядочным, а не деловым. Ставка, на лучшие человеческие качества, увы, не сыграла. Хотя это и не удивительно: в жизни самой Веры Петровны поражений по причине собственного простодушия и излишней тактичности было предостаточно. Как-то она рассказала мне, как ещё в девяностых, мыкаясь без работы, устроилась в маленькое издательство с сомнительной репутацией. Работали там преимущественно пожилые люди да «лимитчики». Платили гроши. Вера Петровна устроилась переплётчицей. И вот однажды поступил крупный заказ, но времени на его выполнение почти не было, хотя деньги посулили хорошие.

И что же? «Находчивый» директор, не долго думая, втихую переводит штат на сверхурочную и выгоняет всех в ночь, а, для верности, запирает работников в цеху. На замок! Оригинально, да? Маленькое рабство в конце XX столетия!.. Но Вера Петровна, смеясь, вспоминала этот инцидент. Я был потрясён её оптимизму… Она судила о людях по себе, и это была главная её ошибка. Вера Петровна терпела фиаско от битвы к битве. Показательна ещё одна история.

Заметив однажды, что коллега моя уже несколько дней пребывает в глубоком унынии и постоянно молчит, я осторожно поинтересовался, как её дела. Женщина поспешила уйти от разговора, но я чувствовал: что-то стряслось: «У вас какие-то неприятности?» – в конце дня снова спросил я. И Веру Петровну, как говорится, прорвало. Она поведала мне старую историю, аукнувшуюся теперь большими проблемами…

Пятнадцать лет назад она жила в тесной коммуналке на Фурштатской. Там было три комнаты. Однажды жильцы третьей надумали вернуться на свою малую родину и предложили Вере Петровне купить их метры по сходной цене. «И мама к вам переедет», – увещевали её соседи. Этот довод сыграл решающую роль!.. Вера Петровна подумала, сняла деньги с книжки, что-то заняла и отдала собранную сумму соседям. При этом у неё даже мысли не возникло, что сделку эту не худо бы оформить официально. Бывшие жильцы деньги получили и оперативно перебрались к родственникам в Подмосковье. А наивная женщина, паря на крыльях радости, отмечала «новоселье» пёстрыми занавесками и готовилась к приезду матери… Но та покидать Пушкин отказалась, сославшись на недомогание и возраст. Вера Петровна сначала расстроилась, но, почувствовав себя хозяйкой двухкомнатной в центре, воспрянула духом.

Поначалу всё было хорошо. Вера Петровна отдала вторую комнату сыну и жила, благополучно оплачивая жильё – за себя и за выбывших соседей. Но минули годы, и вот в один прекрасный день на пороге квартиры появляется сын прежних жильцов Эдик, что заявляет о своих правах на комнату, из которой когда-то выехали его родичи! А Вере Петровне и предъявить нечего, так как старые соседи до сих пор формально числятся по её адресу!.. Узнав об этом, я был крайне поражён. К тому же во мне проснулся юрист. «Как же так! – сокрушался я. – А договор?! А свидетельство?! А нотариус?!! Вы же не колбасу покупали!» В ответ Вера Петровна только тяжко вздохнула. История, однако, продолжилась и теперь больше напоминала триллер с постепенно возрастающим к финалу напряжением. Когда Эдик и его нагрянувшая супруга стали угрозами выживать из дома горе-собственника, женщина обратилась к адвокату. Тот обещал помочь. Когда бывшие жильцы стали ломиться в квартиру, Вера Петровна и вовсе загрустила. Она попыталась связаться со своим доверенным, но тот почему-то не брал трубку. Поехала к нему в в офис. И вот подходит наша Вера Петровна к конторе и видит: стоит у самого входа чёрный танк, отдалённо напоминающий джип, до отказа забитый коренастыми молодчиками с выбритыми затылками. «Братья, наверно», – подумала женщина. Машина встала вплотную к двери офиса, один из «близнецов» вышел из неё и, увидев растерянную даму, спросил, кого она ищет. Та пролепетала, что приехала к адвокату. Парень усмехнулся и сказал, что больше сюда ходить не нужно, так как контора закрывается. Вера Петровна решила не задавать лишних вопросов. Больше об этом адвокате она не слышала.

Второй «защитник» просто надул женщину: банально взял аванс, наобещал золотые горы и сгинул. Третий отмахнулся и не стал ничем заниматься. И вот теперь она заламывала руки, кляла свою легковерность, жаловалась на невыносимую жизнь и на усталость от бесполезности любых шагов, всякий раз заводящих в тупик. Она была в отчаяние. А сын тем временем ставил стальные двери в квартире на Фурштатской…

Конечно, я утешал Веру Петровну, говорил, что не всё потеряно, что закон на её стороне, так как она все эти годы добросовестно платила за жильё и теперь имеет на него прав не меньше, чем этот Эдик и вся его родня из Подмосковья, но, казалось, она меня не слышит и отсутствующий взгляд её был тому подтверждением. Постоянный страх за сына и совершеннейшая неопределённость с квартирой сводили женщину с ума. Жуткие мысли лезли ей в голову, не давая покоя ни днём, ни ночью. Вера Петровна боялась возвращаться домой. Она была близка к помешательству. Муки эти длились около года. В конце концов, она решает спасаться бегством и снять где-нибудь комнату. На мой совет «обратиться к другому адвокату» женщина отреагировала скептической усмешкой – она больше никому не верила. Я сдался.

Потом у неё начались поиски нового жилья. Но это было не так просто: у Веры Петровны кошки, а собственники квартир, как известно, кошатников не жалуют. Что делать? Приходится искать в области. И она, представьте себе, находит свой маленький «рай», собирает вещи, зверьё, книги и тихонько ретируется с поля битвы, проигрывая очередную баталию судьбе-злодейке и собственной доверчивости. Вера Петровна едет за тридевять земель в «милый», как было обещано в объявлении, домик у реки, который, на деле, оказывается сырым, плохо отапливаемым сараем, где вдобавок ужасно чадит печка и искрит проводка. Но и это ещё не всё! Выясняется, что находчивая хозяйка сдаёт сию «фазенду» аж за десять тысяч в месяц!..

Когда коллеги по работе узнали об этом, они попадали в обморок, а я схватился за голову: «Это же безумно дорого! Дешевле в Питере найти! Возвращайтесь!» Но Вере Петровне, похоже, было всё равно. Она была так счастлива, что смогла удрать из города, что цена бегства её мало интересовала. Она смирилась со всеми недостатками этой хижины, а жилищный вопрос, тем не менее, так и остался не решённым…

Илья теперь подрабатывал где-то в области. Вера Петровна вставала до рассвета, кормила кошек и ковыляла по темноте на станцию… Наши говорили, что она не выдержит в этой тьмутаракани и месяца, но… их прогнозам не суждено было сбыться. Её пребывание во Мге затянулось на годы…

Вера Петровна долго пыталась трудоустроиться в городе, но она была уже немолода. На нормальную работу её не брали, и она пошла на почтамт.

У нас с первого дня завязались очень тёплые отношения. Появилось множество общих тем. Иногда случались и дискуссий, причём довольно жаркие, особенно, если дело касалось политики или текущих событий в стране.

Будучи порядочным человеком, Вера Петровна, как и её тульский родственник, всегда остро реагировала на любую несправедливость, творящуюся в мире, горячо возмущаясь всякому произволу и безобразиям.

Несмотря на то, что я был на сорок лет её младше, она всегда обращалась ко мне на «вы», интересовалась, как я провёл выходные, и искренне переживала, если у меня случались какие-то неприятности.

Через полтора года после моего ухода из почтовиков Вера Петровна тоже уволилась. Она по-прежнему живёт во Мге, на отшибе цивилизации, куда не то что новости, а даже поезда не всегда доходят, где летом так сильно зарастают тропинки, что ноги путаются в осоке, а зимой под шапкой снега всё глохнет и замирает до весны, где ни души на километры, и избалованный горожанин может существовать, лишь вяло утешая себя дивными видами девственной природы за окном. А Вера Петровна в восторге от просторов этой внезапной свободы! Как-то она утверждала, что видела в лесу горностая!.. Я ей не поверил…

После почты она устроилась уборщицей в ТЮЗ. Живёт, мотаясь между Мгой и Питером. Планов не строит, возится с кошками, ждёт вестей от сына, что по-прежнему делает ремонты местным нуворишам из коттеджей, мотаясь по всей области, выписывает журнал «Храмы России», печёт пироги и в Питер возвращаться не собирается… Милая, странная женщина… Вообще, нашей конторе на таких везло – это был заповедник несчастных, но порядочных людей. По крайней мере, среди почтальонов. Хотя, конечно, в семье не без урода…

Наша ведьма

…И вот запахло серой и козлом; казённая герань в горшках увяла; и тень легла, собой укутав залу, когда её копыт раздался гром… Тут вы, наверное, подумаете, что автор сошёл с ума или попросту стал прибегать к горячительным напиткам и, потеряв в них всякую меру, уподобился старику Мармеладову? Ан нет, как бы ни так! Я тверёз, как диспетчер аэропорта! «Я прям, как параллель и, как крепость, стоек». Дело вообще не во мне. Дело вот в чём…

Так уж вышло, ребятушки, что всё в мире уравновешено, всего в нём поровну – людей и гопников, пива и водки, добра и зла. Но… в некоторых областях земного шара случаются перегибы. Так и с Россией, где концентрация зла слишком уж велика и явно перевешивает всё остальное. За жизнь свою многотрудную я не раз в этом убеждался.

И поэтому куда бы я ни пришёл, где бы ни протирал порты свои, где бы ни поднимал стакан за чьё-либо здравие, где бы ни пел, где бы ни жил, где бы ни зарабатывал трудовую свою копейку, всюду находился хотя бы один примерзопакостнейший индивид, от которого за версту воняло плесенью и доносом. И Главпочтамт, увы, не остался в стороне от этой славной традиции.

Кошмар Кошмаровна, Шкандыбающий ужас, старуха Изергиль… О, боже! Какие только прозвища ни давал я ей в пылу гнева! Как только ни называл её за глаза! И всё-таки самым ёмким и верным стало – «Наша ведьма». Кличка эта была ею вполне заслужена и намертво прилипла к старухе: на своём веку мне ещё не приходилось сталкиваться с человеком, так ненавидящим всё живое и существующим, как вампир, за счёт чужой энергии, генерируемой в обжигающую жёлчь, которой она щедро поливала наши несчастные головы.

Эта древняя, как мир, высохшая, как вяленая вобла, почтальонша, больше напоминала скелет, обтянутый кожей. Не пойму, как она не рассыпалась при ходьбе, но даже при слабом ветре старуху качало, как подвесной китайский фонарик.

Жизнь её была окутана сплошной тайной. Никто не знал, сколько ей лет и есть ли у неё родственники. Расспрашивать не решались. Отсутствие информации порождало самые дикие слухи, пересказывать которые я не стану. Скажу лишь, что буйная моя фантазия рисовала подчас довольно мрачные картины, в которых старуха представала в зловещем образе инквизитора в чёрном балахоне с мерзкими орудиями пыток в иссохших руках.

Так кем же она была? Простой смертной с дрянным характером или посланницей сатаны? От кого-то я слышал, что много лет назад старуха была репрессирована; всю жизнь проработала архитектором, затем пришла на почтамт. Жила одна. Родных не имела. Возможно, это так. Однако есть и другая, как мне думается, более соответствующая действительности версия. Не исключено, что родилась она мужчиной на заре тысячелетия, в каком-нибудь племени сибирских шаманов. Начав трудовую деятельность ещё при Иване Калите в качестве проектировщика виселиц, доросла до опричника Малюты Скуратова при Иване Грозном, служила правой рукой Стеньки Разина, потом – денщиком Пугачёва, затем – советником легендарного Бенкендорфа. На пенсию вышла в годы расцвета первых революционных кружков и примкнула, от скуки, к народовольцу Нечаеву. Позже, посылая переводы подпольщику Ульянову в Берн, окончательно поиздержалась и решила устроиться на почтамт, где и прослужила исправно весь ХХ век, строча доносы на коллег и руководство. Именно эта вредная, немужская работа и сделала из неё женщину, причём сварливую донельзя и ядовитую до невозможности. Сия гнусность кого хочешь обабит!..

Сказать, что у старухи был дурной характер, означало, не сказать ничего. Она ни с кем не могла ужиться, устраивала скандалы, ненавидела весь мир, не терпела животных, не имела друзей и, кажется, даже не любила цветы.

Эта бледная моль с её постоянным кашлем и ворчанием, с неисчерпаемой злобой к окружающим стала нашим проклятьем. Всё летело из рук, всё увядало и хирело, если старуха входила в зал – так действовали её смертоносные флюиды!

Эта ходячая фабрика по производству ненависти обращала во прах всё, что попадало в поле её зрения. Дурной глаз Ведьмы доставал до нутра, учащал пульс, заставлял потеть, икать и вспоминать молитвы. Это был ад кромешный! И почтамт наполнялся тихими стенаниями на манер классического «Когда же чёрт возьмёт тебя?..» Но чёрт был с Ведьмой за одно!..

На второй год совместной работы меня начало трясти при одном появлении старухи на горизонте, потом – при звуке её шагов.

На третий год, изнемогая от старухиных кляуз, от вечного её брюзжания и тихих проклятий мне вслед, я начал вынашивать план её убийства. Я бредил им. Мне снилось, что я судорожно прячу труп убиенной в пыльный сундук, а он туда никак не запихивается! О, это было какое-то наваждение! Почтари смиренно молились и ждали чуда.

Видя, что её не спешат увольнять, Ведьма стала наглеть. Теперь она открыто вызывала на конфликт. Больше всех, конечно, доставалось несчастной Вере Петровне.

Старуху вечно чего-нибудь не устраивало. Она злилась и фыркала. Она ворчала и бубнила себе под нос какие-то гадости. Если становилось совсем невмоготу, закатывала грандиозный скандал из-за какой-нибудь ерунды и, выпустив пар, спокойно шкандыбала к выходу, оставляя за собой лишь гарь и опустошение.

Она всегда ретировалась с трофеем в виде отвоёванного выходного или своего последнего слова, и начальство отмахивалось, предпочитая не связываться.

Впрочем, работала она продуктивно. Наверное, поэтому её и не трогали. Но коллеги её… Женщины рассказывали, что те, кто пытались с ней сработаться, платили высокую цену. Несчастные почтальонши в слезах убегали с почтамта на более тяжёлую работу, лишь бы больше не видеть Нашу ведьму.

А ещё старуха никогда не болела. Ни-ког-да! К тому же мгновенно адаптировалась к любой погоде! Мы изнывали от жары, а она порхала в толстом драповом пальто; мы не знали, как согреться в стужу, а она часами могла летать по тёмным, обледеневшим дворам и не жаловалась!.. Умопомрачительная стойкость!.. Понятно, тут не без лукавого – организм обычного старика просто не выдержал бы таких перегрузок!

Уж не знаю, что она там пила для укрепления сил – жабий ли отвар или банальную «слезу комсомолки», – но на рабочем месте за пять лет она отсутствовала всего два раза, да и те – по причине походов в собес! О, что это было за ликование, что за феерия! Мы пели песни, взявшись за руки; мы рыдали от счастья, обнимались и били в бубен. И расцветала герань, и прятались тени, «и звёзды падали на крыльцо сельсовета!..» Но на следующие сутки, когда поодаль снова раздавались знакомый гром копыт и мерзкий кашель, наш праздник непослушания заканчивался, и Почтамт снова погружался во мрак…

Однажды к нам пришёл паренёк-старшеклассник – интеллигентный юноша без вредных привычек. Звали его Сашей. Он переходил в десятый класс и искал работу на лето. А я как раз уходил в отпуск и по-отечески наставлял его. Забыл только проинструктировать относительно старухи!

И Саша, естественно, стал новой жертвой её террора… После моего возвращения паренёк проработал ещё неделю и уволился. А через год, на Адмиралтейском канале меня кто-то окликнул. Поворачиваюсь – Саша. Нарядный, в костюмчике. Стоит, улыбается.

– Как там ваша старуха? – первым делом спросил он. – Ещё работает?

– Зло бессмертно, – говорю. – А ты чего такой праздничный?

– Так выпускной у нас! Ребята всё уже вылакали.

Тут Саня помрачнел.

– Вот, послали за выпивкой… А я-то не пью…

Я попытался его подбодрить:

– Ничего. Сегодня ты для них в лабаз бегаешь, завтра они у тебя деньги клянчить будут…

Саня недоверчиво ухмыльнулся и глянул на часы. Я не стал его задерживать, пожелал удачи, и мы попрощались. «Жаль, что на таких вот ребятах вечно ездят жлобы», – подумал я. Хотя наше положение было не лучше – на нас ездила старуха. Она вила из нас верёвки!..

Как-то после очередного её выпада в мой адрес по поводу того, что я «очень плохо работаю», я не выдержал и высказал ей в лицо всё, что думаю. Старуха, икая, вжалась в шкаф. Её яд больше не действовал. Как же я был счастлив тогда!.. После моего гневного монолога я с Ведьмой больше не разговаривал, даже перестал здороваться, не видел её в упор. Старуха, в свою очередь, с удовольствием игнорировала меня. Длилось наше обоюдогордое молчание около трёх лет. И вот как-то в начале ноября старуху отправили в адрес, и она пропала. Вроде и идти не далеко, на соседнюю улицу, а её всё нет и нет. Час нет, второй пошёл. Телеграфистки занервничали, Софью Владимировну оповестили. И тут прибегает вахтёрша с проходной и начинает расспрашивать нашу начальницу про «какую-то бабушку», которую подобрали на улице добрые люди: мол, не ваша ли это почтальонша? Мы кинулись к служебному входу, а там – старуха наша ни жива, ни мертва. Сидит на стульчике, бледная, скукожившаяся, потерянный взор в пол уставила. Я как раз в доставку отправлялся и узрел сию картину. И что-то меня, ребятушки, кольнуло, стало мне ужасно её жаль. Сами посудите: всю жизнь одна, родных нет, даже о погоде поболтать не с кем – вот она к нашим и прикипела. Старуха не за работу держалась – ей общения не хватало, а мы её не понимали.

Мы её терпели, причём иногда подчёркнуто. А она – человек гордый, её эта вымученная снисходительность унижала, и поэтому она злилась, капризничала, а сварливый нрав её, как на грех, добавлял перца в наши взаимоотношения. Да и я, паренёк, по молодости, непростой, не спешил идти на компромисс первым. В общем, столкнулись лбами юношеский максимализм и гордость стариковская!.. Как всё смешно и нелепо!.. Единственные, кто не прятался за маской благожелательности, общаясь со старухой, – это наша телеграфистка Надя и ещё одна дама из посылочного отдела, куда почтальонша заглядывала в конце рабочего дня перекинуться парой фраз «за жизнь».

В тот злополучный день ей стало плохо, она упала на улице, подняться не могла. Какие-то ребята помогли, довели до почтамта. Потом приехала «скорая», и старуху увезли. Больше я её не видел. А звали её Людмилой Васильевной…

Через пару недель её место заняла некая мамзель – мать-одиночка с тяжёлым характером и очаровательным маленьким сыном-мулатом. Звали её Ликой. Внешности она была далеко не феерической, начитанность, которой то и дело пыталась блеснуть, тоже была мимо кассы, зато язычок у барышни был ядовитей, чем у Людмилы Васильевны.

Поначалу Лика была прилежна и тиха, как девица из пансиона, но я переборщил с любезностями, что тотчас было интерпретировано как ухаживание, о котором я и не помышлял. Она что-то рассказала мне, я сделал вид, что мне это до жути интересно и, по злой иронии, угодил в свой же капкан – дама решила, что со мною можно поделиться самым наболевшим, и я всё это с благодарностью выслушаю. Плотину прорвало!.. Лика оказалась страшной болтушкой.

Она тарахтела без умолку. Через неделю я знал о ней всё – про мужа-студента из Эфиопии, приехавшего в Питер по обмену опытом, результатом которого стал малыш-мулат; про то, как она героически ушла от супруга потому, что выпивку и весёлые компании тот предпочитал семье; про то, что училась на геолога, но по специальности почти не работала; жила с ворчливым стариком-отцом; не понимала поэзию и не любила рок. Зато с упоением читала роман под слащаво-претенциозным названием «Чувства и чувствительность», повествующий о сёстрах Дэшвуд, чей надвигающийся климакс настоятельно рекомендует поскорее найти себе женихов, причём желательно из аристократии и без вредных привычек. Лика не стеснялась признаться даже в том, что… голосовала за Жириновского и слушала Кадышеву! Это уже был явный перегиб. Дама так изголодалась по живому общению с кем-то, кроме соседки-наркоманки и старого папаши, что с превеликой радостью села мне на уши. Увлекшись, она даже сообщила, что колготкам предпочитает чулки потому, что-де, в колготках ходят только старухи. Вероятно, это был изящный намёк в духе героинь Мопассана. Мне же это показалось излишней откровенностью. Поняв, что выстрел был мимо, Лика, теряя самообладание, прибегла к более решительной тактике. Она то и дело подкусывала меня относительно моих максималистских взглядов – я парировал вяло. Она перешла в жестокое контр-наступление, называя меня неудачником – я стойко держал удар, тактично напоминая, что мы с ней в равных условиях. Наконец, в ход пошёл запрещённый всеми конвенциями напалм в виде пошлого, но действенного… перехода на личности – и тут мне стало как-то неуютно и, главное, невыразимо скучно в её обществе. Под сброшенной маской овцы-гимназистки таилась львица-полуамазонка, недофеменистка со стажем, вредная, склочная баба, вскоре ставшая полноценной заменой ушедшей старухе! От прежней тихони не осталось и следа. Меня быстро утомили ликины глупости. Я даже сочинил такую эпиграммку:

 
Лика ростом не велика
И щетинится, как ёж…
Хоть красна была бы ликом,
Так ведь нет, ядрёна вошь!
 

В общем, старый тезис о том, что в мире всего поровну, а в семье не без урода, снова был доказан на практике…

Что же до старухи, то начальница не раз навещала её в больнице, ездила домой, возила продукты и, вообще, поступала, как порядочный человек. Многие, кто были грубы с нею, теперь корили себя за это. Мне, каюсь, тоже было неловко. Я в последние годы вообще стал чересчур сентиментален, жалел о многом и многих. Например, телеграфистку Валю, на фоне трагедии которой история старухи, всё-таки меркнет, приобретая характер довольно банальной драмы пожилого человека, но не более того. Моя следующая героиня, конечно, заслуживала лучшей жизни…