Текст книги "Записки почтальона"

Автор книги: Филипп Горбунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Сносная тяжесть бытия

Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год бродил я, как неприкаянный, по тёмным дворам, в которых знал уже каждую помойную кошку, каждый грязный закоулок, каждый обшарпанный угол. Я помнил, где и на какой манер скрипит ржавая дверь парадной: тут – будто жалуется на худую жизнь, там – взвизгивает, словно старая истеричка, а в переулке за углом, с услужливо-рабской покорностью бесшумно и мягко закрывается за тобой – там недавно закончился ремонт.

Я выучил все входы и выходы, вызубрил все окольные тропы, секретные фарватеры и тайные лазейки. Иногда хотелось стать шпионом, чтобы использовать свои богатые познания в местной географии и уходить от слежки на спор с друзьями проходными дворами, оставив с носом преследователей в штатском! Я часто затевал эту игру, чтобы развлечься, и, озираясь по сторонам, как матёрый диверсант, нырял в арку на Мойке, 84, чтобы уже через пару минут выйти под свет прожекторов и несмолкающие овации восторженной публики на Декабристов, 13. Вуаля! Я снова с вами, сияющий и невредимый!.. О, я был Гудини подворотен!..

Но на этом игра заканчивалась; я непременно побеждал, и посрамлённые преследователи растворялись в питерских сумерках, чтобы опять оставить меня наедине с тоской и опустошением – моими верными спутниками. Я чувствовал, как давит хандра, как всё сильнее душит обыденность, как твердь уходит из-под ног, и мир гулко катится в пропасть.

Череда дней превращалась в какую-то безнадёжную унылую серятину, сливаясь в мутный поток, конца которому не было. Я понимал, что это конец. Почтамт стал моим проклятьем. Он, как трясина, засасывал меня всё глубже и глубже, не предвещая никаких перемен. На почту можно было прийти полным надежд сопляком, которому надо продержаться до лета, а уйти вперёд ногами древним старцем, всю жизнь проработавшим почтальоном, как наша Людмила Васильевна.

Мне всё осточертело. По вечерам я жаловался на жизнь дневнику и писал свою книжку. Спасали только те, с кем было интересно, ожидание выходных да кабак в Почтамтском переулке. Иногда поднимала тонус самодеятельность или сердобольные граждане, радующие чаевыми. Впрочем, пару раз готовы были пожертвовать на то, что в обязанности почтальона не входит…

Помню, как один мужик-алиментщик хотел дать мне взятку, чтобы я больше не носил ему судебные телеграммы. Подвыпивший джентльмен в майке-алкоголичке и трениках с вытянутыми коленками, в обнимку с разбитной взъерошенной девахой не шибко тяжёлого поведения покачивался на пороге, небрежно помахивая сотенкой.

– Так каким будет ваш ответ, сэр? – подмигнул мне алиментщик. Он явно пытался произвести впечатление на свою подругу и думал, что уже купил меня и всё Министерство связи в придачу.

Я, как мог, корректно объяснил ему, что от перечисленной мне суммы ничего не изменится – повестки всё равно будут приходить. Мужик крепко задумался, помрачнел, почесал лысину и принял телеграмму.

А однажды один весельчак лет двадцати пяти, праздновавший день своего рождения и получивший в связи с этим поздравительную телеграмму, буквально приказал немедленно выпить с ним.

– Так! Никуда не уйдёшь, пока не выпьешь с нами, – хохотал именинник. Он щедро набулькал стакан красного, который я от растерянности выдул одним глотком под восторженные взвизгивания какой-то поддатой крашеной блондинки.

Были, конечно, и не очень приятные моменты: я, например, страшно боялся похоронок. Я ненавидел их! Это была настоящая пытка. Я по полчаса мялся на пороге квартиры, прежде, чем позвонить и обрушить на ничего не подозревающих несчастных людей страшную новость. А в руке терпеливо потел безобидный вроде бы белый прямоугольник телеграммы, где так дежурно и сухо, русским по белому было: «Сегодня в 14 часов 25 минут в 14-ой больнице зпт не приходя в сознание…»

Телеграммы с соболезнованиями тоже оставляли тяжёлый осадок. Когда в ноябре 2009-го взорвали «Невский экспресс», нам на аппарат пришло больше ста телеграмм с соболезнованиями. Многие – в один и тот же адрес, в переулок Пирогова: там жила одна старая армянка – бабушка одного из погибших. Я целый день носил ей эти депеши, а она всё плакала, и я понимал, что ничем не могу ей помочь и тупо глядел себе под ноги. Её внук был моим ровесником…

Любопытны истории по поводу невручённых телеграмм. В этом случае всегда давались служебные, для внутреннего пользования.

В них указывалась причина невручения, зашифрованная каким-нибудь таинственным словом. Так странно было слышать от переговаривающихся телеграфисток такой профессиональный слэнг: «Декабристов, 11, «Клён» или «Почтамтская, 23, «Киоск». Причём тут клён, спросите вы, какой ещё киоск? И вот тут на помощь приходит справочник кодовых слов – такой есть на каждом телеграфном узле связи. «Клён» – адресат выбыл из адреса; «Киоск» – адресат не проживает; «Кадр» – нет доступа в квартиру и т. д. Целый талмуд шифров для внутреннего употребления!

Но интереснее всё же было в доставке. Вот такая вспоминается история… Пришёл я как-то на почтамт, а телеграфистка Саша и говорит, что, мол, звонила некая мадам, хотела поговорить с почтальонами, но ни меня, ни Ведьмы нашей на месте не оказалось. Из её взволнованной речи Саша мало что поняла, но сообщила, что у звонившей, судя по всему, какие-то проблемы, и ей нужна помощь. Почему именно помощь почтальона, Саша не знала, но сказала, что это связано с телеграммой, которую я должен буду отнести в Фонарный переулок, и что тётка, якобы, будет ждать меня у дома.

«Что за тайны!» – подумал я с некоторым раздражением. Всё это было в высшей степени странно. Тем не менее, любопытство меня обуяло. Я взял телеграмму и поспешил в адрес. «Что надо этой бабе? – думал я, – Помощь? Но какая? Надеюсь, чаевые дадут?» Кстати, чаевые – величайшее изобретение английской аристократии, не поддающееся налоговым вычетам и неплохо скрашивающее наш неказистый быт! Но я отвлёкся…

Подходя к дому, я заметил взволнованную круглолицую даму в огромной меховой шапке. Рядом угрюмо топтался какой-то мужик в потёртой кожанке. Женщина что-то говорила своему спутнику и то и дело тревожно вглядывалась в промозглый сумрак. «Не меня ли ждут?» – подумал я, приближаясь к парадной.

– Это не вы в десятую? – поинтересовался я у женщины.

– Да-да!.. – воскликнула она. – Это я, я звонила… Вы почтальон?..

– А что, не похож?

Дама застенчиво улыбнулась:

– Не знаю… Понимаете… Тут такое дело…

Ожидая поддержки со стороны своего спутника, женщина обернулась к нему, но тот хранил каменное молчание.

– Мы раньше жили в десятой, потом переехали, но во время переезда возникли проблемы с соседями. Мы подали на них в суд, но они просто игнорируют повестки. Понимаете? Игнорируют, и всё! Это длится уже целый год! Представляете?

– Ну хорошо, а я здесь при чём? – Я почувствовал, что меня используют в своей игре двое незнакомых мне людей. Это в мои планы совершенно не входило. – Обратитесь к участковому.

– Да что вы! Он же с ними в сговоре!..

«А это уже паранойя», – подумал я, но предвкушение наживы будоражило сознание. К тому же во мне проснулся дух здорового авантюризма. Я решил произвести разведку боем и задать ещё несколько вопросов.

– А почему вы так уверены на счёт участкового?

– Да потому что он – шурин этому Ростовцеву! Ну, которому телеграмма… – дама кивнула на пластиковый конверт у меня под мышкой – в нём я носил телеграммы.

«Н-да, вечер перестаёт быть томным», – анализировал я.

– Ну, допустим… А я-то что могу?

– Видите их окна на третьем этаже?.. Не горят, но они дома, я знаю. Нас они не пустят, да нам и нельзя туда… Нам бы убедиться, что они в квартире, судье об этом сообщить! Ведь целый же год пишем, вызываем, а всё без толку!.. Уже несколько повесток отправили, пять телеграмм!.. Чёрт знает что такое!.. Поймите нас правильно, мы бы сами, но нам нельзя, а вы придёте как официальное лицо – всё равно же телеграмму вручать… Вам фактически и делать-то ничего не нужно! Войдёте, спросите Ростовцева или кого-нибудь из родных, а потом сообщите нам – как и что. Всего и делов-то! А мы уж вас отблагодарим…

Признаюсь, именно этой фразы и ждала моя меркантильная сущность. Это был своего рода манок. Но вида я не подал. Я немножко помялся для форса и сказал вальяжно:

– А если они меня вообще не пустят?

– Ну, так и скажем: отказались впускать.

– Ладно, – сказал я.

Дама засияла, как новогодняя ёлка. На безжизненном пространстве лица её спутника тоже забрезжило нечто, отдалённо напоминающее тень улыбки. Я нажал кнопку домофона, набрав другую квартиру. Сказал, что с почты. В домофоне запиликало, я вошёл, поднялся на третий этаж, дважды позвонил в дверь. Снова подождал, прислушиваясь. За дверью приглушённо бубнил телевизор, шагов в коридоре я не слышал. Я дал длинный и два коротких. Наконец в прихожей послышалось какое-то топтание, ворчание и скрип половиц.

– Кого надо? – раздался недовольный голос какой-то старухи.

– Главпочтамт. Телеграмма Ростовцеву. С уведомлением, – сказал я.

Короткое замешательство и снова надломленный старухин голос:

– Нету их никого! Уехали!

– А вы кто?

– Какая разница!..

«Уехали, да? Ну-ну…» – подумал я и пояснил:

– Их вообще-то в суд вызывают…

– А хоть в Кремль! Сказано ж: уехали!

– А будут когда? – нарочно донимал я женщину.

– Не отчитывались!

– Тогда я извещение им оставлю…

– Не надо ничего оставлять! – задребезжала старуха. – Уходите отсюда! Сейчас милицию вызову! Шляются тут всякие!..

Я не отреагировал на угрозу. Я слышал, как старуха, ворча и шаркая, удалилась в свою комнату, громко хлопнув дверью. Я хотел было сунуть извещение в дверь, но на лестнице послышались шаги. «Не сюда ли идут?» – мелькнула мысль. Навстречу устало поднимался долговязый мужчина лет сорока пяти. Судя по отстранённому виду, он был в глубоком раздумье.

– Простите, вы не в десятую? – спросил я, когда мужчина поднялся на площадку и полез в карман за ключами.

Незнакомец вздрогнул, чуть не выронив ключи.

– Так… Вы кто? Вас кто пустил? Что вы тут делаете? – испуганно тараторил он.

– Почтальон я. Мне нужен Ростовцев. Я звонил, но…

– Так… Куда вы звонили? Когда звонили? – продолжал засыпать бессмысленными вопросами долговязый.

– В квартиру, куда же ещё… Так вы в десятую?

– Так… Это вас не касается!.. И вообще, вы не имеете права… Вы… Вы кто вообще, я не понял?..

– Почтальон, – повторил я. – Вы не нервничайте, пожалуйста.

Долговязый внимательно оглядел меня с ног до головы и, поправив очки, резюмировал, прищурившись:

– Так… А документы у вас есть?

– А как же! Специально для вас! – сдерзил я, чувствуя, что начинаю закипать. Я протянул ему свой аусвайс.

Мужчина открыл «корочку» и стал дотошно изучать документ, сличая фотографию с моей физией. Он подозрительно поглядывал на меня поверх запотевших окуляров. Сия процедура длилась около минуты. Всё это начало мне надоедать, и я потребовал вернуть мне пропуск.

– Послушайте, – сказал я, – у меня много работы. Скажите: вы из десятой или нет? Мне надо знать – у меня повестка Ростовцеву. Это важно…

– Что за повестка? – загорелся незнакомец.

– А вы что, Ростовцев?

– Так… Вас это не должно волновать! Это вас не касается, понятно?..

– Да почему же не касается! Очень даже касается! – уже злился я. – Мне надо телеграмму вручить, а дверь не открывают…

– Ну, раз не открывают, значит, никого нет. Так? – ухмыльнулся долговязый, доставая ключи и подходя к двери квартиры. – Не надо настырничать, молодой человек!

– Может, хоть извещение возьмёте? Так, для приличия…

– Что за извещение? – долговязый застыл с ключом.

– Вот это, – я показал ему уже заполненный бланк.

Мужчина быстро приблизился ко мне, достал грязный платок, взволнованно протёр очки, прочитал извещение и отдал его мне:

– Понятно. Бросьте в ящик. Ростовцевы в отъезде.

– Ну, это я уже слышал, – негромко произнёс я.

– Что-что?

– Я говорю, штрафанут их теперь…

Незнакомец промолчал, но я заметил, как он побледнел. Я решил добить его морально:

– Может, даже комнату придётся отдать… Сейчас новое постановление вышло…

– Какое постановление? – вздрогнул мужчина.

– Ну как же! У всех ответчиков, скрывающихся от суда, будут квартиры изымать. Вы что, не слышали?

Наблюдая за реакцией мужчины, тихо впадающего в столбняк, я старался быть серьёзным как никогда, хотя еле сдерживался от смеха. Долговязый, казалось, проглотил язык и таращил на меня глаза, не в силах вымолвить ни слова. Уже не было никаких сомнений, в том, что передо мной – Ростовцев.

– Ладно, до свидания, – сказал я, смахивая несуществующую пылинку с рукава. – Извещение брошу в ящик.

Ответа не последовало. Ростовцев был в ступоре, а я понемногу успокаивался – меня ждал обещанный гонорар! Я бросил извещение в ящик и вышел на улицу. Ни дамы в шапке, ни её мрачного кавалера у парадной не оказалось. «Ну, привет! – подумал я. – Плакали мои тугрики!»

– Молодой человек, – вдруг робко позвал женский голос. Я обернулся. Из подворотни выглянула знакомая шапка.

– Ну, что там? – спросила женщина. – Вы видели Ростовцева?

– Длинный такой?

Дама кивнула.

– Да лучше б не видел! Психованный какой-то, глазища пучит… Ужас!..

– А телеграмма?

– А что телеграмма? Внутрь меня не пустили. Извещение он не взял. Я в ящик положил.

– А в доме кто был? – теперь она меня донимала вопросами.

– Не знаю. Старуха какая-то.

Мои знакомцы переглянулись:

– Мать, – твёрдо заключила дама в шапке.

Спутник молча кивнул.

– Вы простите, что всё так по-идиотски получилось, – женщина виновато улыбнулась, – но вы нам очень помогли… Правда! Вот возьмите, – и она протянула мне две новеньких сотенных купюры. – Это за беспокойство.

Со «шпионскими играми» было покончено, и я, простившись с моими благодетелями, поспешил на почтамт. Тут следует сказать, что чаевые за почти что семь лет беспорочной службы я получал, от силы, раз десять, а по-крупному – три (с учётом Ростовцева). То есть, как вы понимаете, избалован ими не был, особенно, после кризиса 2008-го, когда рачительные граждане чаще предпочитали прятать наличность в кубышку, нежели отдавать её неизвестно кому, а тем более государству. Поэтому, повторюсь, чаевые очень меня согревали!..

Но не для всех адресатов деньги являлись универсальным эквивалентом благодарности. Пару раз я попадал на весёлые застолья, где захмелевшие барышни, хохоча, вливали в меня литр красного и настоятельно просили остаться… Короче говоря, и в моей работе, как видите, случались моменты, делающие тяжесть моего бытия более сносной…

В минуты краткого затишья

Вверенный мне почтовый участочек, а именно, вся Адмиралтейская и вся Английская набережные, весь Конногвардейский бульвар, вся Галерная и Почтамтская улицы, два канала, три площади, куски Большой и Малой Морских улиц, несколько переулков, нечётная сторона Гороховой до 25-го дома, часть Вознесенского проспекта до 23-го дома, Адмиралтейские проезд и проспект, Казанская от Гороховой, улица Глинки, улица Декабристов до Театральной, а также часть набережных Мойки и канала Грибоедова, – для кого-то были частью обязательной экскурсионной программы, а для меня – всего лишь каждодневным обыденным маршрутом, чья изнанка в виде гнилых коммуналок с алкашами и соседствующих с ними офисов «Газпрома», где мрамор и фонтаны, уже давно не поражали моё воображение подобными контрастами.

На моей «земле», как гордо сказал бы я, служи я там участковым, располагалось несколько административных зданий, включая три комитета и городской ЗАКс, минюст, Адмиралтейство, а также суды, в том числе Конституционный, три прокуратуры, три воинских части, два ВУЗа, несколько музеев, в том числе Исаакий, ВИР Вавилова, Мариинский театр, консерватория, банки, жэки, профсоюзы, тьма различных фирм и, конечно же, тысячи частных адресов, тоже доставлявших массу хлопот. Накануне праздников, особенно государственных, резко пробуждались от серой спячки чиновники всех мастей. Источая елей в порыве зашкаливающего верноподданичества, они затевали, бешеную свистопляску холуйства – чудовищный аттракцион самоуничижения перед начальством за ряд возможных преференций в будущем.

Соревнуясь друг с другом в лизании начальственных чресел, они, за счёт государства, засыпали руководство тоннами телеграмм, исполненных лизоблюдства и высокого штиля. Всё это ужасно напоминало кривляния лилипутов Свифта, что прыгали перед королём на тоненьком канате, дабы угодить его величеству. Мне было противно таскать макулатуру, в которой холуй рангом пониже поздравлял холуя рангом повыше с днём какого-нибудь рыбака. Но… кто-то должен был делать и эту грязную работу, и я, проклиная всё, носился с кипами сего пипифакса до потери пульса и лица, потому что почтальонов было мало, а чиновников – много, и каждый из них, даже самый мелкий, спешил «засвидетельствовать своё почтение» и бил челом пред князем, аки смерд последний. А самое интересное начиналось пару дней спустя, когда начальство реагировало на письма примерно так: «Спасибо Вам, любезный Ипатий Львович, что изволили намедни поздравить меня с Днём Всех Святых! И вам, сударь, не хворать!» Короче, кукушка хвалит петуха…

В другие дни нас долбали ворохами судебных повесток алиментщикам, неплательщикам и прочим алкоголикам со стажем. Иногда в суд вызывали… домами! Затеял, например, какой-нибудь оригинал ремонт в квартире и, задумавшись о прекрасном, снёс, к псам, кусок несущей стены. Естественно, недовольные сквозняком соседи бегут в суд, а на процесс, в качестве истцов, вызывают уже весь дом в семьдесят с хреном квартир, включая малолетних детей!.. К тому же от подобных телеграмм было не так-то просто отделаться: их, по правилам, следовало носить адресату в течение трёх дней. То есть капаешь на мозги жильцам, пока те ни начнут материться и стрелять в тебя из-за угла. А ответа нет, потому что, как выясняется, никому, кроме непосредственных соседей идиота с кувалдой, это не нужно!..

Мы валились с ног от усталости, дружно проклиная тот день, когда человек изобрёл телеграф. Мы возвращались на «базу», как те истребители, ни с чем. Мы ненавидели весь мир. Мы приходили взмыленные и измотанные, со стёртыми в кровь ногами, с вечным насморком и тоской в пыльных глазах, принимали новые повестки и обречённо тащились на очередной маршрут. Поэтому так ценились нами редкие часы затишья, когда умолкал треск телеграфных аппаратов и можно было присесть на стульчик в углу, стереть праведный пот со лба, налить горячего чаю, почитать книжку или поболтать друг с другом о всякой ерунде.

Я любил перекуры. Если Вера Петровна тоже оказывалась на месте, я спрашивал, как прошёл её день и много ли было телеграмм. Она охотно делилась со мной своими новостями. Потом разговор переходил на другую тему. Мы обсуждали последние события в мире; много и горячо спорили о власти; говорили о литературе, о кино, о музыке. Вера Петровна – человек разносторонний, много знающий, интересующийся историей – могла поддержать любую беседу. Сидишь, болтаешь с ней о том, о сём, а в соседнем цеху двери нараспашку. Там обед, и какая-то непосредственная тётка смеётся часто и звонко, и смех её, отрывистый и звонкий, напоминает удары киянкой по бруску. И вся эта почти домашняя атмосфера как-то умиротворяет тебя, успокаивает.

Разговаривали мы о разном. Иногда непринуждённая наша болтовня перетекала в жаркую дискуссию. Собеседнице моей, например, не нравилось, что Петербург называют Питером. Она считала это проявлением неуважительного отношения к великому городу. Я же убеждал её в том, что ничего страшного в этом нет, что так его называют издревле, а неуважительное отношение проявляется, скорее, в варварской градостроительной политике, а не в наименованиях.

Ещё запомнился спор, в котором Вера Петровна доказывала мне, что Высоцкий-де тоже хотел славы, потому что, видите ли, и ему, гению, ничто человеческое не было чуждо. «Возможно, – говорил я, – но он не делал это самоцелью. Если бы Высоцкий стремился исключительно к славе, он бы звался Кобзоном и пел бы про стройки коммунизма». Вера Петровна упорно с этим не соглашалась, и я даже немножко на неё обиделся. Видимо, она это почувствовала и на следующий день подошла и тихонько извинилась. И тут уже мне стало неловко, что я так разошёлся из-за пустяка…

Вообще беседы с умными людьми меня всегда очень вдохновляли, поскольку общение с интересным собеседником не может не радовать! Пожалуй, более глубокий след в памяти могла оставить только наша самодеятельность – явление, бесспорно, уникальное и во многом отражающее вечное стремление русской души к празднику где бы то ни было и к желанию блеснуть талантами…