Текст книги "Шалтай–Болтай в Окленде. Пять романов"

Автор книги: Филип Киндред Дик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 80 страниц) [доступный отрывок для чтения: 33 страниц]

Глава 2

На краю бетонной платформы фабрики «Готовая мебель Калифорнии» рабочий укладывал штабеля хромированных стульев в грузовик. Рядом ждал своей очереди фургон.

Апатичный экспедитор в линялых джинсах и суконном переднике вяло монтировал хромированный обеденный стол. Пластиковая столешница держалась на шестнадцати болтах; еще шесть не давали расшатываться полым металлическим ножкам.

– Говно, – сказал экспедитор.

Интересно, собирает сейчас кто–нибудь еще на свете хромированную мебель, подумал он. Чего только не представишь себе, чем только люди не занимаются, подумал он. В сознании его нарисовался пляж в Санта–Крус, девушки в купальниках, бутылки пива, комнатки в мотелях, радиоприемники, из которых доносится легкий джаз. Боль стала невыносимой. Внезапно он спустился к сварщику, который, приподняв маску, искал новый стол.

– Это же говно, – сказал экспедитор, – это тебе известно?

Сварщик осклабился, кивнул и промолчал.

– Ты закончил? – не унимался экспедитор. – Тебе нужен следующий стол? Да кто поставит такой стол у себя дома, черт побери? Я б его даже в сортире не поставил бы.

Блестящая ножка выскользнула у него из пальцев и упала на бетон. Экспедитор, чертыхаясь, пнул ее под лавку, где были свалены куски веревки и обрывки коричневой бумаги. Как только он нагнулся, чтоб вытащить ее оттуда, появилась мисс Мэри Энн Рейнольдс – она принесла ему новые бланки заказов.

– Не надо так уж, – сказала Мэри Энн; она знала, что в офисе слышат каждое его слово.

– Да черт с ним со всем, – сказал экспедитор, доставая ножку, – подержи, пожалуйста.

Мэри Энн отложила бумаги и стала держать ножку, пока тот прикручивал ее к раме. До нее дошел запах его недовольства жизнью; то был тонкий запах, едкий, как прогорклый пот. Ей было жаль его, но его тупость ее раздражала. Она занималась тем же полтора года назад, когда только начинала.

– Уволься, – сказала она. – Какой смысл ходить на работу, которая тебе не нравится?

– Помолчи, – огрызнулся экспедитор.

Мэри Энн отпустила готовый стол и посмотрела, как сварщик припаивает ножки. Ей нравилось смотреть на рассыпающиеся искры – это было похоже на праздник в честь Дня независимости. Она уже просила сварщика дать ей попробовать, но он всегда только ухмылялся.

– Твоей работой недовольны, – сказала она экспедитору, – мистер Болден сказал жене, что, если ты не исправишься, он не станет тебя держать.

– Вот бы обратно в армию, – сказал экспедитор.

Говорить с ним было без толку. Мэри Энн, крутанув юбками, повернулась и ушла обратно в офис.

Том Болден, пожилой владелец «Готовой калифорнийской», сидел за своим столом; его жена – за счетной машинкой.

– Как там дела? – спросил Болден, убедившись, что девушка уже на месте. – Сидят, баклуши бьют, как обычно?

– Работают в поте лица, – добропорядочно ответила она, усаживаясь за печатную машинку. Экспедитор ей не нравился, но и участвовать в его падении она не желала.

– Письмо Хэйлзу у тебя? – спросил Болден. – Я хочу подписать его до отъезда.

– Куда ты собрался? – поинтересовалась жена.

– В Сан–Франциско. Из универмага Дормана сообщают, что в последней партии много брака.

Она отыскала письмо и передала его старику на подпись. На этом листе она не сделала ни одной ошибки, но гордости от этого не чувствовала; хромированная мебель, письма, которые она печатала, неурядицы в магазине – все смешалось в бессмысленной трескотне счетной машинки Эдны Болден. Она залезла под блузку и поправила лямку бюстгальтера. День был жаркий и пустой – как всегда.

– Вернусь часам к семи, – говорил Том Болден.

– Осторожней на дороге, – это была миссис Болден, которая придерживала для него дверь.

– Может, привезу нового экспедитора. – Он уже почти ушел, голос его удалялся. – Ты видела, что там происходит? Грязь, как в свинарнике. Повсюду мусор. Я возьму фургон.

– Езжайте через Эль–Камино, – сказала Мэри Энн.

– Чё? – Болден застыл в дверях, вытянув шею.

– Через Эль–Камино. Так медленнее, но безопаснее.

Бурча что–то себе под нос, Болден хлопнул дверью. Она слышала, как фургон завелся и выехал на шумную дорогу… впрочем, все это было неважно. Она принялась проверять свои стенограммы. Через стены офиса просачивался гул электропил, да экспедитор выдавал очереди, сколачивая свои хромированные столы.

– А ведь он прав, – сказала она. – Ну, Джейк, то есть.

– Что еще за Джейк? – поинтересовалась миссис Болден.

– Экспедитор.

Они даже не знали, как его зовут. Он был просто машиной для сколачивания столов… неисправной машиной.

– Возле скамейки на погрузке должна быть мусорная корзина. Как можно заниматься упаковкой и не сорить?

– Не тебе решать, – миссис Болден положила распечатку счетной машинки и повернулась к ней: – Мэри, ты уже достаточно взрослая, чтобы понимать – не следует говорить так, будто ты здесь главная.

– Я знаю. Меня наняли писать под диктовку, а не учить вас, как вести дела, – она уже слышала это много раз, – так ведь?

– С таким поведением ты долго в бизнесе не протянешь, – сказала миссис Болден, – заруби себе это на носу. Ты просто обязана уважать вышестоящее начальство.

Мэри слышала слова и не понимала, что они значат. А вот миссис Болден они казались важными; похоже, грузная старуха и вправду расстроилась. Мэри это немного забавляло – ведь все это было так глупо, гак незначительно.

– А вам что – не интересно, что происходит? – спросила она. Очевидно, нет. – На складе тканей нашли крысу. Может, крысы уже рулоны прогрызли. Разве вам не нужно все выяснить? Кто–то же должен рассказывать вам.

– Конечно, нам нужно все выяснить.

– Не вижу разницы.

Они помолчали. Наконец пожилая женщина произнесла:

– Мэри Энн, мы оба, Том и я, очень высокого о тебе мнения. Ты превосходно справляешься – у тебя есть голова на плечах, и соображаешь ты быстро. Но будь добра, не забывай свое место.

– Что еще за место?

– То, где ты работаешь!

Мэри Энн улыбнулась; какая–то мысль мелькнула у нее в голове. Она чувствовала легкое головокружение, словно что–то тихонько жужжало внутри.

– Да, кстати.

– Что «кстати»?

– Мне надо забрать из химчистки коричневый габардиновый плащ.

Она задумчиво взглянула на свои наручные часы. Она осознавала, как это взбесит Эдну Болден, но старуха попусту теряла время.

– Я уйду сегодня пораньше? Химчистка закрывается в пять.

– Жаль, что я не имею на тебя должного влияния, – сказала миссис Болден. Девчонка беспокоила ее, и она не могла скрыть огорчения. Взывать к Мэри Энн было бесполезно; обычные обещания и угрозы ничего не значили. Мэри Энн просто пропускала их мимо ушей.

– Простите, конечно, – продолжала Мэри Энн, – но все как–то нелепо и так запутано… Вот Джейк – он же ненавидит свою работу. Если ему так не нравится, так пусть бы бросил. А ваш муж хочет уволить его за грязь на рабочем месте, – она пристально посмотрела на миссис Болден, раздосадовав ту еще сильнее. – Так почему ничего не меняется? Ведь то же самое было и полтора года назад. Что это со всеми нами?

– Просто делай свою работу, – сказала миссис Болден. – Давай–ка повернись к столу и допечатывай письма.

– Вы мне не ответили, – Мэри Энн по–прежнему безжалостно сверлила ее взглядом. – Я спросила, можно ли мне уйти пораньше.

– Сделай все, что нужно, тогда поговорим.

Мэри Энн задумалась на секунду и повернулась к своему столу. Если она пойдет с фабрики прямо в город, то до химчистки доберется минут за пятнадцать. Чтобы поспеть наверняка, нужно выйти в половине пятого.

Для нее вопрос был решен. Она сама его решила.

Под утомленным солнцем, в блеске раннего вечера она шла по Эмпори–авеню – невысокая, худенькая девушка с коротко остриженными каштановыми волосами; шла, расправив плечи, с высоко поднятой головой, небрежно перекинув через руку свой коричневый плащ. Она шла, потому что не любила ездить на автобусах, а кроме того, гуляя пешком, она могла остановиться где вздумается и когда вздумается.

Машины двигались по улице в обе стороны. Из лавок выходили торговцы, чтобы скатать навесы; магазины в Пасифик–Парке начинали закрываться.

Справа от нее возвышались оштукатуренные корпуса средней школы Пасифик–Парка. Три года назад, в 1950–м, она закончила эту школу. Кулинарное искусство, основы гражданского права и история Америки – вот чему ее там учили. Пригодилось ей пока только кулинарное искусство. В 1951 году она устроилась на свою первую работу, секретарем в приемной кредитного общества «Эйс». К концу 1951 года это ей наскучило, и она перешла на работу к Тому Болдену.

Та еще работка – печатать в разные магазины письма про хромированные кухонные стулья. Да и стулья были сработаны так себе, она проверяла.

Ей было двадцать лет, и всю свою жизнь она провела в Пасифик–Парке. Она не испытывала неприязни к этому городу; он был таким хрупким, что, казалось, не вынес бы неприязни. Его жители играли в свои странные игры и принимали эти игры всерьез, как было и в ее детстве: правила, которые нельзя было нарушить, и ритуалы, в которых жизнь встречалась со смертью. А она, любопытная, все спрашивала – зачем это правило, откуда этот обычай, – и играла, как бог на душу положит… пока ее не охватила скука, а затем и недоуменное презрение, которое пропастью пролегло между ней и остальными.

Она ненадолго притормозила возле аптеки «Рексол», чтобы рассмотреть стеллаж с книгами в бумажных обложках. Не останавливаясь на романах – слишком много было в них чепухи, – она выбрала брошюру «Обогати словарный запас за тридцать дней». Книжка и местная газета «Лидер» стоили ей тридцать семь центов.

Она выходила из аптеки, когда к ней приблизились две фигуры.

– Привет, – сказал один из них, хорошо одетый молодой человек. Это был продавец из магазина мужской одежды Фрюга; его спутник был ей незнаком. – Ты сегодня видела Гордона? Он тебя искал.

– Я ему позвоню, – сказала она, продолжая идти. Ей был неприятен цветочный аромат, который вился за Эдди Тэйтом. От некоторых мужчин пахло одеколоном, и даже приятно, или вот Туини – тот пах, как свежее дерево. Но только не это… к этому она не испытывала ни капли уважения.

– Чё читаешь? – спросил Тэйт, приглядываясь. – Какой–нибудь любовный романчик?

Она смерила его взглядом в своей обычной манере: спокойно и не желая обидеть, всего лишь любопытствуя.

– Хотела бы я знать насчет тебя наверняка…

– Что ты имеешь в виду? – спросил Тэйт, напрягаясь.

– Однажды я видела, как ты стоял у торгового причала с двумя моряками. Ты голубой?

– Это мой двоюродный брат!

– Гордон не голубой. Но он до того тупой, что даже не знает, что это такое; он считает, что ты очень стильный.

Она во все глаза разглядывала несчастного Эдди Тэйта; его ужас забавлял ее.

– А знаешь, как ты пахнешь? Ты пахнешь, как женщина.

Его спутник, заинтересовавшись острой на язык девушкой, встал рядом и прислушивался.

– Гордон на заправке? – спросила она Тэйта.

– Мне–то откуда знать?

– А ты разве там сегодня не тусовался? – Она прижала его к ногтю и не отпускала.

– Заглянул на минутку. Он сказал, что, может, зайдет к тебе домой вечером. Сказал, что уже заходил в четверг, но тебя не было.

Голос Тэйта стал удаляться, когда она пошла дальше, перекинув через руку плащ и не глядя ни на одного из них. На самом деле ей было наплевать на обоих. Она думала о доме. То удовольствие, тот подъем, который она испытала, подразнив «голубого», рассеивались, и наступала тоска.

Входная дверь была не заперта. Мать готовила на кухне ужин. Во всех шести квартирах их дома что–то бряцало и шумело: работали телевизоры, играли дети.

Она вошла и предстала перед отцом.

Эд Рейнольдс – маленький и мускулистый, с торчащими, как проволока, седыми волосами – сидел в своем мягком кресле. Он впился пальцами в подлокотники и приподнялся, что–то бормоча и часто моргая. Пивная банка полетела на пол; смахнул он и пепельницу, и газету. Он был в кожанке, под которой виднелась майка, его потная и грязная хлопковая майка. Лицо и шея были в пятнах от смазки, и рабочие ботинки, стоявшие возле кресла, тоже были покрыты смазкой.

– Привет, – сказала она; как обычно, его присутствие поразило ее, словно она видела его впервые.

– Явилась не запылилась? – глаза его блестели, кадык ходил под дрожащими щетинистыми складками кожи. По дороге в спальню он шел за ней по пятам, семеня по ковру своими липкими носками.

– Не надо, – сказала она.

– Что «не надо»? Почему ты так поздно явилась? – не отставал он. – Небось заболталась с кем–нибудь из своих черномазых дружков?

Она закрыла за собой дверь спальни и остановилась. За дверью слышалось его дыхание – низкий клекот, будто что–то застряло в металлической трубе. Не отрывая взгляда от двери, она переоделась в белую футболку и джинсы. Когда она вышла, он уже вернулся в свое кресло. Перед ним светился телевизор.

Зайдя на кухню, она бросила матери:

– Гордон звонил?

На отца она старалась не смотреть.

– Сегодня нет. – Миссис Роуз Рейнольдс нагнулась к дымящему в духовке казанку. – Пойди накрой на стол. Помоги хоть немного.

Она металась туда–сюда между плитой и раковиной. Она, как и дочь, была худощава; то же заостренное лицо, глаза в постоянном движении; те же складки беспокойства вокруг рта. Только вот от своего деда – уже покойного, похороненного на кладбище часовни Лесного склона в Сан–Хосе, – Мэри Энн унаследовала прямоту и хладнокровное бесстрашие, которых недоставало матери.

Заглянув в кастрюли, Мэри Энн сказала:

– Я, пожалуй, уволюсь.

– Святые небеса, – откликнулась мать, разрывая пакет замороженного горошка, – да неужели, зачем это?

– Это мое дело.

– Ты же знаешь, что до конца года Эд будет на неполной неделе. Если бы не его стаж…

– Водопровод ломаться не перестанет. И его не сократят.

Ей было плевать; удачи она ему не желала. Усевшись за стол, она открыла «Лидер» на колонке редактора.

– Ты только послушай, до чего слабоумные бывают люди! Какой–то тип из Лос–Гатоса пишет, что Маленков – антихрист и Господь ниспошлет ангелов погубить его.

Она перелистала на медицинскую колонку.

– «Стоит ли беспокоиться, если на внутренней стороне губы у меня язвочка? Она не болит, но и не проходит». Да у него, наверное, рак.

– Тебе нельзя бросать работу.

– Я не Джейк, – сказала она, – не делай из меня Джейка.

– Что еще за Джейк?

– Он там пять лет проработал.

Она нашла колонку с вакансиями и развернула газету.

– Нет, конечно, я всегда могу выйти за Гордона и сидеть дома – шить, пока он латает проколотые шины. Солдатик форменный. Такой послушный. Помаши флажком, Джейк Гордон.

– Ужин готов, – сказала мать. – Пойди скажи Эду.

– Сама скажи. Я занята.

Погруженная в чтение объявлений, она нашаривала ножницы. Вот, похоже, подходящее, и опубликовано первый раз.

«Для розничной торговли требуется молодая женщина. Требования: коммуникабельность, привлекательная внешность, аккуратная одежда. Знание музыки – преимущество, но не решающее. Джозеф Р. Шиллинг, тел. МАЗ—6041, с 9 до 17».

– Пойди позови его, – все повторяла мать, – я же тебе говорю; неужели нельзя помочь? Какой–то прок от тебя должен быть?

– Перестань, – нервно ответила Мэри Энн. Она вырезала объявление и положила к себе в сумочку.

– Вставай, Эд, – сказала она отцу. – Давай, просыпайся.

Он сидел в кресле, и вид его заставил ее замереть в ужасе. Пиво пролилось на ковер, пятно росло на глазах. Она не хотела подходить к нему ближе и остановилась в дверях.

– Помоги мне встать, – протянул он.

– Нет.

Ее подташнивало; она не могла даже думать о том, чтобы коснуться его. И вдруг она закричала:

– Эд, давай! Вставай!

– Вы ее только послушайте, – произнес он. Ясные, тревожные глаза остановились на ней. – Зовет меня Эдом. Почему бы ей не назвать меня папой? Или я ей не отец?

Она засмеялась, сама того не желая, но сдержаться не было сил.

– Господи. – Она задыхалась.

– Прояви к отцу хоть какое–то уважение. – Он уже встал и подходил к ней. – Слышишь меня? Дамочка. Слушай сюда.

– Даже не вздумай руки распускать, – сказала она и поспешила обратно на кухню, к матери. Она вынула из серванта тарелки. – Только дотронься до меня, сразу уйду. Скажи ему, чтоб не трогал меня, – попросила она мать. Вся дрожа, она стала накрывать на стол. – Ты же не хочешь, чтоб он меня трогал?

– Оставь ее в покое, – сказала Роуз Рейнольдс.

– Он что, пьяный? – вопрошала Мэри Энн. – Как можно напиться пивом? Это что – дешевле?

И тут он в очередной раз поймал ее. Он схватил ее за волосы. Игра, старая страшная игра повторилась снова.

Мэри Энн снова ощутила его пальцы на своей шее; маленькая, но очень сильная ручонка сдавливала основание ее черепа. Костяшки, впиваясь в кожу, пачкали ее; она чувствовала, как пятно разрастается и ширится, как грязь просачивается внутрь. Она закричала, но это было бессмысленно. И вот прогорклое пивное дыхание накатилось на нее волной – он силой поворачивал ее лицом к себе. Не выпуская из рук тарелок, она слышала, как скрипит его кожанка, как шевелится его тело. Она закрыла глаза и стала думать о другом: о чем–то хорошем и тихом; о том, что вкусно пахнет; о чем–то далеком и спокойном.

Когда она открыла глаза, он уже отошел; теперь он сидел за столом.

– Эй, – сказал он, когда жена подошла к нему с казанком, – смотри, какие у нее сисечки отросли.

Роуз Рейнольдс ничего не ответила.

– Растет девка, – буркнул он и подтянул рукава, чтобы поесть.

Глава 3

– Гордон, – сказала она.

Но это был не Дэвид Гордон. Дверь открыла его мать. Она выглядывала в ночную мглу и смутно улыбалась стоящей на крыльце девушке.

– Неужто Мэри Энн, – сказала миссис Гордон, – как мило.

– А Дейв дома? – спросила она. Она была в джинсах и матерчатом плаще; из дома она ушла сразу после ужина. В ней еще было живо ощущение побега, а в сумочке лежало объявление.

– Ты ужинала? – спросила миссис Гордон. Запах теплого ужина просачивался наружу. – Пойду наверх, посмотрю в его комнате – может, он еще не ушел.

– Спасибо, – сказала она, дыша нетерпением, в надежде, что он все же дома, потому что так было бы куда удобнее; она могла бы пойти в «Королек» и одна, но с провожатым все–таки лучше.

– Может, пройдешь, дорогая?

Ей казалось естественным, что невеста сына должна зайти в дом; она придерживала дверь, но Мэри Энн стояла на месте.

– Нет, – сказала она. У нее не было времени. Она была загнана в угол необходимостью действовать. Черт подери, подумала она, машины нет. Гараж Гордонов был пуст, значит, Дейва не было. Что ж, пусть так.

– Кто там? – прозвучал радушный голос Арнольда Гордона, а вслед за голосом явился и он сам – с газетой и трубкой в руках, в тапочках на босу ногу. – Мэри, да проходи же; что с тобой, чего ты там стоишь?

Пятясь вниз по лестнице, она сказала:

– Дейва же дома нет? Впрочем, неважно. Я просто хотела узнать.

– Неужели ты не зайдешь? Не порадуешь стариков? Мэри, послушай, может, угостишься тортом с мороженым и мы поболтаем?

– Мы тебя так давно не видели, – добавила миссис Гордон.

– До свидания, – сказала Мэри Энн.

«Дорогая, – подумала она, – эта новая яйцерезка просто чудо. Обязательно возьмите ее, когда вы с Дэвидом заведете хозяйство. Дату еще не назначили? Положи себе еще мороженого».

– Дейв на собрании Молодежной торговой палаты, – сказал Арнольд, выходя на крыльцо. – Как твои дела, Мэри? Как родители?

– Хорошо, – сказала она, притворяя калитку. – Если спросит, я в «Корольке». Он знает.

Засунув руки в карманы, она пошла в сторону «Ленивого королька».

В баре столбом стоял дым; было не протолкнуться – всюду беспорядочно толпилась подвыпившая публика. Она протискивалась меж столиков, между людьми, сгрудившимися возле эстрады, – к пианино.

За ним сидел Пол Нитц – пианист, игравший в перерывах между выступлениями. Откинувшись, он уставился в пространство – худой, косматый блондин с потухшей сигаретой во рту – и ударял по клавишам длинными пальцами. Не выходя из своего транса, он улыбнулся девушке.

– Послышалось мне, – чуть слышно напел он. – Бадди Болден сказал… [97]97
  Послышалось мне… Бадди Болден сказал… – Строчка из песни «Funky Butt», исполнявшейся в начале XX в. ансамблем под управлением короля новоорлеанского джаза Бадди Болдена (1877–1931): «I thought I heard Buddy Bolden say, funky–butt, funky–butt, take it away». Шуточная песенка, даже насвистывание которой считалось неприличным в хорошем обществе, намекала на неприятные ароматы, по разным причинам распространяемые на танцполе. Непристойное содержание не помешало песне стать классикой рэгтайма и послужить рождению нового музыкального стиля, известного как фанк.


[Закрыть]

В музыкальную ткань он тут же вплел отголосок старого мотива дикси. Обработанная и оборванная ниточка затерялась в основной теме – би–боповой композиции «Сон».

Несколько фанатов, собравшихся возле фортепьяно, вслушивались в бормотание Нитца. Полуприкрыв глаза, он кивнул одному из них; на лице слушателя изобразился ответ, и оба понимающе закивали.

– Да, – сказал Нитц, – думаю, я слышал его так же ясно, как теперь вижу тебя. Хочешь новость, Мэри?

– Какую? – спросила она, облокачиваясь на пианино.

– Нос течет.

– На улице холодно, – сказала она, потирая нос краем ладони. – Он будет петь? Скоро?

– Холодно, – эхом отозвался Нитц.

Он кончил играть, и его немногочисленные поклонники отшвартовались от фортепьяно. Основная публика терпеливо ожидала начала выступления возле эстрады.

– Тебе–то что? – спросил он. – Тебя здесь уже не будет. Малолетка. Мир полон малолеток. А когда я играю, тебе не все равно? Ты приходишь послушать меня?

– Конечно, Пол, – отозвалась она с симпатией.

– Я – прореха. Еле слышная прореха.

– Точно, – сказала она, усаживаясь рядом с ним на банкетку. – А иногда и вовсе неслышная.

– Я – музыкальная пауза. Между великими моментами.

Она немного успокоилась и оглядывала бар, присматриваясь к посетителям, прислушиваясь к разговорам.

– Хорошая здесь компания сегодня.

Нитц передал ей остатки своего потухшего косяка.

– Хочешь? Возьми, преступи закон, пади на самое дно.

Она бросила косяк на пол.

– Я хочу с тобой посоветоваться.

Все равно она уже здесь.

Вставая, Нитц произнес:

– Не сейчас. Мне нужно в туалет. – Он двинулся неуверенной походкой. – Сейчас вернусь.

Оставшись одна, Мэри без энтузиазма бренчала по клавишам и ждала, когда Пол вернется. С ним ей, по крайней мере, было спокойно; она могла спросить у него совета, потому что он ничего от нее не требовал. Увязший в собственных навязчивых идеях, он делал короткие перебежки от «Королька» к своей однокомнатной квартире и обратно, читал вестерны в бумажных обложках и конструировал би–боповые композиции на фортепьяно.

– А где твой дружок? – спросил он, вернувшись и усаживаясь рядом с ней. – Ну, тот парнишка в спецовке.

– Гордон. Он на собрании Молодежной торговой палаты.

– А ты знаешь, что я когда–то состоял в Первой баптистской церкви города Чикала, штат Арканзас?

Прошлое Мэри Энн не интересовало; порывшись в сумочке, она достала вырезанное из «Лидера» объявление.

– Вот, – сказала она, подсовывая его Нитцу. – Что скажешь?

Прежде чем вернуть ей объявление, он невероятно долго изучал его.

– У меня уже есть работа.

– Да не тебе. Для меня. – Она в нетерпении убрала листок и закрыла сумочку.

Это определенно был новый магазин пластинок на Пайн–стрит; она обратила внимание, что там идет ремонт. Но до завтра она не могла пойти туда, и напряжение начинало ее утомлять.

– Я был добрым прихожанином, – продолжал Нитц, – но потом отвернулся от бога. Это случилось совершенно внезапно. Я был среди спасенных, и вдруг… – он фаталистически пожал плечами, – что–то подвигло меня подняться и отвергнуть Христа. Все это было очень странно. Еще четверо прихожан последовали за мной на алтарь. Какое–то время я разъезжал по Арканзасу, выступал с антирелигиозными проповедями. Бывало, я шел по пятам за караванами Билли Санди [98]98
  Билли Санди(1862–1935) – американский евангелист–проповедник.


[Закрыть]. Я был эдакий скоромный Нитц.

– Я пойду туда, – сказала Мэри Энн, – завтра утром, раньше всех. Там просят позвонить, но я знаю, где это. С такой работой я отлично справлюсь.

– Это точно, – согласился Нитц.

– И смогу разговаривать с людьми… вместо того чтобы сидеть в офисе и выстукивать письма. Магазин пластинок – отличное место; постоянно что–то происходит. Все время что–то случается.

– Тебе повезло, что Итона сейчас нет, – сказал Нитц. Тафт Итон был владельцем «Королька».

– Я его не боюсь.

Через комнату пробирался негр, и, сидя на банкетке возле пианино, она вдруг вся встрепенулась и распрямилась. И забыла о присутствии Нитца, потому что явился он.

Это был крупный мужчина с иссиня–черной кожей, очень блестящей и – как ей представлялось – очень гладкой. Сутулый и мускулистый, он тяжело двигался; в нем угадывалась личность простая и сильная; глядя на него, она улавливала его флюиды даже издалека. Волнистые густые волосы с маслянистым блеском; солидная шевелюра, требующая тщательного ухода. Он кивком поприветствовал несколько пар, поклонился людям, ожидающим возле эстрады, и прошел – целая гора собственного достоинства.

– А вот и он, – сказал Нитц.

Она кивнула.

– Это Карлтон Б. Туини, – добавил Нитц, – певец.

– Какой большой, – сказала она, не спуская с него взгляда. – Боже мой, ты только посмотри. – Она жадно пожирала, ощупывала его глазами. – Да он же грузовик может поднять.

Прошла уже неделя; она заприметила его шестого числа, в день, когда он давал свой первый концерт в «Корольке». Он, говорили, приехал из Ист–Бэй, где выступал в клубе «Эль Серрито». Все это время она изучала, оценивала, поглощала его издали, как только могла.

– Все еще хочешь познакомиться? – спросил Нитц.

– Да, – сказала она и вздрогнула.

– Да ты сегодня точно под хмельком.

Она нетерпеливо пихнула Нитца локотком.

– Спроси его, не хочет ли он посидеть с нами. Ну же – прошу тебя.

Он подходил к пианино. Он узнал Нитца, и тут его огромные черные глаза остановились на ней; она почувствовала, что он увидел ее, принял во внимание ее присутствие. Она снова вздрогнула, как будто ее окатили холодной водой. На мгновение она закрыла глаза, а когда открыла – его уже не было. Он прошел дальше с коктейлем в руках.

– Привет, – не слишком убедительно начал Нитц, – присаживайся.

Туини замер.

– Мне нужно позвонить.

– На секунду, чувак.

– Не, нужно пойти позвонить, – в голосе его слышалась усталая важность. – Есть, знаешь ли, неотложные дела.

Нитц сказал, обращаясь к Мэри Энн:

– Гольф с президентом.

Она встала, уперлась руками в крышку пианино и, наклонившись вперед, произнесла:

– Садитесь.

Он внимательно посмотрел на нее.

– Проблемы, – сказал он и наконец нашел возле ближайшего столика свободный стул. Подтащив его одним движением руки, он сел прямо перед ней. Она медленно отстранилась, ощущая его близость, сдерживая свой голод; сознавая, что остановился он из–за нее. Так что не зря она сюда пришла. Заполучила его, хотя бы ненадолго.

– Что за проблемы? – поинтересовался Нитц.

Вид у Туини стал еще более озабоченным.

– Я живу на четвертом этаже. А прямо надо мной – водогрей, который подает горячую воду всему зданию. – Изучая свой маникюр, он продолжал: – Днище у него проржавело и дало течь. Течет прямо на газовые горелки и мне на пол, – с раздражением объяснил он, – всю мебель мне попортит.

– Хозяйке позвонил?

– Ясное дело. – Туини нахмурился. – Водопроводчик должен вот–вот прийти. Обычная волокита. – Он уныло замолк.

– Ее зовут Мэри Энн Рейнольдс, – сказал Нитц, указывая на девушку.

– Приятно познакомиться, мисс Рейнольдс. – Туини церемонно кивнул.

– Вы очень круто поете, – ответила Мэри Энн.

Его темные брови шевельнулись.

– О? Спасибо.

– Я прихожу сюда при каждой возможности.

– Спасибо. Да. Мне кажется, я вас уже видел. И даже не один раз, – сказал он, вставая. – Нужно пойти позвонить. Не могу же я допустить, чтоб мой диван погиб.

– Импортный тасманский мохер, – пробормотал Нитц, – исчезающий вид, хер пушистый обыкновенный.

Туини уже поднялся.

– Рад знакомству, мисс Рейнольдс. Надеюсь, еще увидимся, – и он удалился по направлению к телефонной будке.

– Зеленый хер пушистый, – добавил Нитц.

– Да что с тобой? – потребовала объяснений Мэри Энн. Провокационный бубнеж Нитца раздражал ее. – Я читала, как однажды водогрей взорвался и погибла куча детей.

– Ты читала это в рекламе. В рекламе благоразумия. Семь симптомов рака. Ну почему я не застраховал свою крышу? – Нитц зевнул. – Используйте алюминиевые трубы… не пропускают садовых вредителей.

Мэри Энн следила за Туини, но его уже не было видно; дымка поглотила его. Она гадала, каково это – знать такого человека, быть рядом с таким великаном.

– Зря ты это, – произнес Нитц.

– Что зря?

– Насчет него. Я вижу, как ты на него смотришь… Пошло–поехало. Новый план.

– Какой план?

– Как всегда. Ты в своем плаще, руки в карманах. Стоишь себе где–нибудь с этаким озабоченным видом. Ждешь, когда кто–то появится. Что тебе неймется, Мэри? Ты достаточно умна; можешь сама о себе позаботиться. Тебе не нужен храбрый портняжка, чтоб тебя защищать.

– В нем есть стать, – сказала она. Она продолжала смотреть; он должен был появиться снова. – Это вызывает уважение. Стать и достоинство.

– А отец у тебя какой?

Она пожала плечами:

– Не твое дело.

– Мой отец пел мне колыбельные.

– Ну, – сказала она, – очень мило.

– В таком духе, – бормотал Нитц, – мама, мама, мама… – Он пел все тише, словно проваливаясь в сон. – Вижу я свой гробик, мама. Бух, ух–ох. – Он постучал по клавишам монеткой. – А теперь сыграем это. Ага.

Мэри Энн недоумевала, как это Нитц может клевать носом, когда вокруг столько поводов для беспокойства. Нитц, похоже, полагал, что все должно складываться само собой. Она ему завидовала. Она вдруг пожалела, что не может хотя бы ненадолго отпустить поводья, расслабиться настолько, чтобы отрадные иллюзии овладели и ею.

Внезапно ей послышались отголоски давнишнего ритма, жуткой колыбельной. Она никак не могла забыть ее.

…коль суждено уснуть и не проснуться…

– Ты не веришь в бога? – спросила она Нитца.

Он открыл один глаз.

– Я во все верю. В бога, в Соединенные Штаты, в гидроусилитель руля.

– Толку от тебя мало.

Карлтон Туини снова появился в углу бара. Он болтал с завсегдатаями; сдержанный и гордый, передвигался он от столика к столику.

– Не обращай на него внимания, – пробурчал Нитц, – сейчас он уйдет.

Карлтон Туини приблизился, и она снова вся сжалась. Нитц излучал осуждение, но ей было глубоко наплевать; для себя она уже все решила. И вот она вскочила – быстро, в одно движение.

– Мистер Туини, – выпалила она, и в голосе ее звучали, видимо, все ее чувства, потому что он остановился.

– Да, мисс Мэри Энн?

Она вдруг занервничала.

– Как… ваш водогрей?

– Не знаю.

– А что сказала хозяйка? Вы разве ей не звонили?

– Да, звонил. Но не застал ее.

Затаив дыхание от страха, что он вот–вот уйдет, она не отступала:

– Ну и что же вы намерены делать?

Губы его скривились, а глаза медленно подернулись поволокой. Повернувшись к Полу Нитцу, по–прежнему развалившемуся на банкетке возле пианино, он спросил:

– Она всегда такая?

– По большей части. Мэри живет во вселенной протекающих горшков.

Она покраснела.

– Я думаю о тех, кто живет внизу, – защищалась она.

– О ком? – не понял Туини.

– Вы же на самом верхнем этаже, не так ли? – Она еще не потеряла его, но он уже начинал ускользать. – Вода просочится к ним и испортит им стены и потолки.

Туини двинулся дальше.