Текст книги "Шалтай–Болтай в Окленде. Пять романов"

Автор книги: Филип Киндред Дик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 80 страниц) [доступный отрывок для чтения: 33 страниц]

Глава 19

Рейчел, сидевшая рядом с ним в машине, сказала:

– Не нужно никаких юридических формальностей. Просто будь со мной, особенно после того, как я рожу.

– Меня приговорят к пожизненному заключению, – сказал Джим.

Машина стояла у ее дома, он смотрел вниз на дорожку, которая вела к ступенькам в подвальный этаж, разглядывал дом, магазины, прохожих на Филлмор–стрит.

– Только это тебя останавливает? – спросила Рейчел. – В этом причина?

– Я не могу жениться на семнадцатилетней девочке. Что бы я к ней при этом ни чувствовал.

– Ты просто скажи мне – в этом причина?

Он серьезно задумался. И пока он думал, Рейчел не отрывала от него глаз, она рассматривала его лицо, тело, то, как он сидит, его одежду. Она впитывала в себя каждую его частицу. Собирала его, каждый кусочек. Чтобы спрятать и сберечь.

– Да, – наконец сказал он.

– Тогда давай уедем. Переедем в Мексику.

– Зачем? Там что, это разрешено? Ты читала о чем–то таком в журнале или видела в кино?

Рейчел продолжала:

– Ты знаешь больше, чем я. Выясни, куда мы могли бы уехать.

– Эх, Рейчел.

– Что?

«Я так и сделаю», – хотел сказать он. Чуть не сказал.

– Ты слишком логически рассуждаешь. Слишком рационально. Нет, я не могу, – произнес он.

– А что, если я поговорю с Пэт?

– Держись подальше от Пэт. Не нужно к ней приходить. У нее и так неприятностей хватает.

– Боишься, я сделаю ей больно?

– Да, – сказал он. – Если у тебя получится. Если придумаешь как.

– Я знаю как, – сказала Рейчел.

– Ты хочешь этого?

– Да наплевать мне на нее. Я о тебе думаю.

– Я бы солгал, если бы сказал, что не думаю о тебе. Но она не может жить одна. У тебя проблемы с деньгами, но, в конце концов, ты решишь их. Станешь старше, будешь зарабатывать больше. Скоро все будет у тебя хорошо. Ты со своими трудностями справишься быстрее, чем мы. Это вопрос времени, и только.

– Это всего лишь куча слов, – сказала Рейчел.

– Ты не хочешь слышать. Потому и говоришь так.

– Я хочу слышать правду, а не то, что тебе кажется правильным. Я раньше тебя не знала, но теперь знаю и буду знать тебя всю твою оставшуюся жизнь. Разве не так? – Она толкнула и открыла дверцу машины. – Обычно по утрам я работаю. Ты даже не поинтересовался, почему сегодня я не работаю.

– Почему? – спросил он. – Ты что, ушла с работы? Я сам временно не работаю месяц. Пэт тоже не будет работать какое–то время. А ты, кажется, окончательно бросила?

– Я поменялась с одной девушкой, – сказала Рейчел. – Сегодня работаю не утром, а вечером.

– К которому тебе часу?

– К восьми.

– Тогда у тебя есть время посидеть тут.

– У меня куча всяких дел. Нужно уже начинать. Много работы. – Она полезла в карман пальто. – Тут записка. – Она передала ему сложенный листок бумаги. – Возьми, только не смотри, пока домой не поедешь. Обещаешь?

– Записки… – проговорил он.

– Увидимся.

Она двинулась по дорожке к дому. Как только она повернулась к нему спиной, он развернул записку. Слов там не было, только рисунок. Возможно, на это ее навела живопись Пэт. На бумажке было нарисовано сердце, и он понял, что Рейчел хотела признаться ему в любви.

Спрятав записку в карман, он вылез из машины и бросился ей вдогонку.

– Я зайду к тебе, – сказал он, поравнявшись с ней.

– Разве ты не домой?

– Чуть позже.

Рейчел сказала:

– Ты посмотрел записку.

– Да, – признался он.

– У меня обычные дела. Просто сходить в магазин, в аптеку за лекарством, в прачечную самообслуживания. Убраться еще надо. – Она нерешительно взглянула на него. – Может, пообедал бы со мной? Завтрак–то у тебя был не очень.

– Ладно, – согласился он.

Она пошла впереди, спустилась по ступенькам к двери в подвальный этаж.

– Сначала мне нужно уборку сделать, – сказала она, открывая дверь, которая, как он заметил, была не заперта. – Надо пол пропылесосить. У нас старый пылесос. Я вчера убираться собиралась, но при тебе не Хотела.

Она открыла все окна и двери. Потом вытащила из шкафа древний вертикальный пылесос. Он загрохотал и задрожал, и Джим вышел на улицу, на бетонную дорожку.

– Не подвинешь мне диван? – попросила она, выключив пылесос.

– С удовольствием.

Приподняв диван, он отодвинул его от стены.

– Ты такой мрачный, – сказала она.

– Просто задумался.

– Раздражает тебя эта уборка?

– Нет.

Он снова вышел за дверь.

– Мне не обязательно это делать, – сказала Рейчел. – Просто хотелось заняться чем–нибудь. Терпеть не могу без дела сидеть и просто разговаривать, как мы сидели. Это так… Пустая трата времени.

Пропылесосив пол, ковры, занавески и подушки дивана, она убрала пылесос и принялась мыть посуду.

– Красноречивая у тебя получилась записка, – сказал он.

– Ну, я думала, ты уезжаешь, и мне нужно было отдать ее тебе в последний момент, – ответила она, стряхивая с рук мыльную пену. – Как раз перед тем, как ты тронешься. Иначе ты бы не узнал… Думал бы, я просто из–за того, чтоб как–то устроиться, из–за жилья и так далее. Понимаешь?

– Понимаю, – сказал он.

– И это правда. Я так чувствую.

– Плохо.

– Почему?

– Я так и думал, что дело в этом.

– Тебе нечего бояться. Радоваться надо. Ты ведь за меня переживаешь?

– Да, – подтвердил он.

– Может, из этого что–нибудь выйдет.

Она сполоснула раковину и вытерла руки. Взяв тряпку и моющее средство «Датч», она начала чистить раковину и краны в ванной.

– И после всего, что ты сказала, ты до сих пор веришь в то, что видишь в кино.

– Ты о чем?

– Что настоящая любовь все преодолеет.

– Иногда так бывает.

– Очень редко.

– Но ведь бывает, – сказала она.

– Каким образом? Распихивая все, что попадется ей на пути?

– Если бы я вышла за тебя замуж, у меня было бы много детей, – сказала Рейчел. – Она этого так и не смогла.

– Это не так, – возразил он.

– А я бы смогла. – Она положила руку на живот. – Ты же видишь.

– Это были бы не мои дети, – сказал он. – У меня бесплодие.

Она выпрямилась.

– Правда?

– Так что ты глупость сказала.

– Я думала, это у нее, – сказала Рейчел. – Но неважно. У меня уже есть ребенок. Все равно что твой.

Она снова принялась методично драить ванную.

– Мы с Пэт из–за этого расстались, – сказал он.

– Да, – ответила Рейчел. – Верю. Ей нужны дети, чтобы заботиться о них, чтобы не было времени рассиживаться и жалеть себя. Не понимаю, чего тебя так тянет вернуться к ней. Если у вас не может быть детей, то ничего не получится. Она будет сидеть, пить и предаваться грусти, потом заплачет, что хочет детишек, и снова уйдет. Но со мной все было бы по–другому, ты знаешь.

– Знаю, – согласился он и не солгал – наверное, не солгал.

– У нас был бы ребенок, – сказала она, – пусть только один. А может, у меня будут двойняшки. У Арта ведь есть брат. И у моей матери – брат–близнец. – Она отложила в сторону банку с моющим средством и тряпку. – Если будут близнецы, в больнице больше денег возьмут. Но мне хотелось бы, чтобы не один был ребенок.

– А сколько в больнице за роды берут? – спросил он.

– В смысле, за обычные роды? Без осложнений? От ста пятидесяти до трехсот долларов. Это зависит от того, нужна отдельная палата или нет.

– Отдельная дороже стоит, я знаю, – сказал он.

– А если во время родов им придется воспользоваться приспособлениями – хотя бы щипцами, тогда это называется «операция», и они берут как за операцию. Поэтому стоить может сколько угодно, смотря по обстоятельствам.

– Сколько времени ты проведешь в больнице?

– Не очень долго. – Она открыла холодильник, чтобы посмотреть, что нужно купить. – Три–четыре дня. Смотря как быстро роды пройдут и как я себя чувствовать буду. Я ни разу не рожала, так что, наверно, трудно придется. И потом, я маленькая. Скорее всего, ложные схватки долго будут продолжаться – может, несколько дней.

– А за сколько времени до родов нужно будет уйти с работы?

– Смотря как чувствовать себя буду. Труднее будет, когда я вернусь. Работать я не смогу сразу после родов. Нужно будет дома сидеть. – Она успела составить список покупок и выкатила из угла кухни специальную тележку. – Не сходишь со мной в магазин?

Они медленно шли по тротуару. Он спросил:

– Теперь ты ко мне по–другому относишься?

– Из–за того, что у тебя детей не может быть? Да, наверное. Вы ведь с ней не знали об этом, пока не поженились?

– Не знали.

– Но я–то знаю, – сказала Рейчел. – Так что у нас все будет по–другому. Ты ведь знаешь про меня, про Арта, знаешь, что он мне нравился, поэтому я и вышла за него. И ребенок – его. Но это ведь не плохо, а? Так и у тебя ребенок будет. А иначе и не получится.

– Я думал об этом, – сказал он.

– Когда?

– В первый вечер, когда у тебя остался.

– Да, – подтвердила она. – Я знала, что ты о чем–то думаешь – что–то про ребенка. Значит, хочешь? – Она повернулась к нему. – Хочешь жениться на мне, если удастся все устроить? Где–то год понадобится, а к тому времени и ребенок уже родится. Но мы почти все это время могли бы быть вместе.

– Могли бы, – согласился он.

Справа от них был овощной магазин. Она вошла в него, катя перед собой тележку. Он последовал за ней. У ящика с салатом–латуком она тщательно выбрала несколько кочанов, взвесила их и оборвала лишние листья. Покончив с латуком, она принялась наполнять бумажный пакет кабачками.

– Доброе утро, барышня, – поприветствовал ее пожилой продавец, когда она принесла овощи к прилавку.

– Здравствуйте, – сказала она.

На прилавке лежали помидоры. Она взяла два и добавила к ним зеленого лука и селвдерея. Джиму она сказала:

– Хочу приготовить тебе салат.

– У тебя это хорошо получается?

– Неплохо, – сказала она, платя за покупки. – Нужно взять итальянского домашнего сыра… Пробовал когда–нибудь? Рикотта называется.

В гастрономе она остановилась у витрины и стала изучать сыры и колбасы. Продавец узнал ее и поздоровался. Ее узнавали все – старички – владельцы итальянской бакалейной лавки, торговцы мясом и рыбой. Это был ее маршрут: она шла со своей тележкой из одного магазина в другой, внимательно все осматривала, находила нужное.

– Вот, – продавец предложил ей клинышек белого монтерейского джека [89]89
  Монтерейский джек– мягкий сыр, который первоначально производился в районе г. Монтерея (Калифорния). По качествам напоминает сыры, которые делали в этих местах испанские монахи. Назван в честь некоего Дэвида Джекса, возобновившего производство сыра в период после калифорнийской «золотой лихорадки» (1845). Часто используется в блюдах мексиканской кухни.


[Закрыть]. – Как вам?

Она попробовала.

– Нет, поострее бы, – сказала она.

– Вам для салата?

Продавец дал ей чеддера.

– Этот пойдет, – одобрила она. – И еще рикотты.

Она расплатилась, положила пакеты в тележку, и они вышли на улицу.

– Тебе дают пробовать продукты? – спросил Джим.

– Это если не просишь, – сказала она. – Если просто стоишь и смотришь. Тебе нравится, как там пахнет? Турецким горохом, оливковым маслом, специями, колбасами разными. На колбасы у меня обычно денег не хватает.

– Все тебя знают, – заметил он.

– Я тут много времени провожу.

В супермаркете она купила коричневого рису, фунт сливочного масла по сниженной цене и кварту майонеза, тоже по сниженной цене.

– Яиц в распродаже нет, – посетовала она. – Глянь, шестьдесят центов за дюжину хотят. Придется в «Сейфуэй» [90]90
  «Сейфуэй»– название фирменных универсамов одноименной компании.


[Закрыть]пойти, там посмотреть.

Докатив тележку до кассы, она встала в очередь. Он остался за ограждением. За ней стояла крупная старуха в шелковом платье, впереди – две темнокожие женщины. Среди домохозяек и покупателей она чувствовала себя как рыба в воде. Она улыбнулась ему.

– Ты мастер по магазинам ходить, – сказал он, когда они вышли.

– Мне это нравится.

– Без очереди не пытаются влезать? – спросил он и подумал, что вряд ли.

– Бывает. Но я тех, кто хочет пролезть, сразу вычисляю – по виду.

В «Сейфуэе» она купила яиц и кофе.

– Теперь в аптеку надо, – сказала она. – А потом – домой, обед готовить.

Держа в руке рецепт, она ждала у стойки с журналами, жевательной резинкой и лезвиями для бритв. Это была ее стихия. Ходить вот так по магазинам. Отмеривать, оценивать, сравнивать цены в разных местах. Осмотрительно переходить из одной лавки в другую.

Когда они пошли обратно, к ней, тележка была нагружена свертками.

– Откуда она у тебя? – спросил он про тележку.

– Арт сделал.

В гостиной она один за другим выложила свертки на массивный дубовый стол. Каждый из них она вынимала осторожно, чтобы не раздавить яйца и помидоры. Купленный пакет ягод она отнесла на кухню, чтобы помыть. Налив в кастрюлю воды, она зажгла конфорку под ней и положила два яйца. Потом достала большую миску и принялась нарезать помидоры, латук и зеленый лук для салата. Сев за кухонный стол и поставив миску на колени, она стала измельчать сельдерей и сваренное вкрутую яйцо.

– И что, твое бесплодие нельзя вылечить? – спросила она.

– Нет.

– И ничего не изменится?

– Оно не пройдет, – сказал он.

Рейчел спросила:

– Ты об этом думаешь?

– Иногда. Когда больше делать нечего.

– Наверное, ужасно на душе от этого. А как это определяют – не на кроликах же?

– Берут пробу. Считают количество сперматозоидов на кубический сантиметр. Должно быть шестьдесят миллионов.

– У тебя было столько?

– Да. Но у слишком многих из них оказалось неправильное строение. Для них зачатие невозможно, – объяснил он.

– Но хоть какие–то были нормальными?

– Если бы я совокуплялся с женщиной круглые сутки несколько лет подряд, то, вероятно, смог бы ее оплодотворить. Пэт и я решили обследоваться и узнать, почему у нас ничего не получается. И вот, нашли причину. Виноват оказался я.

– Шестьдесят миллионов – ничего себе.

– Но с точки зрения статистики вероятность очень мала.

К салату она сделала сэндвичи с сыром.

– Хлеб я сама пекла, – сообщила она.

Хлеб был превосходный.

– Как салат? – спросила она.

– Замечательный.

Он наелся досыта. Она сидела напротив и не отрывала от него глаз.

– Как ты думаешь, она на Арта набросилась, потому что знала, что у него ребенок будет? – спросила она.

– Может быть. И поэтому тоже.

– Чтобы наверстать, что с тобой не успела? – Она говорила без тени смущения.

– Думаю, она пошла на это от безысходности, – ответил он. – Ей нужно было сделать что–то, и она понимала, что со мной у нее не получится. И тут ей попался Арт.

– Разве ты не видишь, что она дрянь–человек?

– Это уж я сам как–нибудь решу.

Она кивнула.

– Это мое дело, – добавил он.

– Ну, решай. – Глаза у нее загорелись, она смотрела на него пристально, с угрозой. – Плохой она человек. Никудышный. Зачем ты делаешь вид, что это не так? Не понимаю, как такой мужчина, как ты, мог связаться с ней.

– Ты безжалостна.

– Что–что? О чем ты? – Взгляд ее стал подозрительным.

– Ты, Рейчел, самая настоящая пуританка. Уж такая праведница.

– Ты на ней женишься, чтобы от меня отделаться?

– Нет, – сказал он.

– Так зачем же тогда?

– Потому что я люблю ее.

– А тебе не кажется, что она теперь – как вещь общего пользования?

– Нет, – ответил он.

– Ты понял, что я в записке хотела тебе сказать?

– Понял. Поэтому и пошел за тобой.

– Что ты об этом думаешь?

Ему нечего было ответить.

– Я считаю, что тебе нужно забыть про нее и жениться на мне. Вот так. Из меня хорошая жена получится. Не веришь? Ты не веришь, что я на все готова, только бы тебе хорошо было?

Слова застряли у него в горле.

– Я не могу сказать тебе «да», – наконец произнес он.

– И что тогда? Значит, не женишься?

Он знал, что она спрашивает его в последний раз. И если он сейчас откажется, то с этим покончено. Какой соблазн! Как близок он к тому, чтобы согласиться. Пошло все к черту, подумал он. Это точно стоит все го остального, и даже больше.

– Постой, – сказала Рейчел и зажала уши руками. – Ничего не говори прямо сейчас. Сходи со мной в магазин… Одежду для беременных хочу посмотреть.

Она убрала посуду и поставила ее в раковину. Потом, надев свое чуть не волочащееся по полу коричневое пальто, вышла из квартиры. Он по шел с ней – ему хотелось этого, хотелось побыть с ней как можно дольше. Они оба, чувствуя что–то похожее, слонялись по улицам, лениво шли мимо магазинов, рассматривали витрины, людей. Рейчел заходила внутрь, разговаривала с продавцами, ей до всего было дело. До магазина одежды они добрались только в три часа.

На обратном пути она предложила:

– Давай колы где–нибудь попьем.

Впереди был ларек с хот–догами. Из радиоприемника доносились звуки джампа.

– Что будешь? – спросил он, доставая мелочь.

– Колу, и все.

Поставив пакет с одеждой у ног и перекинув пальто через руку, она прислонилась со стаканом кока–колы к стене киоска. Она пила молча, видимо, обдумывая то, что он сказал.

– Тебе ее жалко? – спросила она. – В этом дело?

– Нет, – сказал он.

– Тогда я не понимаю.

– А что ты чувствуешь к тем, кто беспомощен? Пользуешься этим?

Зажав в губах соломинку, она молча изучала его.

– Некоторые пользуются, – сказал он. – Даже большинство.

– Они сами виноваты, что такие слабые, – ответила она.

– Боже.

– Слабые не выживают. Это ведь эволюция, разве нет? Естественный отбор, или как там?

– Да, конечно, – понимая бесполезность спора, согласился он.

– А что тут плохого?

– Ничего.

– Но ты так не считаешь, – сказала она.

– Я так не считаю, когда я люблю человека. Если он беспомощен и ему нужна помощь, мне хочется помочь. Ты думаешь так же. Сама это говорила.

– Когда это?

– Ты сказала, что мне нужно о ней заботиться.

– Но она не заслуживает этого, – сказала Рейчел.

– Ладно, оставим это.

– Ты не можешь объяснить мне?

– Нет. Наверное, не могу.

– Ты любишь ее за то, что она слабая? Да? Ты не можешь иметь детей, поэтому тебе нужен кто–то, о ком ты будешь заботиться.

– Это не так, – сказал он.

– Будешь… смотреть за ней.

Допив кока–колу, она поставила пустой стакан на полку под окном, подняла с земли пакет и пошла.

– В этом только часть правды, – сказал он. – Другая часть в том, что мы с ней понимаем друг друга каким–то необъяснимым образом. Ты пытаешься разложить все по полочкам, но это невозможно. Я не могу сказать, что люблю ее за то, что она беспомощна, так же как не мог бы сказать, что люблю тебя за то, что ты не беспомощна. Я люблю именно ее, больше всего на свете, и если она бессильна, мне нужно помочь ей. Если бы я оказался беспомощным, тебе ведь захотелось бы позаботиться обо мне, разве нет? Ты бы рада была. Это доставило бы тебе удовольствие.

Она кивнула.

– Вот видишь, в тебе это есть, – сказал он. – Это чувство – одно из самых сильных в тебе. Скоро у тебя родится ребенок, и, может быть, ты сможешь направить часть этого чувства на него. И потом, у тебя есть Арт. Видит бог, ему нужна помощь.

Во дворе перед одним из домов за забором внимание Рейчел привлекла огромная кактусовая георгина с махровыми цветками. Цветы были размером с тарелку. Она подошла к забору. Не успел он ее окликнуть, как она перегнулась через ограду и сорвала цветок.

– Ты совершила смертный грех, – сказал он.

– Это тебе, – ответила она.

– Положи обратно.

– Обратно не пришьешь.

Она держала георгину в вытянутой руке, но он не взял ее.

Подметавшая дорожку у дома дородная старуха увидела цветок и подбежала к ним.

– Это что такое? – хрипло воскликнула она в гневе. Бородка кожи на ее шее поднималась и опускалась. – Вы не имеете права таскать цветы с чужих дворов. Я сейчас полицию вызову, пусть вас заберут!

Рейчел протянула георгину старухе. Та молча схватила цветок, подняла метлу и пошла в дом. Вскоре за ней захлопнулась сетчатая дверь.

Джим и Рейчел пошли дальше. Рейчел спросила:

– За кем же я буду смотреть? – Вдруг она встала на цыпочки и поцеловала его. Губы у нее пересохли и потрескались. – Никого у меня нет. – Она снова поцеловала его и отпустила. – Это все, что я могу сделать, – сказала она. – Разве не так?

– Прими бедного парня обратно.

– Нет, – сказала она.

– Сжалься.

По ее лицу было видно, что он затронул в ней что–то, но она старалась не показать этого. В ней шла внутренняя борьба, она пыталась найти решение.

– Дай ему то чувство, которое у тебя есть, – сказал он. – Оно ему предназначено. Он твой муж, и ребенок – его.

– Ребенок – твой.

– Нет, – сказал он. – Хотелось бы, чтоб он был мой, но это не так. Он не мой, и ты не моя.

– Я твоя.

– Рейчел, я не могу жениться на тебе. Если ты позволишь, я помогу твоему малышу деньгами. Хочешь? А если ты решишь отдать ребенка, захочешь жить сама по себе, если поймешь, что не сможешь обеспечить его, то, может быть, мы бы его усыновили.

– Ты и Пэт?

– Может быть. Если ты откажешься от малыша.

– Не откажусь, – сказала она. – Он мой.

– Ну и хорошо.

– Ты не можешь заполучить его без меня, – сказала она. – Тебе придется взять нас обоих.

– Тогда вопрос исчерпан.

За все остальное время, что они шли обратно, она ни разу не взглянула на него, не проронила ни слова. У двери своей квартиры, вставив ключ в замок, она спросила:

– А она будет заботиться о тебе?

– Надеюсь.

– Скажи ей, чтоб с пьянкой завязывала.

– Скажу.

– Наверное, не пила бы – все было бы у нее нормально. Не понимаю, как женщина может так пить. – Она шагнула через порог к себе домой. – Мне нужно на работу собираться. Пора прощаться.

– До свидания, – сказал он.

Он прикоснулся к ее волосам, повернулся и стал подниматься по ступенькам к дорожке.

Стоя у двери, она сказала:

– Если ты женишься на ней, я хочу сделать вам подарок.

– Найди лучше своего мужа, – ответил он.

Но она уже шла вверх по ступенькам.

– Что она любит? – спросила она нахмурившись. – Может, что–нибудь для кухни ей купить? Одежду я бы не стала ей дарить. В одежде она лучше моего разбирается.

– Просто пожелай нам удачи.

Рейчел взяла его за руку.

– Можно я еще с тобой побуду? Немножко. Ладно?

Держась за руки, они дошли до «Вулвортса» – десятицентовки [91]91
  «Вулвортс»– сеть фирменных универсальных магазинов компании «Вулворт», в которых по относительно низким ценам продавались товары широкого потребления.


[Закрыть].

– Нет, – остановилась она. – Так не пойдет.

Через некоторое время им попался ювелирный магазин, и она направилась ко входу.

– Ты не можешь себе этого позволить, – сказал он, останавливая ее. – Если ты серьезно настроена, подари нам открытку.

– Гостей звать будете?

– Не знаю. Может быть.

Она вошла в ювелирный магазин и подошла к главной витрине.

– У меня всего три или четыре доллара, – призналась Рейчел.

В витрине были выставлены серебряные и посеребренные предметы. Рейчел заставила продавца вытащить их один за другим и осмотрела. После долгих раздумий она купила лопаточку для торта, и продавец завернул ее в подарочную бумагу.

– Ей понравится, – сказала она, когда они вышли из магазина. – Да ведь?

– Конечно, – согласился он.

– Ты рассмотрел ее? – спросила Рейчел. – Сделано в Голландии. Небольшая, правда, и не такая нарядная, как другие вещи.

Дома она развернула лопатку и заново обернула ее собственной бумагой, по–своему запечатала и обвязала ленточкой.

– Так лучше, – сказала она, скручивая ленту лезвием ножниц. – Мне на Рождество приходилось в универмаге в центре города работать – покупки заворачивать.

В ленту она вставила гладиолус и несколько зеленых листьев и закрепила их скотчем.

– Очень красиво, – сказал он.

Она положила подарок в бумажный пакет.

– Это вам обоим.

– Спасибо, – поблагодарил он ее.

– А я, наверно, не пойду, – сказала она.

– Хорошо, – согласился он.

Проводив его до двери, она спросила:

– Можно, мы к вам в гости придем?

– В любое время, – ответил Джим.

Она мешкала у двери, говорила медленно, не глядя ему в глаза.

– Можно задать тебе вопрос?

– Сколько угодно.

– Или, может, попросить об одолжении. Я тут думала, вернешься ты на радио со своей программой или нет.

– Ты хочешь, чтобы я вернулся?

– Если ты это сделаешь, мы снова сможем слушать тебя.

– Я вернусь.

– Здорово, – кивнула она. – Я хочу снова услышать тебя. Мне всегда от этого как–то лучше становилось. Верилось, что тебе на нас не наплевать.

– Конечно, не наплевать, – сказал он. – И тогда, и сейчас.

– Даже сейчас? Вот сейчас?

– Ну конечно.

– До свидания, – попрощалась она, протянув ему руку, и он пожал ее.

– Спасибо за обед, – поблагодарил он. – За то, что готовила для меня.

– Я ведь неплохо готовлю, правда?

– Очень даже неплохо.

Она отошла от двери. А затем он вышел на улицу и стал подниматься по ступенькам.

– Постой, – окликнула его Рейчел. – Ты забыл.

В руке у нее был завернутый подарок.

Он вернулся и забрал его. На этот раз она смотрела, как он уходит Вышла на порог и стояла, пока он не сел в машину и не запустил двигатель. Отъезжая, он видел ее. Она не плакала. Она вообще не показывала никаких чувств. Она уже приняла все, как есть, и теперь строила планы, решала, что делать дальше. Размышляла, как преодолеть трудности, думала о себе, о муже, о своей работе, о будущем своей семьи. Джим еще не успел скрыться из виду, а она снова принялась за работу.

Когда он поставил машину у своего дома и начал подниматься по лестнице, было четыре часа дня. Он открыл незапертую дверь. В квартире было темно и тихо, шторы опущены.

– Пэт! – позвал он.

У шкафа с пластинками гудел проигрыватель, на диске вращалась стопка пластинок. Он выключил проигрыватель и поднял шторы.

Комната была испачкана краской. Размазанная рукой краска блестела на мебели, на стенах, на портьерах – повсюду были маленькие, словно детские отпечатки больших пальцев и ладоней Пэт. Она ходила по квартире и прижимала руки ко всему, что попадалось ей на пути. Мольберт, кисти и тюбики были беспорядочно свалены в кучу на полу, у опрокинутого стакана. По ковру тянулся красный след, и он вдруг подумал, что это не краска, а кровь. Она наклонился и потрогал. Липко и горячо. Это краска смешалась с кровью – по всей квартире.

В спальне Пэт не было. Но и здесь все было в краске и крови – покрывало, стены.

– Пэт! – снова позвал он.

Он был настороже, ум ясно работал. Он прошел на кухню.

Там, в углу, сгорбившись и прижавшись к шкафам, сидела и снизу вверх смотрела на него она, вся в крови и краске. С ее одежды капала блестящая, вязкая красная жидкость – теплая смесь, из тюбиков и из ее тела. Он подошел к ней. Она подняла трясущуюся руку.

– Что случилось? – спросил он, опустившись на колени.

– Я… порезалась, – прошептала она.

Рядом с ней лежал кухонный нож. Она порезала руку почти до кости. Запястье было перевязано пропитавшимся кровью носовым платком. Загустевшая кровь в месте пореза засыхала, она теперь не текла, а только сочилась. Пэт жалобно глядела на него, приоткрыв рот, желая что–то сказать.

– Когда это случилось?

– Не знаю, – сказала она.

– И как?

– Не знаю.

– Больно? – спросил он.

– Да. Очень больно.

Лицо ее было в запекшихся и засохших пятнах слез.

– Ты нарочно это сделала?

– Я… не знаю.

На сушильной полке раковины растаяли кубики льда, лежал лимон, оставалось немного джина.

– Надо было мне раньше вернуться, – сказал он.

– Что со мной будет? – спросила она.

– Все будет хорошо.

Он ласково убрал волосы с ее лица.

Прилипшие красные капли крови и краски сверкали в ее волосах. Полосы краски покрывали лицо, шею, руки; краской были испачканы рубашка, джинсы, ноги. А на лбу был темный кровоподтек.

– Я упала, – сказала она.

– Тогда и порезалась?

– Да…

– Ты держала в руках нож?

– Я шла с ним в гостиную.

– Я отвезу тебя к врачу, – сказал он.

– Не надо, пожалуйста.

– Тогда давай сюда врача вызову.

– Не надо, – покачала она головой. – Просто останься со мной.

– Нужно перевязать, – сказал он.

– Давай.

Из аптечки в ванной он достал марлю, лейкопластырь и меркурохром [92]92
  Меркурохром– жидкий антисептик красноватого цвета, используемый для лечения повреждений кожи.


[Закрыть]. Порез оказался чистым, хотя крови вытекло порядочно. Он промыл ей руку и смазал меркурохромом. Боли она, похоже, не чувствовала, как будто впала в какое–то онемение.

– Тебе чертовски повезло, – сказал он.

– Очень больно было.

– Впредь будь осторожнее. Не расхаживай с ножами.

– Ты насовсем вернулся?

– Да, – сказал он.

Он помог ей встать и, обхватив рукой, отвел в гостиную. Она прильнула к нему.

– Я думала, что умру, – сказала она. – Кровь все текла и текла.

– Ты не умерла бы.

– Правда?

– От этого – нет. С детьми такое постоянно случается. То с дерева упадут, то руку порежут, то коленки обдерут.

Она растянулась на диване, и он, обмакнув носовой платок в скипидар, стал смывать ей краску с волос.

– Я думала, что умру от потери крови, – сказала она.

Отмыв ей волосы, он нашел чистую рубашку и помог надеть ее. Потом показал:

– Вот. Это подарок.

И отдал ей подарочный сверток с гладиолусом, листьями и скрученной ленточкой.

– Это мне?

Она стала разворачивать подарок. Ему пришлось помочь ей.

– От кого это?

– От Рейчел, – сказал он.

Она лежала с лопаткой для торта на коленях, упаковка была брошена кучкой на пол у дивана.

– Мило с ее стороны.

– Ты все краской испачкала.

– Она отчистится?

– Наверное.

– Ты злишься, наверное, очень.

– Я только рад, что ты жива, – сказал он, поднимая с пола оберточную бумагу.

– Я никогда больше так не сделаю.

Он обнял ее и прижал к себе. От нее пахло краской и скипидаром, волосы у нее были влажные, а горло пестрело у его лица пятнышками синей и оранжевой краски – от уха до ключицы. Он крепко держал ее, но она осталась неподвижна, тело было неподатливо. Застегнув верхнюю пуговицу на ее блузке, он сказал:

– Я больше никогда не уйду от тебя.

– Правда? Обещаешь?

– Обещаю, – сказал он.

Он так и сидел на диване, прижимая ее к себе, пока в комнате не сгустились сумерки. Стало прохладно, но он не двигался. Наконец, совсем стемнело. Стихли звуки улицы за окном. Зажглись фонари. Вспыхнула неоновая вывеска.

Пэт спала в его объятиях.