Текст книги "ПВТ. Лут (СИ)"

Автор книги: Евгения Ульяничева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Нил, пожав плечами, кивнул. За стеной было тихо. Как на кладбище.

– Пошли, – скомандовала наемница, напряжено присматриваясь к гребню.

Связываться с представителями другой стороны ей тоже не хотелось.

Глава 13

13.

– Где карта?

– В сумке.

– Где сумка?!

– У моего друга.

– Где...

– За-сте-ной, – три раза кивнул Нил.

Пепельная выругалась. Понедельник рассмеялся. Изящно поправил уцелевшие очки, придирчиво осмотрел ногти.

– Как видно, дорогая моя Среда, – молвил нараспев, играя голосом, – нам все-таки придется направить свои стопы на поклон к барону мусорных земель.

– Заткнись, – девушка дернула плечами, сплюнула.

Ухватила Нила за лицо. Изящные пальчики девушки были тверже лбов Ивановых.

– Обещаю, Крокодильчик, когда карта будет у нас, я повешу вас обоих за яйца.

– Ну-ну, дорогая. Я бы попросил тебя избегать столь жарких вульгаризмов. Кроме того, ты еще не встречалась лицом к лицу с нежным другом нашего милого Крокодила. Уверяю, чудесный мальчик тебя удивит. Меня, к примеру, он уже приятно поразил.

– Во всех смыслах,– не удержался Нил.

Понедельник искоса глянул, вздохнул и точным ударом разбил ему нос.

***

Лин отключился не сразу. Сказался завышенный болевой порог, сказались заблокированные в драке с Понедельником нервные окончания... Гарпун, пробивший плечо, был лишь началом. Когда его сдернули со стены, Первый успел извернуться и ухватиться здоровой рукой за веревку. А больше ничего путного сделать не удалось, потому что его волоком потянуло прочь, прямо по выжженной, выбеленной земле сухого, заполненного дезинфицирующим млечным туманом, канала. Оловянный чудом не откусил язык, едва не захлебнулся плотным маревом.

Вскинув голову, сумел различить в пыли силуэт низкого грузовичка и его гикающих пассажиров, а потом лебедка натянулась, его вздернуло вверх, словно рыбку подсекли – и только тогда Лин сумел отрубиться.

Привиделся ему рой смерчей на горизонте. Он видел их и чувствовал, как дрожит земля. Монотонный гул отдавался в грудной клетке, и он знал, что у каждого смерча есть имя.

Имя.

Имена вещам давали Вторые. Вещь без Имени – мертвая вещь. Если отобрать Имя – отберешь жизнь. Вот оно. Как просто. Как просто. Запомнить, запомнить.

Очнулся от уколовшей боли. Глубоко вздохнул, перехватывая управления над телом и покрываясь липким потом. Открыл глаза.

На этот раз клетки не было.

Была комната, просторная и светлая. Лин лежал на узкой койке, заботливо прикрытый легким одеялом.

Рядом стояла тумба, на ней умещалась белая птичья клетка из резной кости, заполненная цветами. Их запах был шумен и въедлив, а замок на дверце словно ржавчина лизнула. Невместно тяжелый смык, он оттягивал на себя внимание, забирал взгляды от плененных цветов. На плече сидела тугая белая повязка, и Лин нахмурился, едва касаясь ее пальцами. Плохо, подумал голосом Мастера. Даже не заметил, не очнулся, когда его перевязывали. Жизнь в Башне его расслабила.

Потянулся к клетке, тронул один из белых лепестков, выступающий за прутья. Тот лениво качнулся. Холодный, плотный. Белковый какой-то. Никогда Лин не видел, чтобы цветы держали за решеткой.

– Фагория красивейшая, искусственно выведенный гибрид воскового плюща и эйхории, способна к пожиранию как органического, так и неорганического мусора. Замечательный медонос, между прочим, к тому же съедобен.

Первый оглянулся. За ширмой, огораживающий угол комнаты, кто-то находился. Кто-то с приятным низким голосом.

– Пришли в себя?

– Да, вполне. – Первый кашлянул, оживляя сухое горло. – Благодарю.

– Не стоит. В какой-то мере вина за увечье лежит на мне.

Лин вопросительно промолчал.

Спросил без особой надежды.

– Я могу идти?

– Разумеется, – легко ответили ему, – если вы чувствуете себя в состоянии, то вас проводят до стены.

Сумка, вспомнил Лин и похолодел. Нилова сумка точно была при нем, он даже закинул ее поперек груди, чтобы точно не потерять.

– А, скажите, пожалуйста... Мои вещи...

Человек за ширмой молчал. Лин увидел, как шевельнулась тень в складках натянутой на раму белой ткани.

Театр теней, который однажды показывал ему пьяный Иванов.

– Ваши вещи, молодой человек?

В голосе невидимки скользнула тонкая металлическая нить. Как будто – еще не раскаленная. Не мои, подумал Лин. Не мои вещи.

Его молчание, видимо, сказало больше слов.

За ширмой выразительно хмыкнули.

– Ох, молодой человек... Если вас не затруднит, подойдите ко мне.

Лин спустил ноги с койки, ботинок не обнаружил. Босиком прошлепал в угол, отодвинул ширму.

Если бы не выучка, он бы непременно вздрогнул.

А так просто задержал дыхание от неожиданности, а лицо обдало жаром.

У сидящего перед ним мужчины было два тела. Точнее, тело одно, просто глумливо искалеченное природой. Совершенно нормальные правые рука и нога, и – безобразно увеличенная в размерах левая половина туловища. Уродливый шишковатый лоб, раздутый затылок, и тем страшнее были глаза – спокойные, умные и чуть насмешливые.

– Природа Лута удивительна и многообразна, не правда ли?– мужчина в свою очередь разглядывал его.– Какая фантазия, какие причудливые формы жизни. Вот вы, к примеру – идеальны. Физическое совершенство, воплощенное в музыке гармоничного тела. Генетическая архитектура. Эфеб Оловянных, белая лилия Лута. И какая жестокая участь – погибнуть во цвете, быть убитым гениальным порождением того же Лута. Злая поэтика природы.

– Вы это знаете.

– Да. И я слышал ваше выступление на Хоме Равенна. Мусор есть везде, молодой человек.

– Говоря мусор, вы подразумеваете бытовые отходы, не так ли? – медленно уточнил Лин.

– И их в том числе. Впрочем, речь о другом. Пожалуйста, подайте мне трость.

Лин огляделся, отыскал взглядом белую, как у слепого, резную трость.

Молча протянул ее человеку, ощутив точно сбалансированную тяжесть сердцевины. Свинец? Его собеседник склонил голову в знак признательности, без видимого усилия прокрутил трость.

– Мое имя Орхан. Разумеется, официальный титул длиннее, но я бы предпочел, чтобы вы звали меня именно так. Отчего-то вы мне симпатичны. Следуйте за мной.

***

К вылазке за стену готовились тщательно и быстро.

Нил радовался, что виолончель осталась у Серебрянки (какое глупое, лакокрасочное имя для истинной корабеллы). Лина он не чаял найти в живых. Что говорить? Что со стены упало, то пропало.

Возможно, парня порубили на наживку. Слопали так. Или закинули живцом.

Крокодил подавил вздох. Такой милый малый был, такая улыбка. Успел привязаться, смотри-ка...

Но за себя Нил переживал больше.

Его насухую выпотрошат – или ребята Амы, или рыбаки Горбача-Орхана.

И все, ради чего он рвал когти – и терял пальцы – все пойдет коту под хвост. Карту не найдут, даже если вскроют все орешки. Карту надо уметь открыть так, чтобы она показала себя. Это все равно что книгу читать.

Понедельник, хмуря гладкие брови, проверял снаряжение. На этот раз в его джентльменском наборе приняли участие только нож-малек и сработанная под круглое зеркало граната.

– Искренне надеюсь, что не понадобится, – приложив узкую ладонь к сердцу, серьезно сказал убийца, – терпеть не могу это шумное варварство. Где красота и умение, где благородство манер и кодекс чести, когда любой шут балаганный с огнеметом легко может уложить мастера мечей? Я всей душой за соблюдение Статута и валентность, пусть это и кажется пережитком...

Пепельная прервала его громкой отрыжкой. Ткнула Нила под солнышко.

– Значит так, Крокодил. Говорить с Горбачом будешь ты. Вещи твои стопудово у него, плети что угодно, но чтобы Карту вернул.

– А что взамен?

– Взамен отдадим тебя.

– Фу, он не согласится, – фыркнул Нил. – На что ему мои бренные кости?

Девушка, рассвирепев, мигом сгребла его за волосы. С треском натянула. Лизнула нож, самым кончиком лезвия обвела испуганно косящий глаз Крокодила.

– Да пусть хоть мыло из них варит! Сделаешь так, чтобы согласился. – Прошипела, даря запахом чесночной котлеты. – Падаль сыкливая.

– Дорогая, позволь тебя отвлечь, – чопорный Понедельник передал девушке легкую фильтр-маску.

И то верно, предстоящий путь через волны дезинфицирующего тумана и последующие дороги из желтого кирпича обещали быть не только опасными, но и заразными.

Нилу маску никто не предложил, и, пока шли по сухому бассейну границы, музыкант едва не задохнулся. Тишина их встретила по ту сторону, тишина с зоркими глазами. Рыбаки, неразличимые в тумане, как медузы на мелководье, вели гостей от самой стены. Крокодил пожимался и потел, ожидая разрешения от тишины – в виде красноречивой пулеметной строчки. Но туман редел, близился другой берег, а никто так и не прошелся по ним швейной иглой.

Их встречали.

Рыбаки-гарпунеры, китята, дружина темного Князя Башен Вавилона приняла гостей у самых лестниц.

Взяли в плотное кольцо и заговорили только после обыска. Впрочем, Понедельник, поймав взгляд Нила, подмигнул ему с видом заговорщика: рыбаки взяли не все.

– Мы вас ждали, – пробасил старшина, бритый наголо бородач с нашивкой белого цветка на рукаве спецовки. – Следуйте за нами.

– А твой дружок болтлив, как я погляжу, – прошипела Среда.

– Вовсе нет! – Понедельник поднял указательный палец. – Уверяю, жемчужина моя пепельная, дивный отрок исключительно немногословен.

Следовать пришлось до колонны компактных закрытых машин. Одинаковые свинцовые капли, Волки – как раз для подобных дорог. Нил знал, что экипажи этого вида хорошо держат масть и особенно послушны в стае, от четырех особей. Нил знал, что у машинерии и техники, населяющих Хомы Уймы и послушных инженерам, был свой свод законов. Галео. В нем Нил ориентировался еще хуже, чем в Статуте, но смутно помнил, что Свод тот базировался на принципах простых механизмов.

Трех чужаков втолкнули в одну из колесных дур, замки щелкнули, намекая на несостоятельность побега.

Нил, зажатый испепеляющей взглядом Средой и невозмутимым Понедельником, косился в окно, на пробегающие башни мусора, освещенные вечерними огнями. Князь держал Свалку в железном кулаке. Даже вонь как будто сделалась меньше, или он просто к ней притерпелся.

И везде росли белые цветы с листьями, как у плюща. Они сетью накрывали мусор, пронзали его кучи, точно черви, и роскошно цвели. Нил не видел крыс, птиц или бродячих собак, точно цветы вытеснили всех конкурентов.

Чем дальше они уезжали от границы, тем быстрее таяла надежда Нила на возможный счастливый исход. Спутники его мрачнели, наверняка жалея о своей самоуверенности. Нил теперь точно уверился – Мама Ама не была в курсе сей операции. Напарники действовали на свой риск и страх.

Князья всех Хомов, так же как и капитаны корабелл, терпеть не могли отдавать что-то со своей территории.

Когда добрались до места, уже порядком стемнело. Сильно пахло ночным табаком и еще каким-то цветочным пряном, вокруг, насколько хватало глаз, тянулись те же горы сора, прикрытые узорными платками цветника. Сама резиденция Князя приятно удивляла.

Чистота. Розовый и сливочный мрамор, по-девичьи стройные длиннолягие колонны, увитые плющом, роскошная плитка королевского пурпура, вылизанный садик. Ручная работа, барельефы, обнимающие стены. Аромат цветов и негромкая музыка.

Как в нужнике главного банка Хома Бархата, вспомнил Нил. Доводилось заглядывать.

– Красота, – высказался Понедельник, – гармония удивительная!

– Благодарю за лестную оценку, – хозяин нахваленного стоял у фонтана, сложенного из золотистого, медово-прозрачного на свету мрамора.

Тяжело опирался на трость.

Нил, конечно, слышал о редком природном даре уродства Князя. Честно говоря, ожидал худшего. Так оказалось – вполне терпимо. Особенно в полумраке, продуманно разбавленном редкими вкраплениями живого ручного огня. Свет вливался во тьму, как вода в вино, освежая и очищая.

– Чем обязан визиту столь необычных особ?

– Нам нужны вещи этого вот парня, – хрипло высказалась Среда.

Нил закатил глаза. Сама предупреждала, что разговор будет вести он. Женщины...

Князь вежливо улыбнулся. Белый костюм с серебряным шитьем сидел на нем лучше, чем на манекене.

– Прошу прощения? Видимо, вы с кем-то меня путаете, юная леди. Воровство – не моя епархия.

Среда покосилась на Крокодила и тот, кашлянув, выступил вперед. Шаркнул ножкой.

– Добрый вечер, уважаемый Князь. Позвольте мне объяснить. Видите ли, мне очень нужна сумка, которая не иначе как по ошибке залетела на вашу территорию. Простая такая сумка, знаете, через плечо такая, на ремне...

– Сумка?

– Сумка.

– На длинном ремне?

– Вот на таком, – Нил показал руками.

Князь почесал надбровную шишку.

– Это все?

– Да.

Властительный владетель мусорных круч разочарованно фыркнул и сказал в сторону, забранную ширмой темноты.

– Вот видите, молодой человек. Жизнь так странно устроена.

– Я думал, ты за мной пришел, Нил.

Крокодил обернулся. Чувство, по дальним воспоминаниям похожее на стыд, кольнуло уши. Снулый Лин стоял чуть поодаль, злосчастная сумка висела у него на плече.

– Как славно, что вы в добром здравии! – обрадовался Понедельник, даже в ладоши хлопнул. – С превеликим удовольствием я бы продолжил нашу беседу. В прошлый раз, помнится, слово осталось за вами, но смею вас заверить, у меня есть хорошие шансы взять реванш.

– Так вы явились за сумкой и только за ней?

– Давай сюда, – Среда решительно шагнула к юноше, тот не шевельнулся, зато сработали рыбаки.

Гарпуны недвусмысленно наставились Среде в сиськи.

– Я не... – Нил позорно запнулся, отвел глаза.

Разозлился. О, Лут, ну в самом деле! Что такого в этом белом паршивце, что Крокодил будто кисельным делается?

– За сумкой. За ней, да.

– Что же, в таком случае не смею вас больше задерживать.

Князь протянул руку. Лин, ни слова не говоря, стащил с плеча сумку, передал Горбачу. Мужчина, в свою очередь, вручил вещь Среде.

Та нетерпеливо откинула клапан, погрузила в тряпичные недра руку, вскрикнула. На песок срезанной косой шлепнулась черная лента, извернулась с шорохом. Среда припечатала ее каблуком, вскинула изумленные глаза на Князя.

– Ай-яй-яй, – тот покачал уродливой головой, лицо его выражало смесь сожаления и брезгливости, – это все жадность, дорогая моя. Я надеялся, вам хватит выдержки.

– Сукин сын! – взвыла девушка, и Нил мысленно с ней согласился.

Так же, как и Понедельник, не без изящества вписавший короткий фруктовый нож в яблоко горла ближнего рыбака. Его товарищу прилетело уже тяжелым прикладом отнятого от груди рыбаря оружия, а после во мгле с треском рассыпался кусачий ворох огненных жужелиц.

Нил упал, где стоял. Чуял, как носится над головой смерть, без устали и особого разбора жаля рыбаков. Князя оттащили за фонтан, а Лина Крокодил никак не мог отыскать глазами.

Извиваясь, как та змея, подполз к брошенной сумке.

Осторожно бросил камешком. Пустая. Выпотрошенная.

Тихонько застонал, как от всамделишной боли.

Рядом с дохлой змеей ничком крутилась Среда. Яд выпаливал ее изнутри, ломал, плавил кости, переваривал – и Крокодил малодушно порадовался, что не видит изуродованного судорогой лица, залитого розовой пеной и желчью. И почти не слышит – несвязный хриплый вой заглушала стрельба и крики.

Нил привалился спиной к борту бассейна. Сжался и закрыл глаза.

***

Перестрелка закончилась в пользу хозяев. Понедельника, больше похожего на франтоватое решето, срубила —цатая по счету пуля. Перед тем как упасть и не подняться, мужчина заботливо выстрелил в голову бьющейся в агонии Среде.

Тишина навалилась пуховой периной.

Уцелевшая охрана потянулась к изрешеченному телу, и Нил, собрав все свое мужество, пропищал:

– Граната!

Люди тут же рухнули ниц, и взрывная волна, добившая факелы и стекла, никого не задела.

Самого музыканта без благодарственных грамот вытащили из укрытия и поставили пред ясные очи Князя. Лин стоял между ними, такой грустный, что Нилу опять сделалось неловко. И страшно. Будто бы Оловянный был обманутой им девицей, а Горбач – взыскующим мести папашей.

– Так, на чем мы остановились. – Вздохнул Орхан. На безобразие окрест даже не смотрел, словно от беседы его отвлек гонец с письмом. – Ах да. Вы явились за сумкой. Со всем моим почтением, забирайте и уходите.

– Это не... Не совсем так.

Горбач поднял бровь. Легкий дорогой парфюм странно оттенял запах гари, крови, потрохов и крокодилова пота.

– Но вы сами так сказали.

– Мне нужно ее содержимое, – хрипло уточнил Крокодил.

– Однако. Вы противоречите сами себе. Но если я буду так любезен и верну вам все без утайки, что вы готовы отдать мне взамен?

Нил провел экспресс-ревизию. Ничего. Ничего равнозначно ценного. Карта Вторых меры не имела.

– Что угодно.

– Хотя бы ваш спутник? – Горбач положил разбухшую клешню на плечо белого. – Оставьте мне юношу и ступайте с миром.

Нил и Лин уставились сначала на Горбача, а потом – друг на друга. Музыкант выпрямился, свел лопатки.

– Он не принадлежит мне, и он не вещь. – Сказал громче, чем следовало, чтобы не позволить голосу дрожать заячьим хвостом. – Поэтому согласиться не могу.

– В таком случае вы уйдете ни с чем, – улыбка Горбача сделалась акульей.

– Я уйду, мать вашу, с чистой совестью, – с бессильной злостью выплюнул Нил, с хрустом сжимая кулаки, – не так часто я могу позволить себе такую роскошь.

Сказал – и за рукав рванул детеныша лила к себе. Рука Горбача соскользнула, со всех сторон уставились любопытные зрачки револьверов. Князь едва заметно качнул головой и охрана расступилась.

– Браво, мой мальчик! – умилился Горбач.– Такая честность заслуживает награды. Знаешь что, пожалуй, я отпущу вас обоих.

– Взамен на?..– сощурился Нил.

– О, чистая формальность. Долг.

– Долг, – нехотя вздохнул Нил.

***

Уже на корабелле – взволнованной долгой отлучкой пассажиров Серебрянке по молчаливому уговору не рассказали о встрече с Орханом – Нил отважился спросить.

– Как плечо, хвостатый?

– Не больно, – сказал Первый.

Поднял на музыканта глаза.

Нил не выдержал и отвернулся.

***

– Здравствуй, Гаер.

– Здорово, старая каракатица. Чего надобно, я занят по самые гланды.

– У твоего брата красивые глаза, Гаер.

Рыжий откинулся в кресле. Горбач с удовлетворением отметил, как удивительна и непривычна арматору бледность. Даже веснушки погасли.

– Говори.

Глава 14

14.

– Когда корабеллы соберем, от Третьего избавляемся, – хмуро сказал Волоха старпому. – И пастуха тоже в отбой. Пусть идут, оба.

Дятел крякнул. Пригладил хвост револьвера.

– С чего так просто-запросто? Айда на Хом Бархата продадим? Или на органы, тоже ладно будет... А волосы пожертвуем в цирюльню... а перед этим дашь мне его денька два погонять, раз уж все равно сливаем. Застоялся я...

– У него в мозгах Гаер ковырялся. Не знаю, что установил, но мне не улыбается и дальше таскать при себе или шпиона, или убийцу. Или два в одном. Шампунь-кондиционер.

– Скорее, двойное проникновение,– ухмыльнулся цыган. – Тогда давай шлепнем ублюдка?

– Чтобы Второй на алаверды шлепнул нас?

– Кишка тонка.

– Не скажи. – Русый потер лицо ладонями, и Дятел наметанным глазом разглядел ужалы стимуляторов под локтями. – Триггеры, они у всех разные. В общем, что бы Гаер ни замыслил, наше дело свою выгоду поиметь. Берем корабеллы в охапку и сваливаем, а эти двое пусть как хотят.

Дятел хмыкнул. Волоха скосил зеленый глаз на цыгана.

– Что?

– Да все смотрю, как ты промежду двух огней бьешься. Между Лесом и Лутом.

– Пустой разговор, – Волоха отвернулся.

– Думаешь от Лутовой ревности корабеллами откупиться? – Дятел оскалился всей пастью. – Он тебя не выпустит, и знаешь почему?

– И почему же? – русый развернулся с рычанием.

Стимуляторы всегда на него так действовали, обычно спокойный Волоха вмиг перекидывался в рысь.

– Потому что куда бы ты ни пошел, в себе его всюду носить будешь. Вот здесь, – ткнул русого в грудь, – и вот здесь.

И щелкнул по лбу.

Волоха в миг завернул тому локоть, ткнул лбом в переборку. Зашипел, оголив клыки:

– Руки не распускай, цыганва! Сам решу, куда идти и что делать.

Старпом проговорил со смешком:

– Бесишься, гаджо. Пеной плюешься, потому что я прав. Скажешь, нет?

Волоха молчал. На загривке, мнилось, шерсть дыбом встала. Никто не умел вывести его из себя, никто, кроме хитроглазого цыгана. Дятел знал его слишком хорошо, иногда – лучше, чем самого себя. Врать ему было бессмысленно, все равно разгадает.

Горан.

Никто из них об это не просил; хоть и росли вместе, и прошли через многое рука об руку, про горан до поры и слыхом не слыхивали. Случилось, как природы явление, повязало крепче парных армлетов. Дятел думал, им еще повезло. Его гораном был тот, за кого он убить мог, умереть готов был, а не вовсе чужой человек. Горан полнее раскрывал себя в сражении, когда – плечо к плечу – валентность оружия суммировалась, возрастая многократно; и в быту, послесловии, когда – в сплетении – быстрее раны затворялись, скорее силы возвращались.

Волоха отпустил старпома. Отошел к иллюминатору, успокаиваясь взглядом на Луте.

Цыган смотрел ему в затылок, не улыбаясь, мял ладонью локоть.

– После договорим, Дима, – не оборачиваясь, бросил Волоха. – После.

***

Лут пах по-разному. Будь Выпь знатоком, непременно бы сравнил его оттенки с тонами вина; если бы Второму выпало родиться художником, сердцем бы впитывал краски. Но для него Лут именно пах. И звучал.

В обитаемой зоне, плотно усаженной Хомами, текучая его масса двигалась хаотично и мощно, запахи сплетались в причудливые венки и массивные букеты, преобладали ноты чая, гвоздики, мускуса и соли. От иных Хомов тащило вишневыми костями и миндальным ядом, от других обволакивающе пахло сливами, еще одни отзывались трюфельными, чернильными, земляными запахами.

На глубине, вдали от серебряноглавых Хомов, раскрывались холодные цветы и чистая вода.

Интересно, думал Выпь, как Лут выглядит для Волохи? Русый часто всматривался в него, прикрыв глаза, будто незрячий. Или он действительно становился слепым в этот момент, лишался зрения, умирал – и существовал в Луте, так же как Лут растворялся в нем самом? Или смотрел иначе и видел много больше, чем положено человекову зрению?

Каким был Лут для Юга? Третий его не боялся. Сидел на борту, спустив волосы в глубину – неужели доставал до самого дна? – мог забраться на руль высоты, беззастенчиво разглядывал. Одной масти, оба с горячим звездным огнем в жилах. Определенно, для каждого Лут был свой и – своим.

Волоха остановил корабеллу, и именно в этот момент тьма под ними разошлась – точно совлекли черный фокусный плащ – и Лут выпустил из чернильной пасти серебристую долгую спину, и обтекаемые бока, и лучи оперения.

От представленных размеров явление не сразу соотнеслось в сознании, не сразу поняли, что...

– Это ж нихера не Бухта, – прохрипел Дятел, – это...

– Рыба Рыб, – севшим голосом подтвердил Волоха, закидывая голову. – Одна из корональных, плавающих резиденций Вторых. О, Лут, как глубоко они ее утопили...

Рыба словно висела в черной глыбе льда, законсервированная чешуйчатой броней, по которой прокатывались смородиновые волны всполохов. По бокам лепились наросты – капсулы-шлюпки, на данный момент пустые и неактивные. Челюсти Рыбы были открыты – приглашающе разомкнуты, ровно объятия капкана.

Волоха направил корабеллу туда, даже не счел нужным выразительно помедлить перед заплывом. Рыба была – как ларец, фаршированный умопотрясающим сокровищем. Пиратский клад.

– Она живая, как думаете? – в голосе Руслана восхищение мешалось с испуганным восторгом.

– Предлагаешь строганиной запастись?

– Господа, хочу отметить, что строение челюстей этой махины весьма схоже с челюстным аппаратом исполинской акулы...

– Которая вроде как людей не ест, ага.

Корабелла медленно, торжественно вошла в открытую пасть. Флаг горел гордо, яркой малахитовой зеленью.

Мусин и Буланко фиксировали происходящее на пластины ихора. Иночевский молчал, поигрывая тяжелыми кольцами Лафона, облепившими самоцветными огнями фаланги тонких пальцев. Опасный и прекрасный подарок Лута шел исключительно ему одному, прочим не по руке был, не по силам.

Возможно, капитану пришлись бы впору, но он о примерке ни разу не спрашивал.

Дятел с видом завоевателя, кулаки в боки, оглядывал пустую корону Вторых. Скалился, как бесстыжая абордажная сабля.

– Да здесь запросто целая флотилия разместится.

– И размещалась. Как Рыба сглотнула... Мобильности Вторым не занимать было.

– Вот только темно, будто в жопе. Щегол, слабо свет врубить?

Цыган был несправедлив. Ребристый свод слабо отзывался перламутровым гладким сиянием, у челюстей Рыбы жили светящиеся фонари – стая их снялась с гнезда, подплыла к гостям рассыпчатым шлейфом. Инок поднял узкую кисть в кольцах – фиолетовые светляки обогнули корабеллу, нырнули в темноту, рассыпая блики по тяжам воздушных конструкций.

– А-ах, какая работа, мать-перемать! – хором захлебнулись восторгом Ивановы.

Посмотреть было на что. Корабелла уютно встала в раму причальной лестницы, а дальше, подтопленные расплавленным мраком, шли виртуозные ярусы, сработанные из материала, видом своим напоминающим рыбью кость. Белый, с перламутровой жирной искрой, полупрозрачный, он составлял весь корпус-скелет Рыбы. Хрупкий лишь на вид, на деле не уступающий в прочности знаменитым доспехам Третьих.

– Ну что, ломанемся?! – Дятел проверил револьверы, яйца, нож и серьгу.

– Фу, отставить! – Волоха на автомате перехватил старпома за треснувший ворот. – Ты хоть примерно представляешь, что нас там ждет?

– А как же?! Цыпочки-корабеллы, целочки наши!

– А еще ворох противоугонных систем. Это Рыба, конокрад ты жадный, не гуманный.

– Логично, – признал цыган, выхватывая черным оком Выпь,– шкет, а, шкет, что там Алиса тебе говорила? В каком номере их выстукивать?

– Я не знаю, – Выпь покачал головой, – и я бы пошел один.

Тонкий намек толсто проигнорировали.

– Разобьемся, – решил Волоха, – Медяна, Руслан, Мусин – остаетесь на Еремии. Если что – цепочку наследования все знают?

– Да ладно тебе, гаджо...

– Все? – построжел капитан.

– Так точно, – подтянулся народ.

– Отлично.

Проверили оружие. Никто даже примерно не представлял размеры и схему внутреннего корпуса громадины. Косились на Выпь, тот казался всем наиболее знающим.

Желтоглазый привычно отмалчивался.

***

– Я бы не хотел, чтобы ты шел с нами, – в лоб оповестил Выпь.

Юга, как ожидалось, немедленно оскалил зубы. Улыбкой, словно щитом, он отбивал и насмешки, и похоть, и злость, и заботу. С равной силой.

– Помнишь, что сталось на Сиаль? – продолжил Выпь упрямо. – Помнишь? Я – помню. А это – место обиталища Вторых. Третьим что здесь делать? Послушай, Юга, останься на корабелле, чего тебе стоит?

– Мне эта отсидка под лавкой будет стоить моей гордости, – сквозь зубы улыбнулся Юга, – а она то немногое, чем я богат и чем горжусь. Так что нет, Выпь, пастух. Друг. Не проси. Пойдем вместе. Я не овечка, я могу постоять за себя.

– А если...

– Тогда и будем посмотреть, как говорит Мусин. Пошли.

***

Волоха достал из кармана шпуньку шерстяной красной нитки, и собственноручно обвязал доверчиво подставленные запястья экипажа.

Участь не миновала и Юга с Выпь – парни обзавелись красными браслетами.

– Для чего это?

– Маркер связи. Если заблудишься или случится что – мы будем знать.

– Как трогательно, – Юга скривил темные губы, зачем-то лизнул ниточку.

– Спасибо, – сказал Выпь.

На перламутр надежды было мало, прихватили фонари. Второй и Третий бок о бок дошли до развилки и остановились. Выпь кинул луч света в боковой коридор. Тот аукнулся в полированной стенке с темными вмятинами, поманил темнотой.

Второй, помедлив, вложил ладонь в одну из выемок. Идеально. Будто под его руку сработано.

Юга махнул на прощание, двинулся дальше, а Выпь даже остановился от удивления. Повел плечами. Столько провел рядом с Юга – как ни с кем прежде – что даже разойтись по разным дорогам казалось неправильным.

Словно почувствовав его смятение, Третий обернулся. Вопросительно глянул через плечо. Выпь виновато улыбнулся и шагнул в свой коридор.

Было тихо, как если бы звуки аккуратно выбрали до последней ноты и заперли в ларец, а ларец бросили на дно океана закрытого Хома. Алиса должна была ждать где-то здесь, в переплетенном нутре Рыбы, но Второй не слышал ее больше.

Он и себя не слышал.

Осторожно водил фонарем, и послушно выступали в свете своды, отполированные как старое дерево, и вились в полупрозрачных стенах или провода, или обильная, густо разветвленная сеть артерий, кровоснабжающая живую ткань. Он вел по ним ладонью, и они будто пульсировали слабо, и часть из них уходила вверх, а часть ныряла в пол.

Второму не было страшно, только тоскливо. И неуютно. Он волочил за собой темноту, как плащ, и если переднюю ее стену щелоком разъедал луч фонаря, то сразу за ним она оживала и наливалась новой силой.

Ему казалось, что на него устремлена тысяча глаз.

Сколько ярусов у Рыбы и на котором из них он находится?

Алиса, мысленно позвал Выпь.

– Алиса, – сказал, чтобы хоть как-то разбить тишину. Во рту было сухо, словно горло затянуло паутиной. – Алиса!

Что-то вздохнуло впереди, и Выпь замер, сжимая ручку фонаря. Остро не хватало оружия – любого. У него при себе был только голос в запечатанном футляре ошейника.

Ему показалось, что Рыба – весь массив ее – тихо шевельнулся.

Застыл, держа руку на стене. И покрылся холодным, липким потом, когда на его ладонь легли прохладные пальцы.

***

– Фу-ты ну-ты лапти гнуты, – прокомментировал Дятел, когда пластина двери в нише мягко подобралась вверх, в небо свода.

Поглядывая наверх, осторожно сунул через порог сперва лезвие, затем револьвер, а потом перешагнул узкую линию – светящуюся нить, готовый сразу же прыгнуть обратно. Любопытство его разбирало, как здоровущую цыганскую кошку.

В отличие от черных ветвей коридоров, здесь было светло. Голубоватое мерцание стекало по стенам, исходило от прослаивающих стены тонких трубок.

В центре комнаты располагался шар, вдоль стен жались многоярусные настилы, все в отстающих чешуйках ячеек. Туда Дятел и полез со всем пылом, пока Волоха осматривал шар.

– Гляди-ка! – воскликнул цыган, встряхивая найденным пакетом. – Быть мне Гаером, если это не лягушачья шкура Третьих!

– Выбрось гадость, – не поворачиваясь, посоветовал Волоха.

Шар манил его, как жука-скарабея.

– Разбежался, ага... За эти смоляные доспехи мне все Князья наперегонки защеканить будут, – бормотал Дятел, заталкивая пакеты в сумку.

– То, что они наверняка сняты с трупов, тебя не смущает?

– Никак нет, гаджо! А должно?

Волоха лишь отмахнулся, продолжая обшаривать и ощупывать сферу. В конце концов раздосадовано толкнул ее ногой и та вдруг сдвинулась с места. Тяжело, плавно перекатилась, и Рыба явственно дрогнула.

Сфера описала восьмерку и вернулась на место. Встала с тихим щелчком. И раскрылась – от сердцевины, будто каменный цветок.

– Теперь я понимаю, отчего тебя с Хома Бархата поперли, – высказался цыган, потирая затылок, – ты невообразим в домашнем хозяйстве.