Текст книги "ПВТ. Лут (СИ)"

Автор книги: Евгения Ульяничева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Думаю, это один из рычагов управления, – Волоха рассматривал доли, испещренные светляками символов, не решаясь коснуться их, – или схема внутреннего устройства, Рыбьих кишок... Далеко не все Вторые владели голосом, а управлять этой махиной как-то надо...

Русый присел на корточки, разглядывая диковину с нового ракурса. Дятел все шарил, как настойчивая моль.

Волоха задумчиво ткнул в одну из долей. Убрал руку, а за пальцем сияющей нитью потянулась копия выбранного значка. Волоха тряхнул кистью, и копия зависла в воздухе, медленно проворачиваясь и вопрошающе подмигивая.

Волоха прищурился. Подчиняясь импульсу, закатал рукав на левой руке как можно выше, провел по каменной доле ладонью, сгребая пятерней призрачную информацию. После с силой огладил руку – от локтя до запястья. Значки послушно сгруппировались, размещаясь на новом носителе.

– Дятел, – окликнул Волоха старпома, не отводя взгляда от мерцающего списка, – мне нужно твое тело.

***

Медяна прикусила губу, обозревая полумрак, в котором терялись очертания ярусов Рыбы. Тишина стояла, юбки ее немыми колоколами накрыли и корабеллу, и Рыбу. Не слышно было привычного ивановского трепа, парни разошлись по палубе.

В конце концов, что страшного могло случиться с ней? Она не ломилась в темноту, как в запертую дверь, спокойно сидела на корабелле.

Не бойся, рыжая.

Глубокий голос Еремии прозвучал так неожиданно, что девушка дернулась. Раньше до мысленного общения выворотень не снисходила.

– Да я не боюсь...

Корабелла фыркнула. Медяна нервно пригладила резной ствол револьвера. У Дятла их было, как блох на псарне, но отдать девушке хотя бы один он отказался наотрез, несмотря на выразительные приказные просьбы капитана и его зеленые глаза. Волоха отдал ей свой смертострел. Старпом тут же пригрозил, что в случае неправомерного его использования, засунет оружие рыжей глубоко и надолго.

Не мечтай, огрызнулась девушка.

И Дятла не бойся тоже.

– Ты что, у меня в голове шаришь? – возмутилась Медяна и покраснела.

Во-первых, на «ты», во-вторых... Мысли у нее были порой ого-го. Особенно касательно некоторых членов экипажа.

Я не умею читать мысли, дурочка. Никто не умеет.

– Как думаешь, он меня отпустит живой?

Отпустит, конечно. Вот только сама захочешь ли уйти?

– Само собой! – возмутилась рыжая, но призадумалась.

Хочет ли? Она как-то свыклась – и с Еремией, и со своей маленькой каютой, и с кухней, и с раздолбаями по соседству. И с Лутом. Засопела. Удивительное ждало ее открытие. Оказывается, плавать в Луте было интереснее, чем честно-размеренно трудиться на ферме яблочных ягод.

Но. Медяна сжала зубы так, что желваки заходили. Ей надо было вернуться. При всем увлечении Лутом, у нее оставались отец и родной дом. Им она была нужнее.

– Ох, Еремия, но не буду я на камбузе торчать всю жизнь.

У нас никого на камбузе не оставляют. Карьерный рост! Соцпакет, бесплатное питание, дружный коллектив, игры на свежем воздухе! Есть шанс влиться в команду, точно тебе говорю.

– Нет, Еремия, – решила девушка окончательно, – отпустит – и сразу домой.

Медяна облокотилась о борт и уставилась на незнакомую рожу, поднявшуюся вровень с ее лицом. Вскрикнуть не успела, только отшатнулась – и лапа незнакомца счастливо разминулась с ее грудью.

– Ух ты, какая, мясная, – осклабился мужик, перемахнул борт и пружинисто пошел на Медяну.

Шмаляй по яйцам!

– Стой! Стрелять буду! – не слишком уверенно пообещала девушка, пятясь.

Вроде бы никто из Ивановых так не говорил, обычно они сначала стреляли, потом разговоры разговаривали. Но девушка от волнения все попутала.

Взвизгнула, когда ее поймали сзади, выхватили револьвер, потянули за волосы.

Держись, крошка! Я кликнула Волоху, держись, ребята натянут эти грязные жопы!

Медяна вздрогнула, представив, а мужик довольно заухал.

– Правильно, трясись, детка, трясись! Ишь, какие у нас тут титечки... Смотрите, парни, до чего славная рыбка нам попалась!

«Парни», судя по прощальным звукам, нарвались на сторожевых Ивановых, которые в отличие от Медяны обошлись вовсе без разговоров. Девушка выдохнула, собралась и ударила затылком в переносицу, лягнулась пяткой под колено и добавила локтем под ребро.

– Щука...– нечленораздельно, через рот, набитый кашей из слюны, зубов и крови, прошипел тать, – щука...

– Щука! – расхохотался подхвативший идею Дятел.

Медяну всегда неприятно изумляла его замечательная способность появляться вдруг и сразу, но обрадовалась она цыгану как родному.

Дятел сгреб ближайшего бандита и с размаху приложил головой о борт. Та чпокнула, будто свежая капустная кочерыжка.

Девушка присела, на четвереньках метнулась к лестнице на вторую палубу, но дорогу заступил еще один лишенец, нагнулся – и рыжая, отчаянно заорав, вцепилась ему в лицо. В обнимку покатились по палубе, девушка рвала зубами и царапалась, ожидая холод лезвия в животе, но мужик пытался отодрать ее от себя. В результате отодрал, вместе с собственным ухом.

Дико поглядел, слепо шаря по поясу, наконец, выхватил нож и до пояса распался на две половины. Дятел с ухмылкой тряхнул чужим мачете, сбрасывая кровь. Одобрительно подмигнул Медяне.

– А ты зубастая... Щука.

– Откуда они все повылезали? – простонала девушка, держась за живот и гадая, куда делось оторванное ухо и почему во рту странный такой вкус.

– Это прилипалы, думаю. – Дятел почесал револьвером в затылке. – Заблудились, приткнулись к Рыбе, так и остались. Боюсь предположить, что они тут жрали, хреновы каннибалы.

Еще одного Дятел поймал хребтом об колено, а после без сантиментов добил выстрелом в лицо. Очень скоро палуба очистилась от посторонних.

Медяна, тяжело дыша, поднялась и тут же шлепнулась обратно, поскользнувшись в крови.

Цыган заржал, помог подняться, вздернув за шиворот.

– Это ничего, спервоначалу все падают...

Волоха хмуро оглядел кровавый пляж, вполуха слушая доклад взъерошенного Буланко.

Можно, капитан?

Голос Еремии аж подрагивал от жадного нетерпения.

– Забирай, – кивнул русый, убедившись, что Дятел с присущим ему цыганским педантизмом освободил тела от бренных материальных ценностей.

Сам он трофеями с трупов особо не интересовался. Или – подумала девушка – мог позволить себе не интересоваться при наличии старпома.

Медяна попятилась к борту, когда кровь вдруг начала всасываться в палубу.

– Эта... – ткнула пальцем. – Это...

Волоха прислонился к арфе. Оглаживая ее, спокойно пояснил.

– На высоких рейсах корабеллы тратят массу энергии. Чтобы восполнить ее, им порой приходится тянуть силу из экипажа. Обычно для этой цели в дорогу берутся батарейки, живые источники питания. Ну, или пленники, как повезет...

Медяна кивнула, наблюдая, как тела медленно погружаются в палубу, точно поглощаемые зыбучим песком. Странно, раньше ей и в голову не приходил механизм питания корабелл. Вот так вот, экзогенно, всей поверхностью тела... Зрелище поглощения завораживало и отвращало – две стороны одной медали Лута. Очень скоро Еремия блестела, как свежеотмытая.

– За счет полученной от переваривания энергии Еремия может формировать новые отсеки, поддерживать пригодную для жизни атмосферу и просто перемещаться.

– Но это мерзко, – сглотнула рыжая.

– Добро пожаловать на борт,– ухмыльнулся Дятел.

***

Холодные пальцы сквозняка повели его за собой, к распавшейся двери. Выпь остановился. Ладони вспотели, голову обнесло жаром.

Я знаю это место.

Зал Памяти или Зал Летописей. Выпь выключил фонарь, толку от него было не больше чем от свечи на пожаре. Глубоко затянулся сухим воздухом, разбавленным густым шорохом вращающихся костяных цилиндров. Печатей Памяти. Их было – от пола до потолка, они сидели на толстых тяжах и белых шестах. Катушки ниток, коконы, бусины, все сравнения отчасти были уместны.

Самое страшное и странное – Выпь доподлинно знал, что перед ним и как этим пользоваться.

Медленно протянул руку. Ближайший цилиндр замедлился, на боках его различимыми сделались глубокие слепые насечки. Выпь коснулся их пальцами.

...Инаки, Шагающие – ноги их оберни соломой, выставь против геликтитов, зарев и пагубы, оное же полезно против многоглазого щита и лоска... От фрама же защита...

Отдернул пальцы, и быстрый шепот в голове скрылся.

– И лоска... – повторил для себя Выпь.

Так же медленно вернул пальцы на бок цилиндра – и тот закружился быстрее, и голоса в голове сплелись в стройный хор.

Выпь шел, один в узком проходе между странно скроенной этой машинерией, прядильными станками истории, нотным станом, тонко настроенным инструментом. Скользил пальцами обеих рук по проворачивающимся вхолостую цилиндрам. Касался наугад, вразнобой. Вырезанные символы, буквы – через зрячие подушечки пальцев, через нервы текло в мозг. Насыщали память, и та вбирала знания, словно губка морскую воду.

История. История его народа, цивилизации, кочевого племени, пришедшего в Лут. Приручение Хомов, самобытных хищных странников, извод их до подчинения людям, до служения Князьям. Изгнание Хангар. Приручение тварей Лута, и охрана границ. История составления грандиозной карты Лута, от самой нижней страты обитаемого пространства, всей ойкумены, еле постижимой слабым человеческим разумом...

Сиринкс.

До двенадцати лет Вторые пребывают в безгласности, от этого прозвание получили среди людей – мутус, мут, молчанки... Женщины рода Вторых имеют свой Голос, отличный от Голоса мужчин. Ежели сыщет себе пару Истинный Глас среди сиринкс, не будет равных, не будет им преграды.

История взаимоотношений Вторых и Третьих. Здесь он задержался и задержал дыхание, потому что – больно. Глубоко вырезанные символы словно заполнило кровью из колотых пальцев. Не было случая, читал Выпь, чтобы Третьи и Вторые существовали вместе. Их отторгало друг от друга. Единственным исключением стал недолгий вынужденный союз против Хангар.

Вечно голодных сотрапезников вечности.

Дальше шла сухая, подробная методика, разработанная для уничтожения Третьих, и Выпь не без усилия отдернул руки, вытер вспотевшие ладони о штаны. Помотал головой, стараясь выбросить медленно, липко въедающиеся в память знания, картины распотрошенных Третьих.

Юга, подумал-позвал.

...имеют обыкновение собираться в кластеры, память их обща, черная вода, водная библиотека. Ихор. Гнездовища – рокарии. Голова в облаке мрака. Шерл. Способны взывать к памяти через ихор, натяжением общей сети, ответ получают все вместе...

Натура их – лаброс, двойственная природа.

Доспехи Третьих, ангоб – неразрушаемы.

Мраморная Машина, вабило Первых, себя впустую не являет, а предтеча ей, преддверие – Тамам Шуд...

– Впечатляет, не правда ли?

– Алиса?!

– Нет.

Странное дело, голос он слышал у себя в голове, а мужчина только-только шел навстречу по узкому коридору между Печатями Памяти, в золотистых пятнистых бликах. Шел – и цилиндры принимались бешено вращаться сами собой, словно получали сильнейший импульс.

Выпь заставил себя не отступить. Они с незнакомцем были общего роста, и даже черты лиц – сухие острые скулы, широкий лоб, широкие брови, прямой нос и сильные челюсти – роднили их.

Одна порода, одна стать.

– Здравствуй, – сказал незнакомец, отвечая пристальным взглядом. – Рад, что ты добрался благополучно.

– Мы добрались, – хрипло возразил Второй. – Кто вы? Глашатай?

Незнакомец рассмеялся:

– Что ты, мальчик. Меня зови Эуфонией, я слепок, отпечаток, след голоса Глашатого, один из многих, – собеседник осторожно забрал Печать из рук Выпь, посадил ее обратно на стержень.

Сухо щелкнуло.

– Прости, что ввел тебя в заблуждение. Но иначе ты бы не пришел. Одно дело милая Алиса, закрытая в ловушке корабелла, и совсем другое– проделка Глашатого, Эхо его голоса.

– Это ловушка?

– Это автоматическое письмо, составленное и оставленное в расчете на тебя. Для начала он хотел просто взглянуть на своего потомка. Посмотреть, как ты доберешься до Рыбы и войдешь в нее. Как прочитаешь Печати. Как встретишь меня. Ты чувствуешь? Вокруг тебя история цивилизации. Твоей цивилизации.

Выпь помолчал. Он чувствовал беспокойство за людей, ему доверившихся.

За Юга.

– Где остальные? Не может быть, чтобы из всех Вторых остались только мы.

– Конечно, нет. Это было бы слишком просто. Остальные очень далеко, мой юный брат. Они покинули Лут – Глашатай так велел.

– Но разве...

– Ослушаться? Не-е-т... Ты уже знаешь, конечно, что до двенадцати лет особи Вторых немы. Мут, мутус, огаркино прозвание не на пустом месте выцвело. Сам через это прошел, не так ли? После двенадцати Вторые или начинают говорить или... Некоторые так и остаются безгласными. Без-голосыми. Бездарями. Пустая порода, шлак, сродни синеглазым отбраковкам Первых. Истинным Гласом владеют очень немногие. Глашатай. Ты.

– Я нет. Я пастух.

– Глас не наследуется. Я, признаться, не думал, что в Луте остались особи, способные... Говорить. Знаешь, для полноценного развития необходимо, чтобы голос ставил кто-то из наставников. У тебя такой возможности не было. Ты вообще должен был погибнуть, первое слово выжгло бы тебе горло.

Эуфония протянул руку, ощупывая стягивающий горло Второго ошейник. Улыбнулся краем рта.

– Нелепая неглупая придумка. Пойдем. Хочу показать тебе сокровище.

Глава 15

15.

Юга рассказывал, как спят корабеллы. В ларцах, хрустальных колодах, похожих на человеческие посмертные колпаки. Иногда их брали в цепи, совсем как волосы Третьего. Иногда отдавали на хранение ветвям деревьев, таких старых, что корни их проходили Хом насквозь.

Круг хрусталя окружал частокол бледных высоких стеблей, разнородных по длине. Эуфония выдернул один такой, легко пристроил за спину, вложив в пасть специального крепления. Об оружии такого сорта Выпь не знал.

Истинных корабелл оказалось двенадцать, по числу человеческого календаря.

Некоторые хрустальные ложа пустовали.

– Они живы?

Эуфония равнодушно пожал плечами.

– Почти. Почти все. Видишь ли, когда Глашатаю пришлось приказать им уйти, тем самым он переломил вечную связь корабелла-капитан. Вырвал с мясом. Капитаны погибли, а без капитанов корабеллы не живут, не плавают. Сердце капитана – сердце корабеллы. Внутренний кодекс прайда гласит: если корабелла потеряла своего капитана, ей надлежит покончить с собой. Тут даже Голос не властен. Некоторые девочки просто отказались жить. Те, кто остался, спят. Очень глубоко. Глашатай, видишь ли, не может их разбудить. Это должен сделать ты. Для этого ты здесь.

Выпь положил ладонь на хрусталь над лицом ближней корабеллы. Глаза ее были распахнуты – синий лед, бездна. Единственная черта, роднящая их с Оловянными.

Он думал отчего-то: корабеллы белостволицы. Но среди них были и темной масти, и киноварной, и бронзовки.

– Нет. Не для этого. Вам плевать на корабеллы. На капитанов, на людей. Что передал Глашатай?

Эуфония улыбнулся, как учитель смекалистому ученику.

– Знаешь, я все думал-гадал, что бы сделать такое, как услышать твой настоящий Глас? Теперь – я понял.

Эуфония протянул руку, очень свойским, бытовым движением, и одним махом сорвал фильтры.

Выпь задохнулся. Огонь, освобожденный, спущенный с цепи огонь окатил его с головы до ног, незримое копье просадило насквозь, через горло и позвоночник. Выпь думал, что слышал боль раньше.

Оказалось, он ничего о ней не знал.

Рыба сонно моргнула, шевельнулась, сбрасывая оцепенение. По чешуе волной прошли смородиновые сполохи.

Выпь схватился за горло, но запрятать беззвучный Глас обратно уже не было никакой возможности. Он шел горлом, как кровь, обжигал, выпаливал. Звал. Сиял, словно маяк.

***

Юга это место определенно не нравилось. Не темнотой – с ней он был на брудершафт. Не тишиной. Это место смотрело на него сверху вниз, давило, точно могильная плита.

Юга чуял себя мышью на аукционе кошек.

Но развернуться и побежать, отступить, как требовал того этикет страха – нет, такого Юга не мог себе позволить. Привычка его была второй натурой – когда брал за сердце ужас, тогда Юга пер на него грудью, пер, озлобляясь на себя за этот страх.

Гордость и ярость, его вечные двигатели.

– Ну, хорошо, – пробормотал, распуская волосы.

Сразу стало легче. Осязательная способность возросла в разы. Прав был Волоха, правы уродцы Башни, волосы его – шерл, говорил ему русый, шерл – были облаком мрака, облачным маревом информации.

Пошел вперед. Нить на запястье маркировала пройденный путь красным. Случись что, по этой линии можно было вернуться.

А потом тишину, точно черное зеркало, разбил Глас.

Прошел по всей толще Рыбы, по костям ее, по стенам, вышел в Лут, и от Гласа этого Юга пригнулся.

Медные щиты, медь пожаров, медь полудня. Недвижность. Молчание. Стынь. Мед, медленно стекающий с лезвия, лениво капающий в сухую пыльную траву, и дальше – на выбеленный череп, в глазницы, и золотая саранча, прямо на лобной доле, саранча, локуста...

Понял, что стоит на четвереньках, вцепившись ногтями в пол, а волосы его змеями плещутся вокруг. Хлестнули по стенам, отразили – и карта скакнула в глаза. Юга захрипел от боли, от крученой подачи информации. Неверной рукой мазнул по лбу, стряхивая щекотку лапок. И бросился вперед.

***

– Что за херовина? – Дятел замер, вслушиваясь. – Вы это слышали? Видит Лут, я едва не обделался, братцы...

– Истинный Глас, – сообщил Иночевский и вскинул кисти с кольцами Лафона себе на плечи.

Кольца полыхали огнем.

– Глашатай?!

Еремия единственная отреагировала спокойно.

Это не Глашатай, Волоха. Глашатай был лишь предвестником. Предчувствием. Это Манучер. Словущий.

Если голоса Вторых могли влиять на ткань Лута, смещать пласты, искажать саму структуру и суть пространства, то Истинный Глас мог назвать его истинное имя.

Другое дело, чем это грозило обернуться. Не общей ли смертью Хомов и Лута?

Поэтому на носителей Гласа вздевали железные кольца, запирали и – убивали. Свои же. Для профилактики.

***

– Выпь?!

Юга, если бы и знал про опасность, не подумал останавливаться. Корни волшебных сказок Лута про железные кольца на горле его не интересовали. Он видел силуэт в огне, и не слышал Глас за собственным криком.

– Выпь, ты...

Второй оперся ладонью о его плечо. Голову не поднимал, будто бы его тяжко мутило. Ни следа огня, только пальцы были раскаленными.

Сухие губы еле шевельнулись.

– Больно,– разобрал Третий.

Юга оцепенел.

Никогда раньше Выпь такого не говорил.

Хотел придвинуться, обхватить, увести прочь из странного места, но его окликнули.

– Не тронь.

Сам он, по доброй воле, и с места не сошел бы по чужим словам, но голос словно оттолкнул его, откинул. Юга изогнул спину, зашипел по-кошачьи, увидев незнакомца – высокого, в изношенном одеянии. Он шел на Третьего, оттирая его от стоящего на коленях Выпь.

Остановился, глядя сверху вниз. В желтых глазах мерцал отцвет внутреннего пламени, тонкие губы дернулись в брезгливом оскале.

– Убирайся, шлюха. Тебе не место рядом с ним. Тварь. Подстилка. Мерзость. Рапцис морено.

Мужчина не кричал, скучал голосом, но каждое сказанное слово ложилось точно удар бича.

Не они ли, Вторые, гнали их голосами, немыми плетьми, оттесняли к обрывам, к мечам и топорам, к огню?

Юга костями помнил ужас предков, тот самый ужас, что однажды уже накрывал его на земле Хома Сиаль.

Юга вздрагивал, полз, пятясь спиной, не находил в себе силы остановиться. Хотелось подчиниться, бежать отсюда, сломя голову. Но Второй...

Его физически тошнило от близости этого желтоглазого мужчины. Было страшно, как когда-то давно, когда Выпь обернулся Вторым в том темном переулке.

– Нет, – выдавил Юга, укусил губу в кровь, и повторил упрямо, – нет. Я не побегу.

Незнакомец остановился. Пожал плечами.

– Тогда ты умрешь.

***

Эуфония обернулся, намереваясь вернуться к мальчишке. И вздрогнул, когда со спины его махом захлестнула черная петля. Следующим воспоминанием стала стена, о которую его приложили.

Сполз по ней он самостоятельно, шерл отпустил его. Черный облюдок все еще был на ногах. Смотрел на него, щерился.

Он даже не пытался танцевать. Не умел, некому учить было, все взрослые ушли, умерли. Ему тоже следовало присоединиться к общей стае.

Эуфония молча вытянул из-за спины дикту и пошел на Третьего. К Луту голос. Он проломит голову гаденышу своими руками. Тяжелая, оснащенная кольцами и покрытая резьбой, именная дикта лениво рубанула воздух, задев Третьего самым концом. Облюдок успел отшатнуться и покачнулся, когда его ткнули в висок. Волосы лежали на спине, как мертвые водоросли, а желтоглазый надвигался.

Юга отступал, напряженно следя глазами за действиями Второго.

Он не обольщался на счет оружия. Странная бледная палка, он чуял, могла порубить его в капусту, в костяную пыль растереть. Вот у него самого против ничего не было, кроме шерла. Но хотя бы увести. Отманить подальше от Выпь, а там уже попытаться...

Они вступили в хрустальный круг коробов. Юга неуважительно скакнул через один, спасаясь от длинного выпада, и вскрикнул, когда шест задел его волосы. Поймал, точно пятерня, рванул – и приложил лицом о хрусталь.

***

– Что тебе не сиделось, поганый мальчишка? – Эуфония положил оружие на хрусталь, наклонился, без страха ухватил парня за волосы.

Примерился, намереваясь хорошенько ударить лбом об угол ближнего гроба. Проломить череп, запереть в хрустале. Храбрый, но глупый. Как все Третьи. Лишний, воняющий сладкой пагубой, паточным озером.

Откуда он только взялся?

И зачем Второй вообще притащил его с собой?

– Он мой друг, – сказали ему в спину.

Эуфония резко обернулся.

Выпь часто моргал. Глаза его болезненно слезились. От него пахло кровью и жаром, от шейных браслетов остались два тонких следка незагорелой кожи.

– Оставь его.

– Хорошо, – подумав, Эуфония кивнул, – тогда убей его сам. Твое право.

– Нет. Я не убиваю друзей.

– Он не твой друг. Вторые и Третьи не сочетаются.

– Оставь его,– повторил Второй.

Что-то было с его освобожденным голосом. Что-то не так. Эуфония медленно перехватил обмякшего Третьего, ласково положил руку ему на макушку, второй обхватил подбородок.

– Не надо, Выпь. Иначе я твоему другу шею сверну. При всей замечательной регенерации Третьих, ему это мало поможет.

Выпь прикрыл глаза, будто ему было тошно глядеть на весь белый мир и на Эуфонию – в частности.

– Моего. Друга. Отпусти, – произнес монотонно.

Эуфония понял, что стоит, послушно выпустив Третьего. Его давно ничего не удивляло. И не пугало.

– Ловко, – Эуфония смерил взглядом расстояние до дикты.

Руку протянуть.

Выпь, к сожалению, этот его взгляд перехватил и понял. Длинно шагнул, мощно ударил плечом в плечо, отбрасывая от Третьего.

Схватил чужую дикту и выронил, словно обжегшись. Задохнулся от боли. Эуфония рассмеялся понимающе, подмигнул.

– До этой главы не дошел, так? Каждая дикта уникальна. Смотри. – Выдернул из изгороди первую попавшуюся, новородку, бросил Второму. Тот поймал, экономно двинув рукой. – От своего рождения это просто-напросто гладкий белый шест. Ты сам покрываешь его резьбой, где каждая черта – слово, каждый узор – твоя собственная история. Если тебе нечего сказать, если жизнь твоя пуста, дикты не получится.

– А кольца? Для чего кольца?

– Вот для этого, – улыбнулся Глашатай и ударил.

***

Все должно было быть не так.

Он вел парня к себе, ощупывал его голос, сдержанный придумкой огарков. Он должен был стать учеником Глашатого. Глашатай знал, какие знания передаст ему, а какие – замолчит. Но он пришел не один, в компании Третьего, в присутствии врага, и это смешало все карты.

И его голос был странным.

Ставленным кем-то другим. Не Вторым, не человеком, другим существом. Инаким.

Выпь – так он себя называл – еще не мог им управлять. Крик боли, Истинный Глас, порвал якорные цепи, будто они были сотворены из бумаги. Те, кто его услышал...

Эуфония замер. Застонал.

Его использовали, разыграли втемную. Кто-то другой отлично знал, что вытащить из Второго Истинный Глас может только он и только так, только здесь.

Выпь услышали. Манифест Истинного Гласа открыл дорогу воплощению Тамам Шуда и его Хангарам. Эуфония знал, чем ознаменуется их появление в обитаемой зоне Лута.

Они будут идти на Глас, как на огни маяка. И чем дальше Выпь будет от него, тем лучше. Эуфония не собирался вляпываться в новый Триумвират.

Ему хватило.

Пора было кончать с этим.

Эуфония сделал шаг назад и запел.

Второму еще только предстояло узнать, как много песен существует. Песня жизни, песня смерти, старости, цветения, песня лжи и правды. Ни в одной из них не было ни единого слова, и звукосочетания нельзя было воспроизвести на листе или ихоре, потому что люди, слышавшие эти песни, слышали их не ушами.

Обманывались те, кто считал правдой существование Книги Песен: сотворить такое огаркам было не по силам.

Отголосок пел, опустив дикту, глядя в охристые глаза долговязого сородича, и Рыба разворачивалась, чтобы начать погружение. Чтобы уйти еще дальше.

Выпь медленно улыбнулся.

Эуфония поперхнулся. Схватился за горло, восстанавливая дыхание, и упустил момент, когда Выпь легко перекатил по плечам порожнюю, пустую, слабую дикту – и ударил.

Еще. И еще. Потом Эуфония успел заблокировать новый удар, но Выпь наступал, шел плавным, скользящим, крупным шагом, и лицо его стало деревянной маской, только глаза горели.

Голос поджег его изнутри – Эуфония собственноручно снял оружие с предохранителя, разбил лампу, сдерживающую пламя. Второй гнал его к тяжам, туда, где под переплетением рыбьих жил жила бездна. Эуфония чувствовал ее приближение спиной, затылком, но продолжал отступать и защищаться. Знал– стоит остановиться, и это выльется в меру его жизни.

Выпь сломает его, как игрушку.

Глашатай не предупреждал об этом. Но, видит Лут, как оказались они похожи.

Тяжи просели под пятками, натянулись, зазвенели, и Рыба марионеточно-обморочно повела глазами. Лут знает, сколько способов управления она в себе содержала, и тяжи были лишь одним из многих вариантов.

Эуфония пятился, отбиваясь от наседающего Второго. Его дикта – с молочными зубами, едва народившаяся, оствервенело-белая, рубила воздух как матерая дикта Глашатого. Чуяла руки, чувствовала огненные жилы хозяина.

Брала от него силу и выплескивала на голову Эуфонии.

А потом Эуфония оступился.

Тяж ли разошелся или его просто не оказалось в том месте, куда он поставил ногу, но пропасть схватила его и дернула вниз, подло, как рука из-под воды.

Эуфония хрипло вскрикнул. Выпь схватил его, сам без труда припав на колени, в оплетку тяжа.

– Где остальные? – повторил свой вопрос, глядя в глаза отголоску.

Тот скосился вниз.

Выпь понял. И, прежде чем Эуфония успел испугаться, вынул его из пустой полыньи, отбросил на твердую поверхность. Эуфония перекатился, приподнялся, дико оглядываясь, и увидел – его. Идущего к нему спокойным, быстрым шагом. Неотвратимым шагом смерти.

– Манучер, – сказал Эуфония последнее, что велели ему сказать.

Выпь задел самым концом дикты, толкнув в висок, но Эуфония обмяк, свалился как срезанная с нитей кукла. Выпь нагнулся, хозяйственно-хладнокровно сдернул с отголоска крепление для дикты, себе на пользование, после ухватил за ноги и потащил.

К гробнице-грибнице, к кругу саркофагов, к одной из пустующих лож.

Он не чувствовал ничего особенного, только монотонный гул, накатывающий и откатывающий. Эуфония хотел убить их. Его, Ивановых.

Юга.

Второй мотнул головой.

Уперся ладонями в крышку гроба и встретился глазами с Третьим. Тот молчал, обычно смуглая его кожа казалась маской из пепла.

– Убери руки, – тяжко прорычал Выпь, – отойди!

– Выпь...

– Отойди!

Толкнул крышку, едва не свалив ее на ноги Третьему. Нагнулся, в одно плечо подхватил долговязого Эуфонию и перевалил через высокий борт короба корабеллы. Тот лег неудачно, боком, и Выпь подтолкнул его грубо, точно неживое, будто кусок мяса.

Потянул обратно крышку – так, что на лбу и руках вздулись жилы.

Крышка тихо клацнула. Открыть ларец изнутри было невозможно.

– Пошли отсюда. Корабеллы перетащим и – все.

– А не слишком ли круто, а, пастух?

– Нет, – ответил Выпь. Желваки и посветлевшие глаза сказали больше. – Он хотел убить тебя. И убил бы. Поэтому – нет.

Юга обернулся последний раз, задержал взгляд на запертом в хрустальном ларце существе.

– Выпь...

Второй больно стиснул его локоть, притянул к себе. Заглянул в глаза – сверху вниз, свободной рукой удерживая обагренную дикту.

– Манучер. Так он сказал. Меня зовут Манучер.

Всадник полудня.

– Выпь, – упрямо повторил Юга, вглядываясь в светлые от злости глаза.

Он впервые видел Выпь таким. Не знал, что он способен вот так поступить с живым существом. Не знал, что думать, что говорить.

Одно помнил твердо – нельзя отворачиваться. Выпь потерял равновесие, и его делом было подставить плечо.

Второй медленно выдохнул. Ссутулился, злой огонь в глазах пригас.

– Прости, – сказал, отпуская руку Третьего, – нам надо уйти отсюда.

– А как же Рыба?

– Мне она не к чему. Пусть остается с истинным хозяином.