Текст книги "ПВТ. Лут (СИ)"

Автор книги: Евгения Ульяничева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Парни быстро переглянулись.

– Бредит. – Решил за всех зеленоглазый. – В любом случае – на Станцию.

***

Отчего было не попробовать?

Медяна, привычно шипя, что «отец убьет-закопает», шла на риск вместе с ним. Вошло в привычку, в отличку, парню этому она доверяла.

Морока сняли с лежака глухой ночью, в самую прекрасную для приключений пору.

– Я возьму Метелицу.

– Ага. Только иди как можно дальше. Он не должен отвлекаться.

– Не учи ученую, – фыркнула девушка, тишком седлая молочную, с гадким норовом и гладкой шкурой, молоденькую оларшу, – увидимся у Трех Сестриц. Привет!

Выпь вскинул ладонь, прощаясь. Морок вертелся на привязи, нервно плескал крыльями, скалил отменные лунные зубы. У пастуха предвкушающе-приятно ныло в груди. Диких он любил. Не власть, не силу свою над ними выказывать, нет. Любил работать вместе, чувствовать, как рождается между ними то самое чувство уважения, взаимной симпатии, что отлично срабатывало всадника и летуна.

Без страха приблизился, счастливо избег удара колохвостом и прыжком оказался на спине. Взмахом ножа обрезал повод, шепнул замершему в недоумении зверю:

– Покатаемся?

И – вцепился, когда олар могучим рывком нырнул в небо.

Каждый раз, обкатывая нового непокорного, он вспоминал белую дорогу Плата и их дикую скачку. Морок был не глупым, однако его молодость и сила, жадность к свободе, делали его крайне тугим для общения с людьми. И взяли его грубо, на крючья, выдернув из свободного плавания в тесный мирок под зонтегом.

Кому такое понравилось бы?

Выпь предстояло показать – доказать! – зверю, что не все так плохо.

Чувство тяжести на спине сводило олара с ума. От всадников он избавлялся, как от налипших паразитов – крутился, закидывался в петли, протискивался между деревьями, нырял в водоемы. Срабатывало всегда, люди, даже терзающие его шкуру колючими приспособами, отваливались, и ненадолго он был совершенно счастлив и счастливо свободен.

Этот был другим и даже пах иначе.

Но, главное, по-другому звучал.

Не орал толсто, не пищал тонко, а будто бы пел так, словно они родились в одном месте и плавали в одной стае. Морок поневоле вслушивался, разрываясь от чувства противоречия – двуногий оларом быть не мог, но двуногий не мог разговаривать, как олар.

В конце концов, воздушный змей позволил – любопытства ради – вести себя странному человеку. Тот не подвел и ни разу не обидел грубым словом или болезненным жестом. Провел над гладкой водой, позволил брюхом вверх почесаться о звезды, даже не испугался, когда Морок нырнул в черную чащу, лишь вжался плотнее, распластываясь на спине. Олар, непонятно с чего возгордившийся, пронес его бережно, словно беспомощного детеныша.

И, уже когда шли низко, вполне в согласии друг с другом, не удержался и сшалил – коротко встряхнулся, собирая складками шкуру и скидывая человека вниз, на мохнатую крышу дома.

Всадник послушно сверзился, да так удачно, что скрылся в облаке древесной пыли и листьев внутри жилища. Не ожидавший такого успеха олар виновато стегнул хвостом.

***

Выпь поднялся на ноги, еще изрядно ошеломленный падением. Благо, лететь было невысоко, а приземляться особо не больно, но вот дыру в крыше он кому-то обеспечил.

Держась за голову, настороженно огляделся. Запах вокруг стоял нежилой. Тесный, мертвый, без вкрапления нот живого огня или пищи. Выпь механически ощупался на предмет целостности и замер, похолодев, не обнаружив на привычном месте браслета, сочиненного из ярких зеленых бус.

Даже торчащая из руки кость напугала бы его не так сильно.

Выругался – что редко себе позволял. Опустился на четвереньки, торопливо зашарил в холодном соре на земляном полу. Сколько он ходил-бродил, а браслет всегда с ним был. Оставалось надеяться, что сронил он его где-то здесь, а не посеял, когда летали...

Иначе Юга его убьет, совсем убьет.

Застонал от досады, не отыскав бус.

Периферию зрения царапнул ноготок света.

– Кто здесь?

Выпь торопливо выпрямился, отступил, головой задел низкую, от стропил тянущуюся связку, медно брякнувшую на весь дом.

– Я слышу тебя! Слышу, как бьется твое глупое сердце...

Из пустой тьмы выткалась старуха, сжимающая в кулаке стебель огнеца. От него-то и шел дрожащий, неверный свет.

Сама простоволосая обитательница куталась в линялый плат.

– Прошу простить за вторжение. – Прохрипел Выпь. – Моя ошибка.

Старуха замерла, вздернув острый подбородок. Потянула дрожащую руку, жадно растопырила зрячие, с шишками суставов, пальцы:

– Этот голос я узнала бы из тысячи, Манучер. Кто запер его в железных обручах? Кто заковал в тиски? Дай мне услышать тебя, дай взглянуть...

Выпь попятился, едва не кувыркнулся через спину, когда под колени раскормленным железным псом ткнулся рундук.

– Вы путаете меня с кем-то, я вовсе не...

Пронзительно заскрипела дверь, на пороге встала взъерошенная дочь фермера. За спиной девушки тянули любопытные рыльца Морок и Метелица.

– Выпь! – испуганно выдохнула рыжая, срываясь со свистящего крика на кричащий шепот. – Ты что творишь?! Уходим, быстро!

– Простите, но мне пора, – откланялся парень и торопливо ретировался.

– Стой! – старуха цапнула воздух когтистой ладонью, но Выпь уже выскочил за дверь.

Когда поднялись в воздух, Медяна шумно выдохнула.

– Фух, ну ты учудил! Знаешь хоть, куда тебя занесло?!

– Нет, – Выпь глянул вниз, на ровный ряд крохотных низких домов, со сросшимися в один сплошной ковер крышами, затканный белыми, словно бы восковыми цветами.

– Это же соседи! Домовины, Чужой Двор! Я надеюсь, ты там никого не встретил и ничего не оставил?

– Нет, – догадался соврать Выпь, – а что, там есть кто живой?

– Нет, живых там точно нет, – облегченно вздохнула Медяна, – но отец...

– Не узнает, – привычно откликнулся Выпь.

Мыслил – вернуться следовало непременно.

Потому что браслет.

И – хмурясь, коснулся фильтров – Манучер.

Глава 2

2.

– Я пока не знаю точно, как это могло случиться, ты сам в курсе – у нас все налажено, отрепетировано. Он просто очнулся в середине вивисекции, мои люди даже не успели... Кто мог предположить, что у него хватит сил?

– И правда, кто?

– Я не хотел ставить персонал под удар, это же аффектированный Третий. И – это же Башня! Он не мог уйти, в его состоянии, в снег...

Гаер кивал на каждое предложение. Поддакивал.

– Действительно. В его состоянии. В снег. Из Башни.

– Но ты бы видел! – продолжал надрываться гистор. – Он просто шел, как мясо-машина Оловянных, пер вперед и... Творил что-то невероятное.

– Постой. Не части. У меня есть план.

– Правда? – приободрился собеседник.

Рыжий важно кивнул. В маленьком рабочем кабинете было тихо, стены надежно огораживали от суеты поднятой по тревоге Башни.

– Я как следует раскурю вот эту трубку и как следует забью в твой дымоход. Вещь будет испорчена на все последующие воплощения, но моральное удовлетворение определенно заслуживает такой жертвы.

– Однако... – протянул мужчина, невольно прижимаясь поджавшимся тылом к шкафчику.

Рыжий глубоко затянулся, выдохнул аккуратные дымные колечки и вдруг рявкнул:

– Так что кончай уже прихорашивать мой пушистый персик, хватай охотников и чтобы притащили за ребра парня, слышал?! – подался вперед, предупреждающе вскидывая руку. – Еще хоть одно оправдательное блеяние в свою защиту – на шашлык пущу.

Гистор волевым усилием проглотил ком из горькой гордости пополам с заготовками речи и торопливо, по стеночке, покинул кабинет.

Гаер, ухмыляясь, откинулся на спинку стула. Закинул ноги в разношенных ботинках поверх белоснежного веера докладов. День определенно задался и обещал быть долгим.

***

– Эй, Кальмар, харэ мухлеж разводить...

– Кракен, – хором вздохнули прочие игроки, а Джуда лишь блеснул зубами, блудливо трепетнул ресницами.

– Ай, какой такой мухлеж, о чем говоришь? Я честный муж.

– Ты бесчестный мудак, – поскреб щетину Дятел, рассматривая оставшиеся на руках карты, – чтоб тебя... Эй, Муся, шустрый у тебя выученик оказался.

Муся – он же Мусин, щуплый чернявый парень в белейшей рубашке, черных брюках и жилетке – сначала зарделся от удовольствия, и лишь потом смутился.

– Скажете тоже, товарищ. Таки наш юноша отлично соображает и без моего наставничества. Как говорит моя мама, если кто с умом родился, то без мозгов не останется... Своих или чужих – уже по обстоятельствам.

– Все, мужики, я сушу весла. Мозги мозгами, а портки ваш нэво приберет. Эх, шкура ты распоследняя, Кальмар!

– Кракен!

– Да по мне хоть каракатица, хоть кукарача!

Прозванный Кракеном лишь отмахнулся, сосредотачиваясь на картах. Играли умнейшие в простейшее – скрапер, где брать приходилось математикой и анализом. И с тем, и с другим у свежего постояльца Станции было не ахти, зато отлично работала ловкость рук и навык читать желания и мысли клиента.

Дятел от стола далеко не ушел, бродил кругами, нагло заглядывал в карты, громко хмыкал. Мусин, возмущенно причитая, пытался огораживаться острым локтем.

Благостное лицо сохранял аскетичный Иночевский (в девичестве, как шутил сам, просто Инок), размеренно шлепал картами о столешницу. Переживал за исход игры Буланко, хрустел пальцами и семечками на всю комнату.

Не любитель азартных игр любого разлива, Волоха дремал на старенькой софе, закинув длинные ноги через подлокотник и уронив книгу на грудь. Яркий свет и оживленные голоса ему не мешали, он привык по-гвардейски запасаться сном в любом месте в любых условиях.

Увлеклись игрой так, что едва не пропустили момент – благо, настороже оставался Дятел. Сунул волосатым кулаком в центр стола, спугивая банк: сухари и мелкие конфетки

– А ну, сукины дети! Ночь-полночь грядет, или не чуете?!

– Ах, в самом деле! – подхватился Мусин.

Рассыпая из рукавов карты, кинулся к желтобокому холодильнику.

Остальные хором задвигались, доставая бокалы и снедь.

– Иуда, тряхни за шкирятник капитана, что-то он заспался.

– Джуда, – возмущенно вскинулся Мусин, приложившись затылком о дверцу, – неужели сложно запомнить, господин ромм?

Джуда склонился над врачом, аккуратно потеребил за плечо. Тот спокойно раскрыл зеленые глаза – будто не спал вовсе. Хрипловато осведомился:

– Что-то хотел?

– Сердце ночи, – улыбнулся юноша, одергивая ворот просторного, на два размера больше, красного свитера в крупные олени.

В присутствии спокойного этого мужчины он почти робел. Именно Волоха вытащил его из самого плачевно-паршивого состояния несколько месяцев назад.

– А, ну раз такое дело, – Волоха сел, аккуратно убрал книгу, – итак, где наш виночерпий?

«Виночерпий» ножом вскрывал праздничные консервы. Мусин суетливо расставлял на сымпровизированной из старых простыней скатерти вкусное съестное. Буланко, посвистывая, наводил последний лоск на косоватой елке подле стола. Свое любимое детище, котусовый кактус по имени Григорий, тоже не оставил в комнате, устроил рядом, и на мишуру не поскупился.

Инок с добродушным спокойствием наблюдал за суматохой.

– Обратный отсчет! – объявил громко и торжественно, когда кольца на его пальцах мигнули и загорелись праздничным, особым, блеском. – Прошу, господа. Три-два-один, и...!

– Двенадцать! – хором гаркнули собравшиеся.– Одиннадцать! Десять!

Джуда орал вместе со всеми. Сегодня был особенный праздник, самый важный. Отмечали его, красиво убирая зеленое дерево елку и распивая странное шипучее вино (а не пиво, как в обычные выходные).

Были и прочие радости: блестящие пахучие рыбки именем Шпроты и Килька-в-Томате, салаты, соленые овощи, черный хлеб, шоколад... Джуда с ассортиментом питания свыкся, а вот с чем привычки так и не вышло – с именем. Свое настоящее он крепко запамятовал, отморозил. Знал лишь – Джуда да Кракен, то ли прозвание, то ли призвание.

Зеленоглазый Иванов говорил, что эта досадная забывка лишь малое, ничтожное последствие. Могло быть гораздо хуже.

Джуда влился в распорядок и вседневную жизнь ученых-гисторов, а новые его соседи были таковыми, каждый на свой лад, от Дятла до Волохи. Станция, закрытое пространство посреди открытого моря снега, было любовно заполнено лабораториями и комнатами, названия которых Джуда не знал. Не так много их оказалось, но ни одна без дела не стояла. Парня постепенно принимали, привлекали к работе, дозволяя ассистировать по мелочам. Серную кислоту к воде, выровнять крышку эксикатора, титровать до эталонного цвета...

Но сначала был карантин. Его держали там будто любопытную живую находку, однако не слишком долго. Выпустили под личную ответственность Волохи, под его слово и руку.

Отношения между обитателями Станции казались устоявшимися. Джуда знал, помнил из опыта прошлой, богатой на мужские коллективы жизни, как следует вести себя в чужой стае.

Лидером значился Волоха. Капитан. Боец и лекарь. Стройный, широкоплечий, сильный, с выразительными, даже несколько чеканными чертами лица. Высокий, как все Ивановы. Густо-русые волосы с серебром, глаза странной хвойной зелени, в пору азарта – с рысьей искрой. Руки в карманах, вещь в себе. Уравновешенный и жесткий, привычно решающий за себя и людей. Судя по всему, команду он собрал сам, а не получил ее в наследство или в наказание.

Руслан, Буланко, подозревающий хлопотун, имел кучерявую соломенную масть, широко расставленные глаза (цветом – ровно кто мох с корицей смешал), лихой картуз, страсть к неразумным формам жизни и ярким рубашкам. Изучал зелень и белый снег, интересовался водой и содержанием огня. Чтил растительную пищу и всячески настраивал соратников против мясоедства. Практиковал глубокое дыхание и замысловатую, весьма эффективную гимнастику. Ловчее всех бил в цель, ловок был с топором. Воспитывал Григория. Всегда имел в кармане тайный кулек с семечками.

Дмитрий, Дятел, отвечал и спрашивал за тяжелую физику смерти. Плотный, высоченный, широкоплечий цыган, с хищными ухватками небритого сказочного разбойника и богатейшим словарным запасом – когда речь касалась материалов, и структур, и форм (особенно – женских). Волос имел черный, чуть вьющийся, густой и жесткий, голос грубый. Много курил. Мог прихватить за шею или задницу, слушался только Волоху, смеялся, скаля крупные страшные зубы, блестел золотой серьгой в ухе. Учил Юга ладить с ножами и стрелять из револьвера, а у самого было под рукой аж четыре штуки, разной масти, разных имен.

Иночевский, Инок, без стыда работал не материальное. Поля и смальта Лута были в его ведомстве. Не торопливый, не говорливый, рассудительный любитель крепкого сладкого чая с сухариком, умелец складно ладить мозаику и хранить-лелеять древние книги. Гладко выбритое, худощавое до аскетизма лицо его всегда было приветливо, темные волосы лежали спокойными волнами, большие ореховые глаза светились добрым лукавством. С людьми парень держался исключительно доброжелательно, но несколько отстраненно, больше интересуясь их тенями и снами. На тонких пальцах его, как на жердочках, дневали-ночевали чудные кольца Лафона – дивное самородное устройство Лута.

Господин Мусин был отличным человеком и отличным мошенником. Легкие руки, бархатные пальцы, чуть картавая певучая речь, внушающая доверие наружность – все шло в пользу. Некоторое расстройство нервов не мешало ему смешивать карты противнику, вести строгий учет денежным средствам, элегантно носить черную шляпу с полями и очки в тонкой оправе, роскошно махать в бою кхопешем и опекать технику-лирику станции. Он хранил в своей головы сотни стихов и песен, на досуге учил «юношу» манерам и обычаям салонной этики, чтобы «не посрамил его седины». Уважал и любил свою маму, мудрейшую женщину, чьи рецепты не раз выручали Ивановых.

И все, все работали одной командой так дружно, нарядно-слаженно, что любо было глядеть. Джуда лезть в коллектив не пытался, отирался с краешка, старательно замышляя побег. Мысли эти просек и пресек Волоха, поведав новичку о минус-ткани Лута и о том, почему из нее нельзя выбраться.

– Ай, неужели совсем нельзя? – справедливо не поверил юноша, твердо знающий, что выход, как и вход, есть всегда.

– Только если в компании, – серьезно улыбнулся русый.

На этом тонком намеке разговор и закончился.

***

Пользуясь тем, что прочие оказались крепко заняты – сбившись в просторный круг и усыпавшись серпантином, внимали гитаре, тянули до боли знакомое походно-полевое – Дятел тяжело подсел к Волохе. Разболтанный подлокотник скрипнул под немалым весом.

Русый, поморщившись, заложил пальцем книгу, глянул вопросительно. Дятел неторопливо затянулся. Сбил пепел в порожнее блюдечко с голубой каемочкой.

– Ну, гаджо, когда думаешь сняться?

– Завтра.

– Скорый какой, – хмыкнул цыган.

– Так обнищали совсем. Материала для творчества не хватает. Мусин тоже беспокоится: и закупиться надо, и подзаработать. Весь остаток у Кремальеров, но туда не полезем, пусть лежит.

– Н-да, засиделись, – Дятел поскреб косматый висок, – почитай, месяца три не вылезали. С ребятенком что делать будем? Пусть ихор нам чинит? Или в заморозку к пельменям кинем?

– Нельзя, не примет. Мало он тогда померз? С собой возьмем.

Собеседник поперхнулся дымом. Прищурился, склонился к лицу друга, вглядываясь в хвойные острые глаза.

– Шуткуешь?

– Нет.

– Волоха, гаджо, мы ведь этого Третьего едва знаем. Кто таков, откуда свалился да для чего? Как его вообще к нам забросило?

– Дятел, ты вроде не Буланко, чтобы всех на подозрении и мушке держать. Джуда парень неплохой...

– Только ссытся и глухой, – фыркнул цыган, затянулся, пыхнул дымом. – И Третий.

– Третий, ага.

Помолчали.

– Слушай, – задумчиво цыкнул Дятел, вынимая из волос друга хвойную иголку, – слушай, ты его вроде испытывал?

– Не без этого.

– И как? Правду говорят?

– «Правду говорят», – передразнил добродушно Волоха, – «по результатам исследований...»

– Ты от меня демагогией не отмахивайся, словами-мудями я сам горазд трясти. – Раздраженно выдохнул дым цыган. – Какие опыты над Третьими проводили, знаю. Читывал гисторцев. Но этот-то парнишечка – как на твой глаз, ровно такой же?

– Другой немного. И я не про то, что с выпущенными кишками наматывал, не про волосы...

– Волосы, – хмыкнул Дятлов, – шкурка он, прирожденная. Вот и вся отличка. Еще с недельку всей компанией посидим – и пойдет он у нас на безбабье, под водочку и шпроты.

Волоха поморщился, царапнул ногтем высокий лоб.

– Он – темная материя Лута. Так что я, как врач, твой друг и твой капитан советую воздержаться. Налегай на бром. Джуда парень хороший и для нашей лаборатории словно Розеттский камень. Где бы ты еще один живой образец Третьего отыскал? А этот сам под ноги свалился.

– А кто спорит? Мы свой стержень не выбираем, – философски пожал плечами цыган, – так что? Берешь или оставляем, ну его совсем, после развинтим-раскрутим?

Волоха покачал головой, молвил с твердой усмешкой:

– Я Третьего на Станции на оставлю, Дятел. Хочу в поле испытать. Подумай, с его способностями что может получиться.

– И? Я тебя с жеребячьих лет знаю, Волоха. Что ты там еще нарыл себе на беду?

Русый туманно улыбнулся.

Цыган, не дождавшись ответа, протяжно вздохнул:

–Дааа, любишь ты множить сущности... Хорошо. Возьмем парня, юнга нам не помешает, а Еремия, чай, пуп не надорвет. Но ты знаешь, что будет, если про Третьего прознает Башня.

– Ба-а-ашня, – насмешливо протянул-передразнил Волоха, – с рыжим я как-нибудь управлюсь, не впервой с быками играть.

– Сам парню скажешь?

– Разумеется, – русый поднялся легко, вручил книгу старпому, приблизился к кружку празднующих людей, – Джуда?

Юноша обернулся. Он сидел на полу, привычной манерой подогнув ноги, казался счастливым и беспечным. Чужая серая бледность, липнущая к нему в те первые дни, ушла, оставила смуглую кожу и сильные волосы.

– Джуда, пойдем со мной, – мягко попросил Иванов и неприятно поразился, как изменилось выражение лица и глаз Третьего.

– Да, конечно, – без вопросов поднялся.

– Эге-е-е, – протянул Буланко, подкручивая колки.

Прочие обменялись взглядами. Мусин поморщился от неловкости, вздохнул, хотел что-то сказать – Инок не дозволил, незаметно стиснул кисть.

Когда Иванов и Джуда скрылись, господин Мусин шумно отхлебнул из кружки, выдохнул:

– Ой-вей, я лишь надеюсь, капитан не кинет мальчика в заморозку. Это было бы слишком жестоко, слишком!

– Не дрейфь, Муська, – пробасил Дятел, – не обидит наш Леший парня. Он детей любит.

***

– Значит так, Джуда...

Волоха обернулся и поперхнулся взятым словом – шустрый юноша уже избавился от свитера с оленями и теперь деловито расстегивал ремень. К счастью, пока собственный.

– Джуда!

Уловив искреннее негодование в голосе Волохи, парень замер, понимающе улыбнулся:

– Или сами желаете? Со всем моим удовольствием...

– Да где же ты рос-то, а? – тоскливо вздохнул Волоха.

– Могу рассказать. А могу показать, где я вырос особенно, – пропел Джуда, практически втирая русого в стену.

– Отставить! Ты за кого меня принимаешь? – сурово сдвинул брови Волоха.

– Да что зря болтать, дело обыкновенное. – Смуглые руки уже огладили поджарые бока Иванова, пальцы легко прошлись по бедрам. – Плату вы за лечение, за кров, за еду не стребовали, значит, по-другому брать собрались. Я думал, что и ребята ваши участие примут, они славные. Но – без обид – так даже лучше. Вы определенно самый для меня приятный.

– Заткнись, – бросил Волоха, непреклонно отодвигая юношу.

Джуда послушно замолчал.

– И оденься, – спохватился русый, – здесь довольно зябко.

– А могло бы быть довольно жарко.

– Заткнись-и-оденься, – терпеливо повторил Волоха.

Джуда пожал плечами.

– Присаживайся.

– На вас? – не сдержался черноволосый.

Волоха скрипнул зубами.

– На стул.

Юноша подчинился. Сел, как паинька.

Волоха перевел дух, заново собрался с мыслями.

– Значит так, Джуда. Завтра моя команда отправляется в экспедицию. Надолго.

– Я могу с вами?! – тут же вскинулся Третий.

Вырваться со Станции он мечтал страстно и неустанно.

– Можешь. Но за билет следует заплатить.

– Так я готов, в лучшем виде!

– Нет. Твой проездной – твои волосы. Шерл. – Оба скосились на косу, мирно блестящую под гнетом цепи. – В дороге может приключиться много чего странного и неучтенного, а мы, при всем снаряжении, больше ученые, но никак не солдаты.

– Вы хотите, чтобы я вас защищал? – мигом сообразил Джуда.

Ивановы учили его не просто махаться в кулачной свалке, учили – драться. Так, чтобы быстро, больно, эффективно. Он навострился кидать через бедро даже бычка-Дятла, выучеником оказался способным, злым и прилежным. Обретенные навыки вкупе со способностью владения шерлом делали его весьма опасным противником.

– Я хочу от тебя безоговорочного подчинения приказам на моей территории. На моей корабелле. В этом случае – в случае благополучного исхода экспедиции – ты получишь свободу.

– Согласен, – без заминки кивнул парень.

– Что, даже не подумаешь?

– Да что тут думать? – прозванный Кракеном одернул свитер. – Или здесь куковать, или с вами. По рукам?

Иванов сощурился. Не похоже было, что Третий хитрил.

– По рукам. Идем, я хочу представить тебя нашей девочке.

– У вас есть здесь девочки?!

– Всего одна. Но очень специфическая.

***

Дивное дело, но утверждать свое право Выпь доводилось не так часто. Раньше – потому что не ограничивал территорию обитания, постоянно кочуя со стадом. Когда припекало и ему делали внушение, отбивался и отбивал свое.

На ферме вышло так же. Стандартное приветствие новичка, обычные вопросы – кто ты такой, да откуда, да что здесь забыл.

Выпь подробненько ответил по каждому пункту и его оставили в покое.

Он не был отличным бойцом, но он был парнем, привыкшим управляться с овдо, имеющим опыт работы грузчиком, вышибалой и могущим удержать бесящегося олара и удержаться на его же хребте на всем плаву.

Не отличался впечатляющим размахом плеч. Вытянулся, но сохранял жилистую худобу, по-прежнему чуть сутулился. Каштановая лохматость повысилась, и, хотя до гривы по ветру было далеко, расчесываться приходилось тщательнее.

Но голоса и глаз своих стесняться перестал. Более того, за голос, не за силу и сноровку, его люди-то и приняли окончательно.

А стоило лишь однажды попасться на ухо Медяне. Ворчал под нос запавшую в ум песню, а девушка, возившаяся рядом, вдруг сильно дала в бок и восхищенно округлила глаза:

– Ну, дела! Да ты поешь, как дышишь!

– Ты слышала? – тут же напрягся Выпь.

– Да, так что ты конкретно попал.

– И тебе ничего не сделалось?

– Ну-ка, еще раз, – девушка села прямо на пол, застеленный свежей соломой, – исполни на бис.

– Нет. Плохо будет.

– Ага, будет. Тебе, если не споешь мне серенаду. Так что кончай кокетничать и давай, голоси, птичка.

Выпь отнекивался, как мог, но когда Медяна приперла его аргументами и навозными вилами – сдался.

– Ну, хоть дразнилку спой! Что ты за человек такой, девушка просит, а он кобенится-ломается!

– Я не... Хорошо, хорошо... Ты уши прикрой.

– Ага, и в солому заройся! Давай, жги!

Пастух – делать нечего – «зажег». Сперва робко, негромко, все поглядывая на Медяну. Та слушала, и лицо ее менялось, теряло жестковатую насмешливость, делалось мягким и задумчивым. Глаза увлажнились.

Когда Выпь замолк, Медяна прокашлялась, высморкалась и честно кивнула:

– Очень.

И после, этим же вечером, вытащила его в заведение, где собирались работники ферм и жители деревни. Медяну, хозяйскую дочку, здесь знали и любили, а вот на пришлеца глядели без особого расположения. Но и без лишней неприязни – чего злобиться, после драки-то. Парень себя уже показал.

Сразу зачесались кулаки и заныли синцы. У Второго до сих пор подозрительно шаталось несколько зубов, да и с лица не до конца слиняла желтая, с зелеными переливами, плюха.

Девчонка не стала дожидаться разрешения грозы.

Смело протиснулась за свободный стол, огляделась. Выпь спокойно опустился напротив.

– Эй, Медяна, – крикнул, отвлекаясь от разбивания шаров парень с чайными волосами и вялым ртом, – или щенка своего выгуливаешь?

– Щенок у тебя в штанах, Дакон, – даже не обернулась рыжуха.

Ответил Выпь. Перекрывая гогот собравшихся, сказал спокойно, глядя в нагловатые глаза задиристого парня:

– Иди сюда. Идите все сюда, и я заткну вам рот халявной выпивкой. Кажется, так здесь принято заводить знакомство, сразу после драки?

Дакон хмыкнул:

– Да откуда у тебя лутоны, желтоглазый?

– Слышал про оларов?

– Бесноватые твари старины Макона? Ну.

– Я им пастух.

– Брешешь! Они в жизни никому не подставятся.

– Хочешь поспорить? – азартно приподнялась Медяна. – На меру ящика пива, а?

Вокруг засмеялись. Знающие еще присоветовали:

– Давай, все десять заряжай!

– Смекнул теперь, откуда у него деньга? Много таких умников, как ты, Дак!

Парни с яблочной фермы согласно заржали. Они-то все были в курсе.

– Твоя взяла, щеня. – Дакон хмуро заглянул в опустевшую кружку с ошметками пены на дне. – Так что там насчет выпивки?

Немного погодя, когда народ созрел, Медяна отняла у сильно датого паренька гитару. Рявкнула, чтобы все заткнулись, легко пробежалась пальцами по струнам...

Кивнула Выпь. У парня на мгновение заложило уши, задержало бег сердце. Все же, он помнил, чем завершались прошлые его выступления.

Запел – самую простую здесь песню, о нелегких буднях сельских парней и прелестных господских дочках с белыми лицами и нежными руками.

Люди слушали и не спешили корчиться, умирать или бежать в ужасе. Им нравилось, да так, что даже подпевать не спешили. Его слушали – даже самые пьяные.

Что-то изменилось.

...возвращались не спеша, длили прогулку между неубранных полей цветущей тмари. Белые пушистые колоски светились, превращая засеянные угодья в волнуемое ветром опаловое море. Рыжая тащила заимствованную гитару и болтала без умолку.

– ...а они когда все заткнулись, аж жутко стало. Только орали, и вдруг – тишина.

Выпь вежливо улыбнулся. Чувство было странным. Не победным, пустоватым и безвкусным. Интересно, что сказал бы Юга? Или вовсе не стал бы говорить, улыбался насмешливо?

– О, снова это лицо.

– Какое?

– «У меня в голове что-то ползает и это восхитительно», как-то так. Ты вновь думаешь о нем?

– Нет, – соврал Выпь, потому что заметил – девушку расстраивали его неотвязные мысли о беглом спутнике.

– А о ком тогда? – лукаво улыбнулась рыжая.

– О Мороке. Надо бы выездить, застоялся.

Медяна фыркнула, проворчала:

– Кто о чем, а пастух о стаде. В ночь возьмешь?

– Ага.

– Я пас, – зевнула, потерлась встрепанной башкой о плечо пастуха, – как приду, так сразу завалюсь. Ты не против?

– Нет. Все хорошо.

– Н-да, язык намеков не для тебя, – в сторону буркнула девушка.

– Что? – не разобрал Выпь.

– Ни-че-го.

Выпь проводил Медяну до летнего домика в глубине старого сада. У двери остановились.

– Гитару возвращать будешь?

– Не-а, – Медяна хозяйственно прижала к себе фигуристое гитарное тело, – подлец загубит инструмент. А теперь он в надежных руках.

Склонила голову. Так, в тени деревьев, под шапкой ночи, волосы ее казались черными. Почти как у Юга.

– Подержи-ка.

Выпь послушался, перенимая инструмент. А в следующий момент получил – поцелуем прямо в губы.

..позже, в утренний сумрак, все-таки ушел.

***

К соседям его тянуло невероятно. Едва выкроив затишок – когда ни за кого и никому не отвечал – отправился туда, якобы обкатывая Морока. Норовистый летун покладистым не сделался, но с Выпь у него сложились ровные, почти дружеские отношения.

И, в отличие от людей, олар соседей не боялся.

На Чужой Двор они прилетели в ночь, спелую и полнозвездную. Выпь оставил подопечного на легкой привязи. Мало ли что могло случиться, зверь должен суметь освободиться сам.

Нужный Дом нашел не без труда, все они казались одинаковыми, под одной крышей. О случившейся встрече помнил, надеялся вновь увидеться с жутковатой обитательницей. Слова ее – случайные ли? – не давали покоя.

Дверь подалась без скрипа.

– Пришел-таки. Или старуху навестить сдобрился, или ищешь чего, Манучер?

– Я не Манучер, – с порога отверг Выпь.

– Дай взглянуть, – соседка вновь протянула руку, и на сей раз Выпь не стал отступать.

Остался стоять.

На кончиках растопыренных пальцев раскрылось по глазку. Старуха с ног до головы оглядела Выпь, особое внимание уделила ошейнику.

– Экое приспособление у тебя дивное, Второй. Кто снабдил?

– Человек добрый.

Старуха зашлась кашляющим смехом.

– Ой ли, добрый. Рукастый – это да.

– В прошлый раз я обронил здесь кое-что.

– Хочешь вернуть?

– Ага.

– Что, дорога вещица? – старуха улыбалась, показывая отличные белейшие зубы.

– Для сердца и памяти.

– А сколько дашь за нее?

– Сколько спросишь.

– Честный какой, – рассмеялась старуха, – слышала я, как ты пел здесь, Манучер. Не я одна слышала. Забирай свое и уходи, скоро по твою голову придут. На твой голос, он для них ровно магнит... На-ка вот...

Выпь протянул руку – в ладонь лег знакомый браслет. Целый и невредимый. Парень сжал его крепче.

– Неужели не боишься совсем, такое на себе таскать?