Текст книги "ПВТ. Лут (СИ)"

Автор книги: Евгения Ульяничева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

7.

Самой большой ошибкой людей и прочего классического сброда было восприятие Третьих, как сродственников одного вида. То же самое справедливо было и в отношении Вторых.

Образцов Третьих за Триумвират было получено достаточно. Хватило на изучение и Башне, и Ивановым. И вот – людьми они не были ни разу. Совершенно другая инакость, в смуглом, гладком гуманоидном флаконе.

Волоха лично изучал материалы групп исследования. Гисторы провели колоссальную работу: кропотливый сбор и анализ данных, статистика, диаграммы-графики, бесконечные препарирования... Но в изучении рапцис морено они – увы! – продвинулись лишь на пару шагов от общей заданной длины.

Никто не мог сказать точно, откуда, с какой глубины Третьи пришли в Лут. Из какого сенота выбрались, из какой гармошки выскочили, какой точкой прокола воспользовались. Пытки и сканеры не давали ответа. Допрашиваемые и приборы либо лгали, либо молчали, либо издевались.

Они были, казалось, всегда. Жили особняком, выбирая себе Хомы, обильные водными ресурсами и темными, цветущими лесами. Строили свои дома – всегда разнообразно черные, завораживающего вида каскадные сооружения, подчиняющиеся иным законам физики. Радушно встречали гостей, а врагов, кроме Вторых, у них не было. Размножались внеутробно – онтогенез проходил в вакуолях, пузырях-эластиках, сращенных между собой стенками и надежно укрытых внутри черной воды колодцев Хомов-рокариев.

Их дети – странноглазые смуглые малютки, длинные пальцы, зубастые рты – сочетали в себе признаки обоего пола, и только к пяти годам, под влиянием сопряжения внутренних механизмов и механики наружной среды, происходило окончательно созревание и разделение. Самки гибли. Кажется, они так и не могли адаптироваться к жизни в Луте. Самцы обладали насыщенной Лутовой красотой, необоримо притягательной для людей и других тварей.

Для передачи информации или обмена эмоциями они сплетали шерл. Люди так и не сошлись во мнении, что представляют собой эти странные образования, которые носили на головах Третьи. Информационные облака, совокупность текучего мрака, рой символов, нечто, заключенное в физическую форму твердых выростов эпидермиса. Для простоты эту прихотливую странную область назвали шерл, в честь имени черного камня. Рапцис морено сливали шерл в одну агатовую массу, разливающуюся округ воздушным морем, блестящим, словно наисвежайшая смола. Единая грибница разума.

Письменности у Третьих не было, всю информацию они хранили в воде своих Хомов-рокариев. Непрозрачная, ледяная жидкость запоминала и несла в себе объем знаний, достойный сонмов библиотек. Читать ее умели только сами морено.

И их страшные танцы – тягучие, захватывающие, от которых у противника вскипали мозги и глаза, от которых на лагерь падал чугунный мороз, а реки бесились, как кони...

В Триумвират Третьи редко позволяли себе показаться на людях без шлемов, каким-то образом вмещающих в себя весь смертельный груз волос. Своеобразный знак добрых намерений, вроде меча, вложенного в ножны. Волохе доводилось держать в руках эти шлемы – они словно ничего не весили, но прочны были на диво. И того же матово-смолистого оттенка, что и ангоб, смоляные доспехи Третьих, цельнокроеные, мягкие, облегающие как перчатка, как вторая кожа, идеально укрывающая тело.

Третьи были ориентированы на соблазнение, как Вторые на управление глубинными тварями Лута. Пока гисторы бились над вопросом, как именно они используют полученный ДНК-код, черноволосые продолжали свое дело, сливались с представителями прочих рас, подставляли свои тела под взятку генетического материала.

Их иерархи никогда не появлялись на людях. Не контактировали ни с кем – уже после исчезновения Третьих любопытствующие мародеры и странствующие ученые вдоволь набродились по оставленным, затопленным душной зеленью, янтарно-черным развалам их дворцов. Везде натыкались на одно и то же. В помещениях не было дверей, как не было собственно стен и окон. Колонные анфилады, и половина пространства, отданная на откуп глубоким рукотворным бассейнам, вровень с полом полным темной водой.

Никто не рисковал черпать оттуда.

Обычная вода, по всем параметрам, уверяли гисторы. Обычные бездонные бассейны. Рядовой случай исчезновения целой расы.

Как они умирали – тоже было под вопросом. Ивановым, исследователям Башни и Первым никогда не попадались старики, все подопытные были молодыми, прекрасно обученными солдатами мужского пола..

В плане сбора генетической информации они были неутомимыми, страстными и изобретательными. Самозабвенными. Взрослая особь Третьих могла соблазнить любое мало-мальски разумное существо.

Кроме Второго, разумеется.

Волоха хмыкнул. Когда им на руки буквально свалился настоящий Третий, пылкий Дятел его едва не пристрелил – на месте, в упор, из всех четырех револьверов и лучших побуждений. О, Ивановы слишком хорошо знали, что за лутово создание вмерзало в лед у них под ногами.

Они вытащили Третьего – выбили из снега, как гадкого утенка какого-то – отволокли на Станцию и сшили, будто разорванную игрушку. У рапцис морено всегда было хорошее тканевое восстановление, и этот молодой экземпляр не стал исключением.

И он не был солдатом, не был рабочей пчелой. Он вырос среди людей и говорил на их языке, и скоро, очень скоро вел себя как обычный юноша, живучий и жизнелюбивый, в свитере на два размера больше, брюках с чужой задницы и старых ботинках.

И Волоха бы погрешил против системы, если бы сказал, что не чувствовал желание.

И именно поэтому он лично загнал парня под карантин, пригрозив отлучить от корабеллы любого, кто осмелится нагнуть Третьего.

И как обычно, капитана слушались все, кроме Дятла, на которого Джуда-Юга действовал, как мормышка на леща.

Но зато именно их группе выпал воистину уникальный шанс вылепить Третьего для себя. Наблюдать его запоздалое, но бурное развитие вблизи. Даже обучать, видит Лут! Вот где по-настоящему пригодились полученные с живых образцов знания.

К моменту их общего выхода в высокий рейс на корабелле, Третий уже был полностью готов к работе.

Правда, непонятным оставался момент отношения рыжего Гаера к Третьему. Если юноше и впрямь невероятно посчастливилось сбежать из Башни, почему ржавый арматор не стал искать его? За Гаером числилось немало славных грешков, но милосердия среди них точно не затесалось.

И этот Второй... Волоха задумчиво качнул головой, затушил сигарету. Ему не впервой было идти на риск вот так вот запросто, по одной лишь леске интуиции. Но совпадений вдруг оказалось слишком много. Как русый ни любил Лут, даже ему это было странно.

Тем более – говорили люди – связываться со Вторыми было куда смертельнее, чем с Первыми.

О Вторых не знали почти ничего.

***

Лин, опровергая клятвенные заверения Дятла, не был совсем уж безнадежным блаженным. Скорее, ему просто не доставало элементарной житейской хваткости. Витальной цепкости, которой с лихвой, с перебором даже, обладал старший названый брат.

Гаер успевал везде. Рулил делами Башни, которая, как знал Первый, обладала монополией на производство и поставку оружия-документов-медикаментов; подрабатывал посредником; заключал договора, расторгал и срывал сделки, стравливал конкурентов, и еще успевал беззастенчиво влезть в его альбом, подергать за хвост, заплести косички и закрутить с какой-нибудь милой девушкой из персонала.

Ну то есть как закрутить... Закрутить саму девушку, скорее.

В тот раз Лин просто хотел очень срочно поговорить с братом, однако на деликатный стук костяшками пальцев никто не откликнулся и Оловянный толкнул дверь плечом. Заглянул, застыл в пороге.

– Эээ... извините.

И быстро ретировался. От стыда и неловкости даже в ушах зашумело.

Проклятая звукоизоляция. И эта девушка так жалобно стонала... Наверное, ей было очень больно, все-таки до чего жестокий у него брат.

***

– Эй, заяц, успел заценить бидоны? – Гаер упал в кресло, и были на нем только сильно помятый килт и разноцветные носки.

Закинул ноги на разболтанный вытертый подлокотник, зыркнул насмешливо из-под густых бровей. Сильно потряс какой-то синей баночкой, открутил крышку и выдул в потолок сразу несколько радужных пузырей.

– Бидоны? – моргнул Лин, залипнув на тонкую красоту идеальных и хрупких сфер.

– Сисяндры, малолетка ты глупая.

– Я не малолетка, а грудь у нее была очень красивая. Гораздо красивее, чем у тебя.

Гаер чистосердечно заржал.

Оловянный покачал головой, вновь уткнулся в альбом. Рисование его всегда успокаивало. В Эфорате не было носителей ХХ-хромосом. Не было детей, не было животных, оттого к девушкам и собачкам Первый относился с трепетным уважением, а дети, и особенно натуральный способ их производства, вызывали у него восторженный ужас.

– Красивая телочка, других не держим, братик. Бабы – они на то нам Лутом и посланы, чтобы мы их имели и радовались, значится, – почесывая волосатую щиколотку, пояснил свое житейское воззрение Гаер.

– Но это же отвратительно!

– Что именно?

– Физическая, то есть плотская сторона любви.– Лин передернул плечами. – Влажно и больно... и стыдно, и неприятно.

– Сторона любви? Любоооовь? При чем здесь... О, Лут... Ваш долбанутый Эфорат, каких инвалидов выпускает в мир, это ж постараться надо. Слушай, заяц. – Рыжий еще раз взболтал мыльную смесь. – Плотское соитие, сплетение, это самое лучшее, что может предложить этот несчастный, по уши в дерьме и брильянтах мир. Трахайся, пока молодой. Помрешь счастливым.

– Я не хочу... трахаться. – Лин покраснел. – И если бы сплетение и впрямь было самым лучшим, то все бы занимались им, а не устраивали бы войны, геноциды и прочее...

– Угу. Посмотрим, как ты потом запоешь.

– И вообще, я хотел поговорить с тобой о другом, – решительно перевел тему Лин.

– Ну? Заинтриговал, колись.

– Отдай мне Серебрянку и выпусти из Башни.

Рыжий поперхнулся новой порцией здорового смеха.

– Да ты никак уморить меня решил, братец?! Нет, деточка, никуда без меня ты не выйдешь. Тем паче с юной корабеллой.

Лин сжал кулаки и не отступил.

– Она зачахнет здесь, как не поймешь? Ты погубишь ее.

– Чушь, – уверенно фыркнул рыжий. – Максимум впадет в анабиоз, они это умеют проворачивать.

– Но ты же хочешь, чтобы она скорее начала приносить тебе пользу, разве нет? Ты сам утверждал, что из нее получится отличная корабелла, быстрая, маленькая и выносливая?

– Я и не отказываюсь от своих слов, Лин, – в дверь кто-то опрометчиво сунулся без стука и Гаер, не отвлекаясь, швырнул в незваного визитера подцепленную с пола хрустальную пепельницу.

– Но она не пойдет ни под тебя, ни под кого другого из твоей команды, – продолжал Лин, сумев не сбиться с мысли.

– Эй, заяц, у меня нет команды. – Хозяин Башни нравоучительно поднял палец. – Только манкурты и наемные, сечешь разницу? И неужели ты думаешь, что Серебрянка признает тебя? Ты не ее капитан.

– Нет. Но я ее друг, – просто объяснил Оловянный.

Гаер задумался. Поскреб бритый висок грязными ногтями, неопределенно кивнул.

– Допустим. И что?

– И то, что она согласна принять форму, если ее буду вести я. Не ты.

Это был какой-то странный сбой, слом в головах обоих. Гаер прекрасно знал, что Лин никакой не родич ему, и светловолосый художник осознавал сей факт прекрасно, но оба искренне считали себя братьями.

Обоим это было необходимо.

Рыжий нетерпеливо поднялся, пружинисто прошелся по гостиной, в этот вечер непривычно тихой и не подернутой табачной зыбью. Обычно здесь, в сердце эклектичной комбинации библиотеки, каминного зала, комнаты отдыха и столовой, любили собираться многочисленные Гаеровы знакомцы. Именно тут Оловянный впервые увидел Ивановых. Людей с Востока, как еще их иногда называли. Брат захлопнул дверцу разоренного бара, переложил на журнальный стол книгу с потрепанным корешком, толкнул пальцами скучающие от безделья бильярдные шары. Те с костяным глухим стуком разбежались по зеленому сукну, слепо ткнулись в борта.

– Ты не знаешь Лута, – молвил арматор угрюмо, – и ты никогда прежде не водил корабеллы.

– Никогда, – согласился Лин, – но я бы научился. Я быстро учусь, правда.

Гаер взял с подставки белый кий, легко покрутил в пальцах.

– Один ты все равно не пойдешь.

– Нет. – Крепко уперся синеглазый. – Или я один, или Серебрянка так и будет сидеть в базовой форме.

Хозяин Башни помолчал, обдумывая что-то в своей странной башке. Затем быстро прошел к брату, взъерошил волосы, поцеловал в макушку и любовно обхватил ладонями тонкую шею.

Под пальцами горячо и нежно стучал пульс.

– Ах ты, малолетний заяц-шантажист. Тебя нужно поставить в угол и лишить красок на неделю, а мне нужно все обдумать. Ну а пока, чтобы не скучал – вот тебе мой подарок.

Неожиданно мирно, не с ноги даже, открыл дверь, и в гостиную вплыла, покачивая бедрами, та самая, с «бидонами». Последние были бесхитростно обнажены. Девушка с улыбкой опустилась в мягкое кресло, легко подобрала под себя ноги. Она была розовато-золотистая, с шапкой темно-ореховых волос, круглыми локтями и коленями. Плечи были покатыми и наверняка гладкими, как обточенные морем камушки. Лин никогда не видел моря, но наверняка от него шло такое же свежее тепло и волнующий, сладковато-соленый запах.

– Привет, – сказала грудным уютным голосом.

– Привет, – вежливо улыбнулся в ответ юноша и запаниковал в сторону Гаера.

Схватил посмеивающегося братца за разрисованную руку.

– Гаер, зачем? – прокричал шепотом. – Что мне с ней делать?

– Чаем напои, – оскалился рыжий и дунул брату в нос, как коту.

– Я серьезно! – увернулся тот.

– А я шутки шуткую, по-твоему? – подмигнул зеленым глазом. – Ну, нарисуй ее или насуй ей, на твой выбор. Давай, дерзай, я пока прогуляюсь...

И ушел, оставив растерянного Лина наедине с роскошной, многозначительно-молчаливой девицей.

***

Ты не знаешь Лут. Зато Лут знает тебя.

Сущность твою и сучность, изнанку и косточки-серединку.

Рыжий выдохнул дымовое кольцо в потолок, в плавные лопасти вентилятора, лениво рубающего консервированный воздух Башни.

Башня была не только блуждающей станцией, средоточием технологий и точкой отсчета для уходящих корабелл. Она была его клетью. Лампой. Когда Лут предложил ему могущество в обмен на этот сердечный обман – Гаер согласился. Ему нечего, некого было терять.

Ему никого не было жалко.

Все – игрушки. Все – мировое игровое поле. Сраная песочница.

Любимые куклы Лута имели все шансы остаться бессмертными, именно поэтому многие так стремились заполучить себе хоть одну истинную корабеллу. Лут был щедр, он одаривал любимцев запасенными жизнями, запечатанными в форме блистающих ближних звезд. Даже смертельно раненные капитаны могли выжить, если Лут был благосклонен и питал их.

К Гаеру благосклонна была старуха-Башня.

Гаер иногда думал, что это гнилое вечножительство нужно ему, как собаке пятая нога.

Ему никого не было жалко, себя особенно.

И страшно ему раньше тоже не было. Пока не случился Лин.

Наверное, Лут всучил ему его как баснословной аванс, как гранату без чеки. Чтобы чуял свою уязвимость.

Знал свое место.

Глава 8

8.

Он ел руками.

Подцеплял мясо из тарелки, ловко подхватывал капающий сок языком, облизывал пальцы, шелковисто мерцающие от жира.

Если бы у кошек были руки, подумалось Медяне, они жрали бы также. По-животному элегантно и чисто. И ложки водились, и даже гнутые вилки, и целая россыпь разномастных ножей с рыбьими блестящими брюшками и узкими спинками, но пользоваться ими Третьему было лениво...

За столом он сидел, подобрав под себя длинные ноги, мог ухватить что-то из тарелки Выпь, не спросясь дозволения; носил мягкой ткани темные брюки, широкие в бедрах и узкие в щиколотках, растянутую майку неопределенно-замурзанного вида и легкую открытую обувь. Живую реку волос за один присест сплетал в косу, перевитую цепью. Все вместе создавало до странности домашний вид, словно не на корабелле они болтались, а в общежитии.

Общага. Вот что напоминала ей Еремия. Барак.

Для Ивановых корабелла была домом, их общей раковиной и работой. Она же значилась здесь чужой пока, оттого не могла уснуть и порой едва не вываливалась за борт при резких маневрах. Остальные привычно ловили такт. В нужный момент сваливали от борта, пересмеивались, хватали девушку за локти.

Ее приобщили к работе с оснасткой; Медяна познакомилась с заключенной в банке Пеленой, пугалицей Хома Степи, которую Ивановы выпускали наводить смуту и панику; она видела путевой короб и голубиное зеркало, способное сделать Еремию незримой для глаз и приборов; она различала оттенки глостеров и умела прибрать их; руки ее выучили плетение узлов на тяжах и зацепах...

После того случая, мыслила рыжая, ее должны были заключить парией. Однако же, случилось обратное. Медяну словно бы приняли условно, потеснились, дав место с краешка, на скамейке запасных.

Ну как, на скамейке. Скорее на кухне.

Туда Медяна добрела самостоятельно, когда поняла, что не переживет еще один завтрак кашей авторства Дятла – тогда был его черед дежурства на камбузе.

К еде Ивановы были редкостно неприхотливы. Могли обходиться разваренной картошкой в шелухе, притертой крупной солью, водой с сухарями, довольствуясь самым необходимым. Витаминное разнообразие поддерживал Волоха, одаривая подчиненных какими-то желтыми кисло-сладкими шариками. Поливитамины, пояснил, отсыпая девушке ее долю.

Медяна молча встала к плитке, предварительно отскоблив все найденным порошком, сбитым в ком от избыточной влажности. Не ленясь, перебрала и расставила в нужном порядке запасы, за два дня отмыла камбуз.

Тесное помещение обрело даже некое подобие уюта, о чем не преминул сообщить Волоха.

– Молодец, девочка, – похвалил искренне, потрепал взъерошенную девушку по плечу.

Медяна покраснела, буркнула что-то в ответ и скорее вернулась к покоцанным, разномастным – ворованным, что ли? – кастрюлям. Ох уж этот русый... Девушка иной раз не знала, куда деваться от его спокойного, хвойного взгляда – до костей жаром пронимало.

И руки у него были... хорошие. Медяна всегда мужчин по рукам угадывала. Про Ивановых точно могла сказать – хваткие, мастеровитые. Даром что тати пройдошистые. Вот и перестановку на камбузе когда затеяла, чтобы места побольше высвободить, без лишних вопросов помогли. Работали дружно, красиво, хотя и ржали, и языками чесали, и натоптали.

Теперь на камбузе рыжая и спасалась. Дятел насмешливо звал ее «таракашечкой», за суетливость и торчащие прядки, Буланко делился семечками, капитан молчал и смотрел, Инок часто читал вслух, пока девушка готовила, а Мусин мог рассмешить до колик нелепой рассказкой.

С Буланко, который быстро стал просто Русланом, она даже затеяла растить траву-мураву для общего стола. У парня были легкие руки и хорошая база знаний, теперь в его каюте, помимо Григория, плотно стояли ящики с грунтом и водяными губками, а к столу была свежая зелень.

Выпь, ее желтоглазый приятель, бытовал на палубе, всматриваясь в Лут. Ходил за оларами, разминал, чтобы не застоялись. Вечера они с Медяной редко проводили вместе, хотя иной раз казалось – все по-прежнему.

Медяна, продолжая помешивать жидковатый суп, скосила глаза на Юга. Сегодня он помогал ей готовить пропитание. Без нареканий почистили-порезал картошку, перебрал зелень. Теперь собирал выбившиеся пряди, высоко подняв руки, чуть откинув голову. Цепь лежала поперек длинных бедер, от движения майка задралась, так, что стала видна узкая полоска смуглой, нежной кожи. Живот у парня был поджарым, талия узкой, мышцы красиво играли под кожей, Медяна рядом с ним чувствовала себя той самой картошкой.

Скулы его были высокими, но не сухими и острыми, как у Выпь. Кошачьи, матовые. Их хотелось облизать. Прижаться к ним щекой, впитать тепло.

Словно расслышав ее мысли, Юга поднял на девушку глаза. Он мог долго не моргать, зрачки и радужка были такими темными, что сливались друг с другом. Шелковые глаза в черных волнорезах ресниц. Опасные, опасные глаза – Лут в них сидел.

– Твоя взяла, – признала Медяна со вздохом. Бросила ложку, скрестила на груди руки, глубоко вздохнула. – Ты... ты отвратительно красивый. Ужасно, нечеловечески. Это несправедливо, видит Лут, мужчина не должен быть... таким. Ты можешь даже голову не мыть и одеваться как бродяга, но все равно, все равно, все глаза – на тебя. По тебе.

Юга молчал, слушая жаркую, сбивчивую речь.

– Я ни на что не рассчитывала, веришь – нет. Просто он такой... Особенный. В нем что-то есть, как в Волохе. Он всегда сам по себе, и я думала, я надеялась, он перестанет думать постоянно о...о другом. Что переболеет. Ты же... как вы вообще сошлись?

Медяна вдруг заперхала, как овца, торопливо отвернулась.

Вздрогнула, когда ее плеча коснулись.

– Там, откуда я пришел, – заговорил Юга, подхватив ложку и продолжая мешать будущий обед, – подобных мне звали облюдками. Обычно или сразу убивали, или сами дохли... Верной работы не полагалось, семьи тоже. Я всегда был сам по себе. Как Выпь. Моя внешность оружие наступательное и оборонительное... И встретились мы, когда он от беды меня выручил и ничего с того не взял. Он единственный не смотрел на меня с похотью и жадностью, не плевал в спину. С ним я впервые понял, что могу быть не только мясом, не только телом... Что я – больше, чем моя оболочка.

– Тогда почему ты сбежал?! Зачем?! Выбрал себя, свою свободу?

– Нет, – Юга коротко, невесело усмехнулся, – я выбрал Выпь.

***

Третий, Третий, говорили ему. Что он Третий, Юга вспомнил-понял еще в том бедном переулке Сиаль, когда его прибил до смерти Второй – единственный близкий человек, смешной застенчивый парень Выпь.

После неделю не мог вытошнить засевшую в грудной кости боль.

Но когда желтоглазый пришел сам, и сел рядом, и взял за руку – железная заноза растаяла, как сливочное масло. У Второго был редкий дар справедливо обходиться с дикими, расстроенными, будто старые гитары, тварями.

Юга воспитывался людьми, рос среди людей, и натурной привычки своей расы взять ему было неоткуда. Блядство свое за признак породы тем более не считал. Ну, утверждался за этот счет, что ли. Больше, больше, больше, больше смешанных вкусов на смешном языке, и лишь тогда он был спокоен, когда рядом оказывался Второй с его глазами и молчанием. Тогда охотничий, лихорадочно-злой азарт наконец отпускал.

Теперь Юга так же не понимал, с чего бы ему ненавидеть Второго. Память предков выла и скреблась, замурованная в своды черепа, но предки эти были так далеко, и к тому же мертвы все, а Юга был жив, и пастух был жив тоже, и их больше не накрывало волной взаимной ненависти. Так с чего бы?

Он знал, что бывает особенно нехорош, когда улыбался медленной, блудливой улыбкой и так же медленно, страшно бесстыдно раздевался. Запас оскалов у него был неисчерпаем, все – острые, бритвенные. Лишь с Выпь он мог позволить себе обычную улыбку. Почти мягкую. Глазами и легким изгибом губ, без обнаженных зубов.

***

С диагнозом, выставленным торопливым Дятлом – аутист, олигофрен и вообще дебил – Волоха был категорически не согласен. Старпома отличала спешная и резкая манера высказываний, из классической неразборчивой подборки – сказал-подумал.

Выпь был... очень себе на уме. Ход его мыслей угадать было невозможно. Неизменно спокойный, он выслушивал все, что ему говорили и поступал по-своему. Как понял Иванов, у Второго была своя – вмененная воспитателями или врожденная – система координат, в соответствии с которой парень жил. Сам для себя решал, что хорошо, а что плохо.

Пожалуй, из него бы получился отличный капитан, но к себе его русый брать не рискнул бы. Он был очевидно не командным игроком. Как и вся раса Вторых, впрочем.

***

– Это здесь, – в один голос сказали Волоха и Второй.

Корабелла висела, застыв в темной камеди Лута, как в объеме стеклянного облака. Все округ молчало, до обитаемых Хомов теперь не домахнуться было; далеко забрались, высоко и глубоко.

Команда сгрудилась у борта, жадно вглядываясь в немую тьму.

– Ни Лута не вижу, – в сердцах плюнул Дятел, нетерпеливо пихая в спину капитана. – Дальше что, гаджо?

– Ждем, – лаконично отозвался русый.

– Воля твоя, Лешак, – цыган повел звериным глазом на Второго, – но я бы потряс мальца на предмет Алисы...

Волоха выразительно отмолчался.

Ждали, вполголоса переговаривались, вполглаза переглядывались, даже Еремия чуть подрагивала от нетерпения, словно гончая на свежий след.

Без ворот, однако, пройти в гармошку никак нельзя было. Оловянные на совесть рукав Оскуро заштопали, прежде чему залечь в фракталы Эфората.

Юга украдкой тер мокрый лоб.

– Голова болит? – не оборачиваясь, спросил капитан.

– Ну что вы, – немедленно отдернул руку облюдок, – для вас я здоров и открыт семь дней в неделю, без выходных...

– С перерывами на отсос, да, – хмуро поддержал и показал Дятел.

Ожидание его всегда томило.

– Вон оно, – первым заприметил движение Выпь.

Он стоял, положив локти на борт, и все глядел вниз, словно точно знал, с какой стороны ждать гостей.

Впрочем, по чести сказать, гостями здесь были они.

Снизу поднималось, всплывало нечто, обликом схожее с раздутым огнем бумажным фонариком, стаи которых отпускали в ночные небеса Хома Катона. «Фонарик» приблизился, и оказался клубом из перевитых, червеобразных прозрачных тел, изнутри однообразно тлеющих апельсиново-рыжим. Клуб расплылся под корабеллой, распустился пряжей в воде, и Еремию обошла сперва одна оранжевая нить, затем другая.

Дятел потянулся к оружию, но Волоха поднял руку. Остальные смотрели, рефлекторно прижавшись к флагу, как все быстрее и плотнее укутывает Еремию медью сияющий кокон. Вблизи сегментированные черным нити оказались даже с зачаточными ножками, а когда кокон закрылся, рыжий свет померк. Глостеры погасли, будто кто-то одним вдохом выпил из них свет.

Но прежде, чем кто додумался осветить стеснившееся пространство сигнальной ракетой, вспыхнули округлые, неверные пятна. Лимонно-бледные, стекольчатые. Источником их оказались выпроставшиеся из слипшейся массы кокона безликие твари – каждая как свешанное вниз головой человеческое тулово, безрукое, безликое, белое словно тесто, при редких ломких волосах. Эти тела и светились, точно жировые плошки.

– Ах ты, е...– захлебнулся свистящим изумлением Дятел и был предусмотрительно заткнут капитаном.

– Кто это? – мертвым голосом спросила Медяна.

Ответил почему-то Юга.

– Спутанницы, – сказал, голос его был как холодный бархат.

– Откуда знаешь? – ревниво прицепился старпом.

– Помню...

Медяна поняла, что ни за что на него не взглянет.

Корабелла двигалась не своей волей. Ее несли, осторожно, но быстро, без качения и лишних треволнений. Пассажирам оставалось лишь маяться ожиданием, томительным до одури.

– Дальше будет Оранжевый Король,– так же холодно сообщил Третий.

– Юрка, что ли? – изумился Мусин.

– Хрен в пальто, – предположил Дятел.

Юга же повторять не стал. Сказал и как отрубило, вновь ушел в несвойственное ему глубокомолчание.

– Приехали, – сквозь зубы прокомментировал Волоха, когда спутанницы медленно распустили кокон и уплыли прочь, вновь спаявшись в один пульсирующий ком.

Как слипшиеся макароны, успела еще сравнить голодная Медяна.

Корабелла же стояла, боком зачаленная к желтой, сложенной из чего-то рыхло-губчатого, дороге. Она единственная разбавляла устоявшуюся темноту масляным отсветом.

– Фух, ровно кости губчатые, – по-звериному вздернул верхнюю губу цыган, легко махнул через борт, спрыгнув на боковой руль высоты.

– Я так понимаю, чтобы пройти в гармошку, дозволения нужно спрашивать у привратника-Короля? – уточнил Волоха.

Юга напряженно кивнул.

– Он не привратник. Но просить следует его, да.

– Ты как будто бывал здесь раньше, Третий.

– Нет, не бывал, капитан. Но я все это помню.

Русый переглянулся с командой. Цыган, оскалившись, чиркнул большим пальцем по щетинистому кадыку, Буланко и Мусин обменялись лутонами, Иночевский скорбно покачал умной головой.

– Хорошо. Со мной Дятел и Юга, остальным ждать.

– Нет, – сказал Выпь, – иду я один.

Дятел басовито расхохотался, Волоха прищурился.

– С чего вдруг ты решил, что я отпущу тебя одного?

Выпь ответил – спокойно, ровно, не отводя взгляда.

– С того, что рисковать командой и корабеллой вы не станете. Случись что со мной, вы выберетесь из предбанника, но без капитана корабелла не уйдет. Значит, застрянут все.

– Ха, мы и не в таком дерьме брассом наяривали, щегол...

– Хорошо, – неожиданно согласился Волоха.

Пожал сильными плечами.

– Возвращайся с пропуском, Второй.

Юга же без лишних слов спрыгнул следом за Выпь.

– Даже не вздумай отговаривать, – предупредил, ощерившись.

***

– Все же, откуда ты знаешь?

– Ай, я гадал, когда ты наконец спросишь, – фыркнул облюдок. Помолчав, растолковал. – Это у меня в голове. Под костями. Как будто наизусть вызубренное. Думаю, без Башни не обошлось.

– Выходит, кто-то точно знал, что мы дойдем до рукава Оскуро.

– Выходит так.

Дорога под шагами прояснялась, из желтой обернулась топким, монотонным зеленым ковром, шаржем на траву. По бокам выросли стены из полупрозрачного, словно бы подтаявшего молочного камня. Или – молочных зубов.

– Это все воплощение чьего-то плана, и мы в точности ему следуем, – заключил Выпь, и Юга закатил глаза.

– Лут дурно на тебя влияет, пастух. Раньше ты так не заморачивался вроде. Хотя порой был столь же зануден.

– А тебя разве не волнует, что тебе что-то вшили в голову? – на сторону бросил Выпь.

– А тебе какое дело? Голова, – фыркнул облюдок, – главное, чтобы член с задницей не трогали, а голова у меня для...

Второй остановился так резко, что Третий налетел на него.

– Слышал?

– Если ты хочешь перевести тему, то это паршивый предлог, – огрызнулся Юга, но уши насторожил.

Не услышал, впрочем. Увидел. За стеной, как за полупрозрачной ширмой из масляной бумаги, быстро проплыла тень – крупная и длинная, словно от большой рыбы.

Выпь взялся за нож без ножен.

– А если это Король? – прошипел Юга.

– А если нет? – резонно возразил пастух.

Тоже верно, подумал Третий, перекидывая на плечо волосы. В голову ничего путного не шло, все подсказки закончились. Юга старался не жаться к пастуху и не идти слишком быстро, хотя тьма, чернильной пробкой заполняющая коридор следом за парнями, очень к этому располагала.

– Не отходи далеко, пожалуйста, – Выпь, глянув через плечо, протянул к спутнику руку.

Пальцы уперлись в твердое, прозрачное стекло.

– Нет, – пробормотал желтоглазый и вздрогнул, когда затылка коснулось снежное дыхание.

Рывком обернулся, прикрываясь ножом.

– Здравствуй, – высокая женщина качнулась на длинных ногах, – здравствуй, путник. Что ты мне принес?

***

– Ты не Король, – глупо сообразил Выпь.

– Ве-е-ерно, – встречная улыбнулась, и от ее улыбки у Второго взмок затылок, – я Грета. Лучшая его приставница. Так что ты принес мне?