Текст книги "Хрустальные города"

Автор книги: Евгения Овчинникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

Глава 17. Приезд мамы

Настя несколько раз задавала вопрос о предполагаемом отъезде Максима, и тот сам начал тревожиться, не думает ли мама вернуться в Мариуполь. А спрашивать боялся. Хотелось, чтобы все рассосалось само собой – неприкаянное житье у тетки, разлука с мамой… Мамины поиски, поначалу шедшие бодро, зашли в тупик. Мертвый отец – это не плохо, так думал Максим. Мертвый отец – это определенность. По напряженному маминому голосу, по тягучести, с которой она отвечала на его вопросы про отца, Максиму казалось, что она что-то недоговаривает, а иногда – что ей самой тяжело говорить о муже. Поэтому расспрашивать перестал, оставил мать (и отца) в покое.

Покой. Выбравшись из кокона ПТСР, побывав дома у Насти, Коли и ребят из класса, Максим осознал, как ему хочется покоя. Возвращаясь в теткину коммуналку, он раздражался, начиная с порога, при виде стопок связанных бечевкой газет, висящих на стене с незапамятных времен велосипедов, никому не нужного хлама: старых коньков, лыж, санок, подборок журналов, одежды и обуви, оставшихся от предыдущих жильцов, но все же хранимых на полках, прикрытых пыльными занавесками. Весь этот грандиозный хлам отнимал силы уже на входе. Максиму казалось иной раз, что даже случайные прохожие приносили в их квартиру вещи, которыми уже не пользовались, но которые жалко выбросить, – чтобы они полежали в квартире десятилетие-другое.

Тетки почти никогда не было дома, но Максим уже начал тяготиться Катей, ее беспрерывной болтовней, постоянной необходимостью быть рядом и заботиться.

В школе было тесно от одноклассников, от галдежа девчонок и трепа Дани, в шаурме – от музыки, дребезжавшей из колонок по периметру кафе.

Только с Настей можно помолчать, никуда не бежать, никого из себя не представлять. Но видеться с ней вне уроков удавалось редко, потому что свободного времени у Максима практически не было. К тому же оказалось, что ей не требуется много встреч. «Слипшиеся пельмени» – так называла бывшая классная парочки, которые не расставались ни на минуту. С Настей Максим был бы не против побыть «вторым пельменем», но она не тот человек, которому нужно его постоянное присутствие. Настя жила своей внутренней богатой жизнью. Максиму было интересно узнать, о чем она думает и что чувствует. Они рассказывали друг другу о своих мыслях, но ему казалось, что какая-то часть Настиной жизни утекает от него, скрыта и является исключительно ее территорией.

В то время, когда Максим с головой был погружен в свои и Катины школьные дела, в уборку и готовку, во встречи с Настей, между походами в магазин и разговорами на кухне, среди этих многочисленных пестрых событий, от которых кружилась голова, позвонила мама и сообщила, что скоро приедет.

– Возьму билеты на ближайший поезд, какой будет подешевле, – сказала она. Голос звучал устало и глуховато. – Дали две недели отпуска, пошли навстречу. Посмотрю, что предложат в Питере.

– Если найдешь здесь работу, мы останемся? – вырвалось у Максима.

– Увидим, – утомленно ответила мама. – Главное, чтобы не требовали подтверждать квалификацию, тогда не потяну.

Максим распереживался и накручивал себя несколько дней, пока мама не позвонила снова уже из поезда.

– Кто-то сдал билет, а я перехватила. Правда, боковушка у туалета, но ничего, переживу. – Сейчас ее голос звучал значительно веселее. – Соскучилась по вам. Покажете Питер? Всю жизнь мечтала.

Максим обрадовался и похвастался, что знает город уже как местный.

Звонок матери успокоил его. Когда он сообщил новость Кате, та визжала, повисла на Максиме, а потом пошла рассказывать о приезде мамы соседям. Тетка тоже повеселела, засуетилась, стала планировать, где устроить маму, ведь все спальные места заняты. Максим предложил постелить ему на полу, но тетка не согласилась. Она принялась названивать коллегам, и на следующий день Максиму было велено подойти к приемному покою больницы, чтобы забрать там сумку с надувным матрасом и насосом к нему.

Вечером они втроем строго осмотрели свое жилище, и комнатка показалась негодной, чтобы принять маму. Они выбросили накопившиеся лишние вещи, раздали одежду, из которой Катя выросла, купили коробки для хранения школьного барахла, чтобы оно не заполоняло все пространство. Ночью накануне приезда матери Максиму приспичило почистить еще и плиту. Он заливал ее средством для снятия жирового налета и тер. Сосед сидел на подоконнике и, наблюдая за работой Максима, пускал кольца дыма в форточку.

Мамин поезд прибывал днем, после обеда. Тетка была на смене. Максим собирался встретить маму самостоятельно, она приезжала на Московский вокзал, который был в двух шагах от школы. Планировал, что они пешком дойдут до коммуналки, бросят там вещи, а потом вместе заберут Катю с продленки.

– Хочешь, пойду с тобой? – предложила Настя, когда узнала.

Максим задумался – эта мысль не приходила ему в голову.

– Если стесняешься, не надо, – сказала она, заметив колебания.

– Нет, я… не стесняюсь, конечно. Просто мы давно не виделись.

Они стояли в школьном коридоре на первой перемене, не пошли со всеми на завтрак.

– Потом, через несколько дней, – добавил Максим.

– Не оправдывайся, – улыбнулась Настя. – Все нормально.

Она перевела разговор на другую тему, но осталось непонятно: на самом ли деле не обиделась? Она не пускала его дальше собственных слов. Но в предвкушении встречи Максим забыл Настину сдержанную улыбку. Он и сам не догадывался, как соскучился по матери.

После уроков он быстро сбежал в гардероб и, одеваясь на ходу, выскочил на улицу. День был теплый, под ярким солнцем подтаивал снег. От хорошего настроения Максим даже заскочил в цветочный и выбрал там букет стоимостью похода в кафе на двоих или двухдневного рациона на их маленькую семью. Флористка упаковала букет в бумагу, чтобы не замерз на улице.

– На свидание бежите? – спросила она.

– Нет, маму встречать, давно не виделись, – улыбнулся он.

Он пританцовывал и напевал на переходах, дожидаясь зеленого. При входе в здание вокзала пришлось отстоять очередь на проверку багажа и проход через рамку. Он пританцовывал и в очереди. Охранник кинул на него подозрительный взгляд, и Максим перестал. Шедшие навстречу пассажиры и встречающие перли стеной, Максим лавировал между ними, на ходу разглядывал и думал, что все они, наверное, беженцы, приехавшие в Петербург к родне, потому что их лица казались Максиму растерянными, в их глазах он читал воспоминания о бомбежках, подвалах и бегстве в поисках безопасной жизни. Когда прибежал на перрон, мама уже вышла из вагона и оглядывалась, Максим видел ее голову в розовой вязаной шапке, уцелевшей со времен сидения в подвале.

Мама заметила, что Максим пробирается к ней сквозь толпу, заулыбалась и замахала ему обеими руками. Он подходил и отмечал про себя, что, несмотря на улыбку, мать выглядит грустно, лицо у нее осунулось. Она была накрашена, но косметика не скрывала худобу. Молча обнимались несколько минут. Мама расплакалась. Максиму тоже хотелось плакать. Пассажиры деликатно обходили их.

«Поплачу вечером в постели», – сказал он сам себе и зажмурился, сдерживая слезы.

Поток пассажиров поредел. Мама перестала всхлипывать, отстранилась и вытерла слезы.

– Вот мой Максим, – сказала она проводникам.

Проводники, мужчина и женщина, закивали.

– Удачи вам в Питере, – пожелала женщина.

– Спасибо! – поблагодарила мама.

У нее был новый чемодан на колесиках, сиреневый, пластиковый, с выдвижной ручкой. Максим повез его к вокзалу. Мама шла рядом, сняла и снова надела шапку, и Максим увидел, что она коротко подстригла волосы, отчего лицо выглядело еще худее. Он подумал, что у мамы совсем скверное настроение и в комнате у тетки будет вселенская скорбь, как в их первые с Катей недели. Но он ошибся. То ли мама пересилила себя, то ли настроение у нее было лучше, чем показалось поначалу. Как только они вошли в здание вокзала, она восхитилась его размером и бюстом Петра I в центре зала, потом на нее произвела впечатление площадь Восстания, Греческий проспект и Советские улицы, расходящиеся идеальными линиями домов. Даже теткина коммуналка привела ее в восторг: весь этот хлам, антресоли, вышедшие поздороваться соседи – все казалось ей экзотикой, словно она приехала на другой конец света, а не туда, где жили совершенно такие же, как она, люди. Мама не захотела обедать, поэтому они просто оставили вещи и пошли за Катей.

– Вот это шаверма, где я работаю, – показал Максим.

Мама собралась зайти и посмотреть, но сын не дал. Она посмотрела на кафе через окна – на столики, вертел с мясом и витрину с самсой и Шахзодом, залипшим в телефоне в отсутствие посетителей.

– У меня сегодня смена. С пяти до восьми, – предупредил Максим.

– Ой, а уроки успеешь? Ходишь со мной, – забеспокоилась мама.

– Пофиг на них, – ответил Максим.

В корпусе младшей школы они позвонили Катиной учительнице, и сестра через минуту прибежала, проскользнула под вертушкой, повисла на маме и заревела. Две охранницы, собиравшиеся возмутиться ее поступком, растерянно молчали и смотрели на них. Сестра не успокаивалась, и Максим попросил у охранниц разрешения пройти в гардероб и забрать ее одежду. Пришлось просидеть на лестнице у входа чуть не полчаса, пока Катя не перестала плакать. Тогда они помогли девочке одеться и вышли на улицу.

– Как темно… – удивилась мама.

В самом деле стемнело, и зажглись фонари.

– Белые ночи летом и темные ночи зимой, – сказал Максим.

– Непривычно, конечно. На юге еще светло в это время, – нахмурилась мама.

У Максима легонько, еле заметно екнуло сердце. Потом не раз ее поджатые губы или нахмуренные брови тревожили его. Но сейчас он успокоил себя – это всего лишь разговор о световом дне.

Всей семьей неторопливо шли под непрекращающийся Катин монолог о школе, учительнице и одноклассниках. Заглянули на площадку, и, пока Катя качалась на качелях, мама сказала:

– Думала, вы придете с Настей меня встречать.

– Она предлагала, а я отказался, – признался Максим.

– Почему? – удивилась мама.

– Не знаю. Протупил. – Помолчал. – Я вроде не говорил, как ее зовут?

– Тетя Галя давно рассказала, – улыбнулась мама.

Максим заторопился на работу. Мама предлагала посидеть в его кафе, пока он работает, но Максим запретил. Он вручил ей ключи от квартиры, попросил приготовить ужин и помочь Кате с уроками, испытывая огромное облегчение оттого, что мама может сделать это за него. Шахзод был в запаре – последний час гости шли потоком, Максим надел фартук и принялся за медитативную работу – нарезку капусты, огурцов, помидоров, после бегал в магазин за сахаром и салфетками. Несложная работа, не требующая ни физических, ни умственных усилий, успокаивала.

Максим написал Насте, ему хотелось увидеть ее хоть на пять минут. Она тут же, словно ждала его вопроса, ответила, что, конечно, выйдет, чтобы прогуляться, и что она соскучилась. Под конец отправила анимированный стикер – мишку, посылающего воздушный поцелуй, от которого в разные стороны разлетались сердечки. Максим положил телефон перед собой, резал овощи и умиленно смотрел, как мишка снова и снова посылает поцелуй и летят вверх сердечки, когда он дует на лапку.

Настя пришла в шаверму к восьми. Очередь к тому времени рассосалась, последние гости собрали одноразовую посуду и спрашивали, куда ее можно выбросить. Максим протирал столы. Повар с любопытством посматривал на них. Максим думал: заметно ли, что он живет в коммуналке, в одной комнате с теткой и сестрой, а Настя – единственная дочка в состоятельной семье. В такие моменты его ковыряла неприятная мысль: хорошо, что Настя не ослепительная красавица, иначе разница была бы еще заметнее.

Он посмотрел на нее. Да, не красавица, просто милая девушка. От всплывшего в голове слова – «милая» – Настя показалась ему еще милее и нежнее, и губы Максима растянулись в глупой улыбке, а рука с тряпкой задрожала.

– Слышь, иди уже, – сказал повар.

Максим помыл раковину, пытаясь вспомнить, был ли он когда-то знаком с ослепительными красавицами и красавцами, и решил, что такие встречались ему только в Инете. В жизни одноклассники и знакомые были простые, обычные. Кто-то симпатичнее остальных. Настя была симпатичнее.

Когда они с Настей, взявшись за руки, вышли на улицу, он спросил:

– Как думаешь, я красивый?

Вопрос ее рассмешил.

– Ты об этом думал с умным лицом, когда мыл раковину?

– У меня было умное лицо? – удивился Максим.

– Ага. Как будто рассуждал о судьбах мира и вселенной.

– Так что, красивый?

– Нормальный.

– Это слишком дипломатично, – возразил Максим.

– У тебя красивые нос и глаза. И еще – волосы. И руки тоже.

– Чувствую себя разобранным на части, – улыбнулся Максим.

Настя сжала его руку и потянула через дорогу на мигающий зеленый. На Максима снова накатила волна умиления. Он шел за ней и смотрел, как маятником отсчитывает шаги свисающая из-под шапки коса и как на нее падают и тают снежинки. Джинсы сзади были забрызганы слякотью до колен, и это тоже умиляло. Им посигналила машина: пока Максим переживал волну радости, включился красный. Они забежали на тротуар и направились в Некрасовский сад. Там еще гуляло несколько припозднившихся семей с детьми.

Максим почистил от снега скамейку, и они сели, прижимаясь друг к другу.

– В такие моменты понимаешь, почему мама покупает куртку, прикрывающую попу, – сказала Настя.

В их школе еще горело несколько окон. Видно было, как по коридору второго этажа прошла фигура. Телефон Максима звякнул, и он полез в карман. Мама спрашивала, когда он придет на ужин. Она прислала фото накрытого стола с салатами.

Настя заглянула в его экран:

– Тебе надо идти? Ты не успел сегодня побыть с мамой.

– Очень хотелось увидеть тебя. Прямо невозможно, – признался он.

Настя смотрела ему прямо в глаза, и Максиму показалось, что сейчас он расплачется, поэтому он, чтобы спрятать лицо, обнял ее и прижал к себе.

Они просидели так, пока Настя не прошептала:

– У меня бока затекли.

Свет в школе выключился везде, кроме цокольного этажа. Дети с родителями исчезли с площадки. Зато появилась стайка девятиклассников из их школы. Они расселись на скамейке напротив и шептались, поглядывая на Настю и Максима.

– Как воробушки. – Настя кивнула на однокашников.

«Воробушки» закурили одну сигарету на всех и, оглядываясь, передавали ее друг другу. Встречаясь взглядом с Максимом, они отводили взгляд.

– Пойдем, не будем смущать ребят, – предложила Настя.

– Вы тоже курили на этой площадке? – догадался Максим.

– Раньше, – задумчиво ответила Настя. – Вечером тут места для слабоалкогольных напитков и курения, а в той части, – Настя махнула рукой в другую часть сада, – местные алкоголики заправляются.

Максим представил себе картинку: Давид, Настя, Коля и Валя на скамейке передают друг другу сигарету, кашляют от глубоких затяжек.

– Иди домой, тебя ждут, – сказала Настя.

– Сначала провожу тебя, – засобирался Максим.

– Не надо, зачем? Светлее, чем днем, – отказалась она.

– Хочешь, – внезапно для самого себя начал Максим, – пойдем со мной?

Настя посмотрела удивленно.

– Меня же не приглашали… – запротестовала она.

– Потому что они не знают, что можно было, – настаивал Максим, отгоняя картинки убогой коммунальной прихожей.

– Тем более неудобно, – продолжала сопротивляться Настя. – Они меня и не знают.

Максим заволновался.

В голову ударила откуда-то взявшаяся уверенность, что Настя непременно должна пойти к ним в гости на ужин.

– Ну как не знают, как не знают? – засуетился он. – Всё они знают.

– Это странно, – только ответила Настя.

Она неуверенно затопталась на месте, но не уходила. Максим взял ее за руку и потянул. Настя секунду сопротивлялась, а потом шагнула вперед.

Глава 18. Знакомство с мамой Максима

Настя смущалась – редкое для нее ощущение, но Максим уверенно вел ее к своему дому.

– Мама и тетя Галя будут рады, – говорил Максим. – И Катя, конечно.

От упоминания Кати, ее живости и болтовни, Настино стеснение испарилось.

Дом Максима был ей знаком – розовое отреставрированное пятно в обшарпанном ряду других домов по 6-й Советской. Внутри оказалась красивая парадная, с широкой лестницей, закруглявшейся наверх и вправо. Она была заставлена строительными стремянками, завешена полиэтиленом. На полу выстроились батареи банок с краской.

– Ремонтируют, – сказал Максим. – Тетя выбила, и ремонт фасада – тоже.

Насте вспомнилась медсестра, которую она видела в окнах детской больницы, и она невольно замедлила шаг. Затормозила на пролете, желая развернуться и уйти. Но Максим спустился к ней и повел за руку. Он открыл типичную коммунальную дверь со множеством табличек и звонков.

– Максим! – завопила Катя. Она стояла в прихожей со стопкой тарелок, видимо, несла их в комнату. – И Настя! Мама, теть Галя, Максим и Настя пришли!

Они оказались в самой обычной коммунальной прихожей. Пока стягивали куртки, из ближайшей комнаты выглянула женщина, в которой Настя никогда бы не узнала мать Максима.

– Настя! Как хорошо, что ты пришла, – приветливо сказала она. – Я думала, Максим покажет тебя еще днем.

Настя растерялась от приветствия и, чтобы скрыть смущение, спросила, где можно помыть руки. Катя, успевшая отнести тарелки в комнату, повела ее по длинному коридору, обклеенному столетними обоями, к коммунальному туалету – хилый подтекающий унитаз с желтой полосой, раковина с двумя обмылками – от детского и от хозяйственного мыла. Настя намыливала руки детским, радуясь присутствию Кати, которая за минуту вывалила всю информацию, о которой она постеснялась бы спрашивать.

– Мама приехала на целый месяц и будет искать тут работу. Когда найдет – переедет сюда, и будем жить как раньше. Сурикат на юннатке умер, ты знаешь? Я сегодня первый раз получила три по математике, потому что написала неправильно примеры. Мы на каникулах будем гулять по городу и отдыхать, а тетя будет на дежурствах, потому что в праздники платят больше. Мы сделали салаты и курицу. Ты любишь курицу? Я люблю.

Полотенца в туалете не нашлось, и руки пришлось вытереть об одежду. По коридору на кухню прошла великанша – тетя Галя. Катя тут же забыла о слушательнице и убежала за тетей. Поколебавшись, Настя отправилась следом.

– Так-так-так, что тут у нас? – поцокала языком тетя Галя и открыла духовку.

Из духовки повалил дым, и через секунду сквозняк из форточки разнес по коридору запах жареной курицы с чесноком. Тетя Галя выключила газ и приотворила форточку сильнее – на кухне не было вытяжки.

Под добродушные междометия тети Гали они с Катей помогли расчистить место на столе, чтобы поставить противень, а потом переложить куриные окорочка и половинки картошки в миску с потрескавшимся ободком. Освободившийся противень тетя принялась замачивать в раковине и попросила помощниц отнести курицу в комнату. Катя убежала вперед – открывать дверь, когда Настя осторожно, стараясь не обжечься, несла миску, прихватив ее полотенцем.

В комнате Максим перекладывал одежду с кровати на подоконник. Пока Настя ждала, когда его мама подвинет тарелки, чтобы поставить главное блюдо в центр, он поднял с пола носки, также забросил их на подоконник и прикрыл его шторой.

Комната выглядела убого: заставлена мебелью, отовсюду торчат одежда, одеяла, подушки, видны края постельного белья, книг. Вещи словно хотели свободы и рвались из щелей. Стол придвинули к дивану, который явно служил чьим-то спальным местом.

Настя поставила наконец курицу на стол и, не найдя себе занятия, присела на край дивана. Мама Максима с улыбкой разглядывала подругу сына, и от исходившей от нее доброжелательности Настя не чувствовала ни капли смущения.

– Максим сказал, ты собираешься стать ветеринаром? – спросила мама.

– Пока еще думаю, – ответила Настя. – Папа говорит, я слишком избалована для такой работы.

– Ну, ветеринария разная бывает. Можно домашних кошек и собак лечить, а можно на ферму с двумя тысячами крупного рогатого.

– Вот крупным рогатым родители меня и пугают, – рассмеялась Настя.

Максим тоже рассмеялся, продолжая распихивать вещи по свободным углам. Настя видела, что Максим смущается, и начала придумывать предлог, чтобы уйти, никого не обидев.

Вернулась тетя Галя. Под неумолкаемый говор Кати она открыла бутылку шампанского. Его разлили на четверых по бокалам для воды. Выпили сразу и за приезд, и за знакомство.

Мама Максима приветливо расспрашивала Настю о гимназии и о том, как принимают Максима. От радости и возбуждения Катя не могла молчать. Ей давали высказаться, внимательно слушали и не одергивали, и это выглядело мило. Еда была самая простая: салат с крабовыми палочками, только что вынутая из духовки курица с картошкой, оливки, сыр и колбаса. Именно так курицу готовила бабушка, мамина мама, пока была жива. Жирное мясо со шкуркой и чуть подгоревшей картошкой.

Настя вышла в коридор и оттуда позвонила маме – предупредить, что задержится.

– В гостях у Максима? Приехала его мама? – повторила мама как эхо. – Ну-у… ладно… – протянула она. – Не задерживайся сильно, и пусть тебя проводят. – Мама вздохнула в телефон: – Ох, зайка…

Настя сбросила вызов и ушла на кухню, чтобы успокоиться. Она смотрела на одинокий тополь во дворе и прислушивалась. Из-за дверей доносились голоса и звуки телевизора, означающие, что в квартире, в других комнатах, есть жизнь. Неожиданно тихо подошедший Максим обнял ее сзади, и они молча вместе смотрели на тополь и на окна, выходящие во двор-колодец.

– Пойдем, нас потеряют, – сказала Настя.

Они вернулись за стол, где снова маленькими глотками пили шампанское и молча слушали остальную троицу. Настя ловила на себе бросаемые тетей и Анной изучающие взгляды. В какой-то момент они переглянулись и опустили глаза.

Разговор крутился вокруг школы и программы, потом перетек на виды шавермы, потом – на работу Максима. Тетя и мама считали, что ему следует бросить работу и заняться учебой. Настя была согласна со взрослыми, но никогда не говорила об этом Максиму. Он после очередного высказывания тети подмигнул Насте, и стало понятно, что тема веселит его.

– Не беспокойтесь. Когда мой сменщик выйдет на полный день, меня сразу уволят, – заверил он.

Оказалось, что тетя и мама Максима отличались бесячим свойством говорить другим, что им следует делать. Настя припомнила, что любимая бабушка делала то же самое и это нервировало маму. Но раздражающая тема исчерпала себя и плавно перетекла на достопримечательности, которые следует посетить во время каникул.

Настю удивило, что никто за столом не упомянул то, что семье пришлось пережить. Максим за последний месяц рассказал их историю урывками-кусками, словно старался вообще не вспоминать о том, что было в первой половине года.

– Какие тебе соборы и гулянья? – возмутилась тетя Галя, собирая со стола тарелки. – Работу искать надо.

– На каникулах-то никто не работает! – весело ответила мама.

Настя с Максимом унесли лишние тарелки на кухню. Спрятавшись в темноте, они целовались и смотрели на тополь, а потом опять целовались.

Внезапно вспыхнул свет, резанула по глазам одинокая, но яркая лампочка под потолком. Максим и Настя отпрянули друг от друга, а сосед в спортивной форме смущенно произнес:

– Извините, не знал, что тут кто-то есть.

Он попятился и стал шарить рукой по стене, чтобы потушить свет.

– Нет-нет, что вы! – остановил его Максим. – Мы уже… уходим.

Он потянул Настю к выходу.

Сосед хитро заулыбался, на ходу доставая из карманов сигареты и спички.

– Завтра-то придете? – напомнил он.

– Конечно! В восемь! – заверил Максим.

– Макс, кто это? – прошептала Настя в коридоре.

– Это он дал билеты на джазовый концерт.

– Он кто, охранник в клубе? – недоумевала Настя.

Максим состроил гримасу.

– Какой тебе охранник? Музыкант! Играет на ударных в джаз-банде.

За столом снова обсуждали, куда пойти и что посмотреть. Настя хотела было предложить себя в качестве гида по Пескам, но подумала, что Анна со своей прямотой будет задавать неудобные вопросы, и промолчала. Несмотря на первое смешанное впечатление, ей нравилась мама Максима. Она казалась очень образованной и одновременно простой. Ее манера говорить четко, проговаривая все звуки, поначалу смешила, но Настя поняла, что это профессиональное. Настя даже попыталась представить ее своей свекровью, но не смогла унестись в настолько далекое будущее.

Анна была похожа на галку, в ее тонком длинном носе и в манере наклонять голову набок и смотреть на собеседника было что-то птичье. Она тоже видела бедность комнаты, Настя поняла это по взглядам, которые она бросала на сколотые миски, на пятна на обоях и на стопку постельного белья на диване. Она осматривала комнату деликатно, чтобы не заметила сестра, и Настю растрогала эта деликатность. Но, пожалуй, тетю Галю с повадками носорога взгляды не задели бы. Тетя, так непохожая на сестру, тоже нравилась ей – своей твердостью; плавные движения ее огромных рук успокаивали, защищали, вселяли уверенность. То же чувство защиты они, вероятно, вселяли в маленьких пациентов травматологии.

Настя рассказала, что окна ее комнаты выходят на отделение, где работает тетя, и что она впервые увидела Максима в травматологии. Тетю Галю это невероятно умилило, и она принялась говорить, какие замечательные врачи и медсестры работают вместе с ней.

Высидев вежливые полтора часа, Настя засобиралась домой. От полбокала шампанского кружилась голова и хотелось спать. Катя и Максим оделись, чтобы проводить ее. На улице девочка ускакала вперед, и Настя спросила Максима о грустном взгляде.

– Тебе показалось, наверное, – жизнерадостно ответил Максим. – Все нормально. Мама уже завтра идет на собеседование.

Они попрощались у парадной, и Настя плакала, поднимаясь на свой четвертый этаж, сама не понимая почему – то ли от грусти, то ли от шампанского. Голоса родителей доносились из папиного кабинета, поэтому Настя пробралась в ванную и сидела там, пока не успокоилась. Не хотелось отвечать на мамины вопросы и вообще говорить ни с кем не хотелось.

– Вчера никто не говорил о войне. Как будто они просто переехали, – рассказала Настя за завтраком.

Мама открыла банку с кофе и, положив две ложки в джезву, набрала туда воду и поставила кофе на огонь.

– Более здоровая реакция – жить дальше.

– Разве такое можно забыть? Они живут, как будто ничего не было.

– Не зацикливаться – не значит забыть, – возразила мама. – Вообще-то я не знаю никого из беженцев, кто говорил бы о войне. Даже когда собирала материал для книги – говорили коротко. Не лучшие воспоминания, это понятно. Но выжившие не купаются в своем горе.

Кофе закипел и выплеснулся наружу, погасив газ. Мама ойкнула и запоздало подхватила джезву за деревянную ручку, выключила конфорку. Распахнув обе створки шкафа, внимательно выбирала чашку по настроению. Сегодня настроение было розовое, с силуэтами длинноклювых птиц – это подходило семье Максима.

– В общем, – заключила мама, садясь с кофе за стол, – вероятно, это самая нормальная реакция из возможных, хотя тут должен сказать специалист.

На кухню вошел помятый папа, в халате поверх пижамы.

– Ты подумал? – мгновенно переключилась на него мама.

– Дай кофе попить, с утра уморишь, – пробурчал он.

Настя по очереди чмокнула родителей в щеку и пошла собираться в школу. Выходя из кухни, она глянула в окно – на кухню соседей по лестничной клетке. Все-таки вид из коммунальной кухни Максима куда романтичнее.

Вечернее выступление неожиданно покорило Настю. Четверо музыкантов играли мелодии золотого века джаза, а перед каждой композицией рассказывали ее краткую предысторию. Мелодии были ощутимо жизнерадостные, оптимистичные, в них было лето, хорошее настроение, любовь. После первого отделения Настя потянула Максима из бара.

– Не понравилось? – забеспокоился он.

– Нет, наоборот.

Когда они вышли на улицу, объяснила:

– Как будто я набрала хорошего настроения вот посюда, – она показала на шею, – и больше не надо, потому что будет передоз. Там все такие классные.

– Музыканты? – не понял Максим.

– И музыканты, и зрители. Надень, кстати, шапку. – Максим послушно исполнил. – Пара, которая сидела прямо перед сценой, заметил, какие красивые?

– Ты красивая, – сказал Максим.

– Это понятно. Но ты заметил их?

– Заметил, что они так смотрели…

– Как будто влюблены, – подхватила Настя. – Но влюблены давно, уже лет двадцать. Последняя мелодия – она о чем, как тебе показалось?

Максим пожал плечами.

– Не знаю, просто мелодия, и всё.

– Мне кажется, она о девушке, в которую автор влюблен, но еще ей не сказал, и он предвкушает, что расскажет.

– Это вряд ли, – уверенно ответил Максим. – Он, скорее всего, будет бояться ее ответа, а не предвкушать.

– Будет радоваться, точно знаю, – не согласилась Настя.

– Ладно, пусть радуется, – сдался Максим.

На Невском они замедлили шаг. Проспект сиял в ожидании Нового года: над проезжей частью висели украшения в виде короны, фонари и тротуары сверкали гирляндами. Было тесно от туристов.

– Вспоминаешь войну? – неожиданно спросила Настя.

Максим задумался.

– Большую часть времени нет, но иногда накатывает ни с того ни с сего. Например, я один в комнате, и вдруг кажется, что сейчас выключится свет и бабахнет ракета. Иногда такие сны, в которых ничего не происходит. Ты сидишь в темноте и прислушиваешься – летит снаряд или нет. Ожидание – самое страшное, и оттого, что никак не прилетает, еще страшнее. И в ушах звенит, как будто бьется хрустальный сервиз. Будто дома – хрустальные. И город – хрустальный. Ракеты сыплются – и город вдребезги.

– Ох, какой ужас! – вырвалось у Насти. Она пожалела, что начала разговор в неподходящем месте. Прохожие задевали их плечами, доносились обрывки их веселых разговоров.

– Это правда страшно. У Кати иногда бывают кошмары, но она, мне кажется, легче всех перенесла. Как будто была страшная сказка и закончилась.

– А мама?

– Она до сих пор держит при себе бутылку с водой. И стала бояться темноты.

Повернули на более спокойную улицу Восстания и шли, взявшись за руки.

– Самое страшное – прилеты?

Максим задумался.

– Был один момент, который напугал меня, хотя ничего особенного не произошло. У меня до сих пор мурашки. Мы были в квартире, не в подвале, потому что в тот день бахало в другом квартале. Мама ушла за водой. Соседка сварила на костре кастрюлю супа из голубей и риса и поставила на скамейку – остыть. Катя вышла на улицу с соседской девочкой. Замотанные с ног до головы. Мы тогда все время мерзли, не могли согреться. У Кати в руках была ложка. Они сели на скамейку по обе стороны от этой кастрюли, и Катя стала есть прямо оттуда, черпала, дула и хлебала, а соседка пыталась взять у нее ложку, чтобы тоже поесть, протягивала руку, но Катя не замечала. И дома вокруг – черные. Как будто все умерли, и остались только эти голодные девочки. Я смотрел на них из окна, и не мог окликнуть Катю, чтобы она дала поесть той девочке, и не мог спуститься, чтобы принести ей ложку.