Текст книги "Хрустальные города"

Автор книги: Евгения Овчинникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Ближе к вечеру по тротуарам потянулись родители с детьми на санках и ватрушках. Все направлялись в сторону Таврического. «Кататься на горке», – догадался Максим.

Он зашел в булочную, сел у окна и съел пирожок с капустой, запивая горьким кофе. Тут, в булочной, Максим почувствовал, как с его плеч сваливается, оттаяв, тяжесть, накопившаяся за год. Стало легче. Могло быть и лучше, но так тоже хорошо. Он выбрался из кокона тесной теткиной комнатки, где они втроем сидели друг у друга на головах.

Максим закрыл глаза и подышал, разглядывая себя со стороны. Он заново рассмотрел свое лицо с большим носом и высоким лбом, темные волосы до плеч, грудь с волосками, живот, руки и ноги. Он открыл глаза и вернулся в собственное тело. Не фантомом, бегущим впереди себя в мыслях о Кате, ее уроках, не в постоянной тревоге, как сэкономить и как успеть сделать домашку, а в своем теле, где было спокойно. Он больше не суетился, не несся из школы на работу, не сидел на кухне до ночи за уроками.

Без пяти пять Максим вспомнил о Кате и со всех ног припустил к ее корпусу. Потом они зашли в магазин, ужинали, делали уроки – ежедневная суета. Но сегодня Максим смотрел на нее сверху, суета перестала разрывать его.

Несколько следующих дней, пока снег не начал таять и оставлять грязные лужи, Максим бродил по городу, ощущая себя здоровее и свободнее. Но в коммунальной комнате его новая вселенная болезненно сжималась до половины обеденного стола, выделенного теткой под уроки. Он впервые физически ощутил, какая комната тесная и неудобная, заставленная старой мебелью, как неловко тетке переодеваться при нем и при Кате – она или уходила в ванную, или пряталась за шторой. Он по-новому посмотрел на башни газет в коридоре, ободранные косяки, щели в полу и несчастный унитаз с нестираемой оранжевой полосой. Соседи тоже лишились флера романтики и оказались самыми обычными мужчинами, женщинами, стариками и старухами со своими бесконечными нерешаемыми проблемами. Это было невыносимо, и Максим вырывался, сбегал из дома и бродил по улицам даже ночью. Тетка, не вылезавшая из дежурств, не замечала изменений – к счастью для Максима, сейчас он не мог бы объясняться.

Когда снег растаял, настроение стало безразлично-ровным. Он сократил прогулки, потому что нахватал еще больше троек и стало уже неудобно отпрашиваться со смен в шаверме, смотреть, как Шахзодовы брови выражают сомнение и беспокойство.

Несколько раз они с Колей и Валей ходили к Насте вместе готовиться к контрольным, и было так приятно – находиться в этой большой квартире, где каждый сантиметр настраивал мозг на учебу: обнаженная кирпичная кладка у окна, геометрически ровные линии балок и декора, шары и круги – свет. Родителей Насти они не встречали, потому что мать была в разъездах, а отец ни разу не вышел из своего кабинета, откуда доносился его уверенный голос и голоса других людей по громкой связи.

Занимались уроками без болтовни, встречались на час-два, в свободное у всех время. Максим поначалу думал, что он просто занял место Давида в их четверке, но оказалось сложнее. Давид уехал, но никуда не пропал – он был в разговорах трех друзей, в коротких, между делом брошенных фразах: «надо Грузину рассказать» или «Грузин вернется – и разберемся». Да и сам Давид (Максим называл его про себя исключительно по имени) напоминал о себе в классном чате – присылал фото из санатория. И по обожающим стикерам и фразам одноклассников Максим понимал, что того любят и на самом деле Давид исчез только для него, Максима, а для всех остальных он по-прежнему остался объектом обожания, по необходимости ненадолго отлучившимся.

Временами Максим думал, что есть отдельный чат для их четверки – Насти, Коли, Вали и Давида – и наверняка есть отдельная переписка с Настей, и от этих мыслей в нем поднималась волна ревности и ударяла в голову. Неизвестное ранее чувство оказалось неприятным и жило своей жизнью, приходило и уходило без видимого повода. Особенно тяжело было думать о звонках Давида. Коля и Валя говорили, что они иногда разговаривают. Настя помалкивала, но было ясно, что и ей Грузин может звонить просто поболтать, писать, когда вздумается, ведь в санатории он не был привязан к урокам, к курсам и кружкам, как все они. Чувство клетки, запертости в теткиной комнатке, и бесконечных обязанностей ширилось и нервировало Максима еще больше на фоне мыслей о свободе Давида, о светлой палате и прогулках у подмерзшего Финского залива.

С Настей отношения были спокойными. Хотя по словам нынешних и бывших одноклассников, отношения – это сплошная драма и вынос мозга, причем парни и девчонки были в этом согласны. С Настей никакого выноса мозга не было. Максим даже удивлялся, что она ничего не взяла от своей нервной, переменчивой матери, а, наоборот, была уравновешенна и весела. Она не закидывала Максима сообщениями, он писал чаще, чтобы убедиться, что она тут, с ним, и Настя отвечала мгновенно – словами или стикерами, которые обожала. Она казалась Максиму гораздо взрослее и умнее его самого, и с каждым днем, рассматривая ее, Максим влюблялся все больше. В ее спокойные глаза и голос, в неизменную вежливость, в то, как она куталась в худи, когда ей становилось холодно, и в то, как подтягивала носки. Он обожал выбившиеся из ее косы волоски и поцарапанные коготками животных руки с коротко остриженными ногтями. И то, как она внезапно начинала смеяться, глядя в телефон.

– Шортс прикольный, – объясняла она, тыкая в экран пальцем.

И Максим обожал и ее палец, и экран и заочно любил тот шортс, который ее насмешил.

В снежные дни он перестал читать новости, прислушиваться к телевизору в соседней комнате и к разговорам на кухне. Питерская мирная реальность устраивала его. Ему даже перестали мерещиться гул самолетов и ракет, скрежетание танковых гусениц и звон хрусталя. Но однажды ночью Мариуполь напомнил о себе.

Максим, уложив Катю, вышел погулять. Заиграл телефон. Парень едва не сбросил звонок в вотсапе, но что-то остановило.

– Слушаю, – произнес он в трубку.

– Макс, это ты? – раздался знакомый, заставивший остановиться голос. – Здорово, извини, что поздно.

– Ничего, я не сплю. – Максим присел на ограду.

– Старик, так рад тебя слышать, что даже забыл, чё хотел сказать! – Голос Захара действительно бурлил от радости, в обычное время он не был эмоциональным.

– Я тоже ужасно рад, – ответил Максим, широко улыбаясь сам себе. – Слушай, а как ты узнал мой номер?

– Милка сегодня встретила твою мать в Ростове, и мы теперь знаем, где ты.

– Милка? – тупо переспросил Максим.

– Да, она выехала в Ростов, но мы на связи.

– Подожди, а ты где? – не понял Максим.

– В Мариуполе! – воскликнул Захар. – Наш дом целый, мы вернулись еще в сентябре.

– Та-ак… – протянул Максим. Новости были потрясающие. – А ты… ты учишься?

– Учусь! И со мной еще Сашка и Артём, и еще девчонки из «ашек».

– Анна Васильевна там? – спросил Максим о классной.

– Ага, она ведет русский и литру. Но из учителей только она, остальные еще не вернулись.

Захар произнес «еще не вернулись» с легкостью, будто возвращение целого класса и учителей было делом решенным, вопрос только времени. Максим встал с ограды и побрел по улице, молчал и только дышал в динамик. Захар в Мариуполе, по всей видимости, делал то же самое.

– А я в Питере, у тети.

– Как тебе там? Моя мать без ума от Питера. Обещает свозить туда.

– Красиво.

– Учишься?

– Конечно, тетя бы не разрешила не учиться. В английской гимназии, все дела.

Они проговорили полчаса, Максим успел замерзнуть. Он рассказал о школе, о тетке, о Насте и выслушал от Захара о его отношениях на расстоянии – Захар переживал, что он со своей девушкой почти год не видели друг друга, она с родителями была в Германии, и семья еще не решила, приедут ли обратно.

– Вы в Питере останетесь? – раздалось в трубке.

Максим растерялся, в его голове все было решено: они с Катей останутся в Питере с теткой, куда рано или поздно приедет мама. Дальше этого он не мыслил. Вероятно, подумалось сейчас, мама устроилась бы на работу, и они зажили бы как прежде. Вопрос Захара подразумевал, что есть еще как минимум один вариант. Поэтому ответил:

– Пока не знаю. Просто живем, и всё.

– Возвращайтесь, – сказал Захар. – В городе не так, как раньше, и все ходят малеха пристукнутые, но будет, наверное, нормально. А, знаешь, еще Витька Овечкин скоро приедет. Они сейчас в Крыму.

И это говорил Захар, всегда державшийся отдельно, которому не было дела ни до Витька, ни до Милки, ни до самого Максима.

– Я спрошу у матери. – Это было честно и не оставляло вопрос без ответа. – У нас там не было квартиры, некуда возвращаться.

– А-а-а, ну это другое дело. Мои не захотели бросать нашу трешку. Да и, кажется, все равно вернулись бы.

Тепло попрощавшись, они пообещали добавить друг друга в «ВК». Через секунду после того, как Максим положил трубку, пришло сообщение, что Захар добавил его в друзья. Максим ответил на заявку и прокрутил его аккаунт – фотки обезображенного Мариуполя, видео с новой спортивной площадки, фото моря, стихи, судя по всему, написанные самим Захаром. Максим читал стихотворения на ходу, поднимаясь в квартиру.

– Вы думали вернуться? – спросила Настя, когда на следующий день Максим рассказал о звонке. Голос – ровный, спокойный, как всегда, но смотрит внимательно, ждет ответа.

– Нет, не думали, – ответил Максим.

Они обнялись прямо в школьном коридоре, ни от кого уже не прячась.

– Я, наверное, не смогла бы жить, если бы ты уехал, – просто сказала она.

– Не беспокойся. Мама приедет, и мы останемся.

– Вы идете или нет? Мы ждем, – крикнула с лестницы Валя.

Уроки закончились, и они, забив на внеурочку, ушли в «Невский центр» отмечать день рождения Вали. На фудкорте заняли угловой стол на четверых, напялили картонные бургерские короны, взяли еды за баллы с карты Валиной мамы. Коля пожелал подруге вырваться на свободу. Валя закусила губу и протянула свой бумажный стакан с газировкой – чокаться. Они успели «выпить» по второму разу, когда Вале позвонил Давид. Она включила громкую связь и смеялась, слушая его сложносочиненное поздравление.

– В «Бургере» сидите? – спросил Давид.

– Ага, сейчас видео включу, – ответила Валя.

– О, все в сборе! – ехидно произнес Грузин.

Коля, искоса взглянув на Максима, перевел разговор:

– Ты когда домой?

– Придется сидеть тут, пока проблема не рассосется. – В словах Давида Максиму снова почудилась издевка, будто тот называл его, Максима, проблемой, которая должна рассосаться. Давид, как истинный мастер плетения интриг, не говорил прямо. Или Максу показалось? Он оглядел троих друзей – болтают о фигне, ничего не заметили. Или делают вид.

Валя наконец закончила разговор. Они с Колей притиснулись друг к другу на стульях, не пряча, сцепили руки на столе. Выглядели они несчастными, хотя причин тому Максим не видел. Может, дело в несвободе, о которой говорил Коля?

Вечером Максим и Настя дошли до отчетного концерта, билеты на который дали с паспортом. Ведущая в платье с блестками объявляла выступающих. На сцену выходили странноватые мужчины и женщины – пели о любви. Танцевали детские ансамбли. Певица с правого верхнего угла пригласительного обладала чудовищно сложным псевдонимом, насмешившим Настю. В жизни она была так же сильно накрашена и выступала в том же декольтированном платье, настолько узком, что, когда спускалась в зал за цветами, ей пришлось ступать по ступенькам бочком, опираясь на руку охранника.

– Офигенная! – смеялась Настя. – Сколько ей, лет семьдесят?

Максим видел только Настин профиль, проколотые уши без сережек. Все представление он смотрел, как она прижимает к себе рюкзак и как тот соскальзывает, когда Настя о нем забывала. Максим отворачивался к сцене и пытался сосредоточиться на очередном певце или певице, но не получалось.

Первое отделение длилось два часа.

– Пойдем? – в перерыве спросила Настя.

– Не понравилось? – встревожился Максим.

– Понравилось, только устала. И инглиш надо сделать.

– Какие-то мы правильные, – заметил Максим, когда они брели к дому Насти. – Инглиш, юннатка, контрольная по математике. У тебя были подростковые бунты?

– Раньше было тяжелее, – пожала плечами Настя. – Психи, всякое такое. А у тебя?

– Я один раз сбежал из дома, – признался он.

– Ого! – Снова тревожный взгляд. – И что?

– Поболтался до вечера и вернулся. Мама не заметила.

Настя рассмеялась.

Они дошли до ее подъезда.

– Мы еще не целовались, – сказала она, когда они остановились у двери.

– Хочешь? – Максиму казалось неправильным целовать ее без согласия.

Настя кивнула и потянулась к нему, уткнулась в шею губами, а помпон шапки угодил Максиму в рот. Он обхватил руками ее голову, поднял лицо к себе и несколько секунд смотрел в ее глаза, на нос, губы, потом стал целовать ее лоб, щеки, пока Настя не прошептала:

– Да блин!

Она перехватила его руки и сама прижалась губами к его губам.

Максим немного отстранился, не мог насмотреться на нее, но Настя снова его притянула и несколько раз поцеловала. Она пахла кофе и шампунем, и это были лучшие запахи на свете.

Настя снова потянула его к себе, и он несколько раз коснулся губами ее верхней губы, а потом прижался к ее губам крепко-крепко и замер. Она оторвалась на секунду, вдохнула, как перед погружением в воду, и снова потянулась, приоткрыв рот. В этот раз их языки коснулись, но только на мгновение, как будто испугались друг друга.

Настя снова уткнулась губами в Максимову шею, и они стояли так долго, и было хорошо, что поцелуев не много.

Максиму показалось, что он ненадолго уснул прямо там, стоя, прижимая Настю к себе, потому что она стала тормошить его, дергать за рукав:

– Максим, Максим, мне пора.

– Да, – очнулся он, – да, пора, хватит.

– Чего – хватит? – рассмеялась Настя.

Он отпустил ее, и она финально чмокнула его в щеку, набрала код и открыла дверь.

– До завтра? – вопросительно сказала она.

– До завтра? – повторил он.

Настя забежала в подъезд.

Он смотрел в закрывающуюся дверь, как она поднимается по лестнице.

Глава 16. Грустный день

Настя зашла домой потрясенная. Она даже постояла в парадной, чтобы успокоиться. Но мама сразу все заметила.

– Что-то случилось? – обеспокоенно спросила она.

Настя, пряча взгляд, стягивала шапку и куртку, стараясь казаться как можно более непринужденной.

– Не, все нормально.

Мама с хитрой улыбкой вошла в кабинет. Настя заглянула – усаживается за работу. Понимающая мать – это хорошо, но иногда ей хотелось, чтобы мама понимала не все. Папа был другой. Ему приходилось объяснять, и даже тогда он мог тупить: «ну и что?» – и задвинуть что-нибудь умно-рациональное. Из благих побуждений, разумеется. Это тоже бесило. Взять бы их обоих, смешать в одной колбе, чтобы нейтрализовать крайние проявления, и тогда в результате реакции появился бы идеальный родитель.

В кровать Настя легла с ощущением огромного любовного умиления. Оно разливалось по телу вместе с кровью – от сердца до головы, шло по венам до самых мелких капилляров.

Утром она побежала на юннатку: заведующая написала, что Тимон совсем плох и, видимо, собрался умирать. Настя за годы на юннатке привыкла, что животные время от времени болеют и умирают, это было нормально, такова природа. Тем более на воле питомцы прожили бы гораздо меньше. Но с Тимом у нее сложились особые отношения. Он был долгожителем, и Настя знала его со своих шести лет. Выходило, что они дружили целых десять лет.

Тимон лежал на постеленной по случаю болезни тряпице и выглядел здоровым, будто отдыхал. Рядом стоял тазик с песком – преподаватели предложили ему любимое развлечение напоследок, но сурикату было не до песка. Настя зашла в клетку и присела рядом. Она погладила друга по боку, от дыхания он быстро поднимался и опускался. Тимон поднял морду и несколько секунд наблюдал, как Настина рука гладит его, посмотрел ей в лицо, потом опустил голову на тряпицу и закрыл глаза.

Настя просидела с ним довольно долго, прямо в клетке, привалившись спиной к прутьям. Преподаватели и ученики заглядывали, но не тревожили их. Через пару часов Тимон закрыл глаза и больше не открывал, и его бока стали подниматься и опускаться все реже и реже. К обеду у Насти затекли спина и ноги, и она, погладив суриката, вылезла из клетки, чтобы размяться и выпить воды. Когда через десять минут она вернулась, Тимон уже не дышал.

Настя сказала Жанне Викторовне о смерти Тимона и ушла.

Сегодня снова валил снег, и, пока она сидела с Тимоном, намело уже прилично. Снова ездили маленькие снегоуборщики и сметали снег на проезжую часть. Наконец зима вступила в свои права. Настя попыталась вспомнить, какое сегодня число. Накануне был конец ноября, а сейчас? Закончился ли ноябрь или все еще тянется, как жвачка? Может, в декабре не будет так муторно и тоскливо? Декабрь – приятнейший из всех месяцев, во второй половине люди вспоминают о том, что любят друг друга.

Настя повернула к Летнему саду. Фонтанка спала под слоем снега. Одинокий турист бросал монетки на памятник Чижику-пыжику.

«Не надо было приходить, – подумала Настя. – Пусть бы умер без меня».

Насте казалось, что она не сможет есть и пить, потому что перед глазами стоял замедляющий дыхание бочок суриката. Она сняла варежки и вытерла руки о куртку, словно на них налипла смерть.

В Летнем саду только-только открылась кофейня, официанты выносили столики и стулья для желающих попить кофе на морозе. Настя вошла в тепло и заняла столик в уголке. Официант у барной стойки взял меню и направился к ней, но она отрицательно покачала головой, и он кивнул и принялся за дело, которым занимался до ее прихода, – оборачивал вилки и ножи красными салфетками.

Все мессенджеры вопрошали, как там она и как Тимон. Написали даже в классном чате те, кто раньше ходил с ней на юннатку.

«Он умер», – коротко написала она Максиму, маме, Вале и в школьный чат. Остальным писать не хотелось.

Максим поинтересовался, как она себя чувствует. Настя прислала в ответ кривой смайлик.

«Хочешь, приду? – предложил он. – Могу даже дать палец белке, только не грусти».

Настя ответила смайликами. Даже Максиму писать не хотелось. Она пересела за столик у окна. Мокрый снег облепил каждую веточку на деревьях, прутья заборов, и весь сад стоял чистый, свежий, как нарисованный. Позади чайного домика выглянуло солнце, и треугольная тень от крыши легла на двор и коснулась ближних деревьев. От чистоты и красоты захотелось плакать. Настя заплакала и сразу же поняла, что ее слезы – от грусти, а не от красоты. Мысли появлялись и исчезали обрывками, плыли меняющимися облаками, смешивались, разрывались. От Максима к Давиду, от него – к матери и отцу, к виду из окна на больничных обитателей.

Настя включила телефон и нашла чат с Грузином. Последнее сообщение было еще в сентябре. Настино: «Мы у парадной. Подниматься?» – и его ответ: «поднимайтесь». Она придумывала, что написать. Не рассказывать же о том, что умер ее старый питомец. Раньше она не задумывалась, что сказать ему. Ведь это был Грузин – друг детства и свой чувак.

Вдруг она увидела, что Давид пишет ей сообщение, на экране так и висело: «Печатает» и многоточие. «Прочитал в чате, что Тимон умер», – догадалась Настя. Она замерла, глядя на экран.

Грузин печатал и печатал, переставал и снова печатал. Насте стало неловко, словно она исподтишка наблюдала за ним. Вдруг он не хотел, чтобы она знала, что он набирает и стирает сообщения?

В другое время она написала бы ему: «Чё ты там строчишь, давай быстрее, заколебалась ждать». А он бы ответил: «Не суетись, ща».

Настя собрала вещи и, кивнув официанту, вышла на улицу в расстегнутой куртке и без шапки. Она побрела по главной аллее, каждую минуту заглядывая в телефон, но Грузин больше не писал. «Передумал», – грустно подумала Настя и положила трубку в карман.

Они перестали общаться еще до его отъезда, хотя здоровались и прощались, как обычно, вежливо и Настя в свою очередь провожала его до дома.

Она застегнулась, натянула шапку и завязала шарф, спрятала руки в варежки. Телефон в кармане завибрировал – пришло сообщение. Настя торопливо достала его. Сообщение было от папы.

Настя сунула телефон в карман и поняла, как скучает по Грузину, по его высоко поднятой голове, по шуточкам, скучает как по другу, который уехал на другой край земли и там у него не ловит вайфай, хотя на самом деле Давид был рядом, в часе езды от нее, с работающим интернетом и видеосвязью. И он и она могли бы, если захотели, позвонить друг другу, но сейчас было нельзя. Все было сложно, как в статусе в «ВК».

Грусть по потерянному другу была с Настей несколько следующих дней, а потом постепенно притупилась и утекла. Настя хотела, чтобы грусть осталась с ней подольше, но та, видно, сама знала, когда ей приходить и когда уйти. И через неделю вечером Настя поймала себя на мысли, что сегодня за день ни разу не вспомнила о Грузине.

Тимон тоже быстро забылся. За день его похоронили, клетку отмыли и поселили туда утку Акву. Утка плескалась водичкой в тазу и играла на публику перед детсадовцами и младшими группами. Тимон прожил долгую жизнь, дольше, чем если бы жил на воле, где подстерегают хищники. И питание на юннатке было хорошее, сбалансированное, такого в природе не найдешь. Эти рациональные, статистически достоверные мысли успокаивали.

У мамы закончились командировки и питчинги, она взяла паузу на несколько недель, чтобы «выдохнуть и набраться сил перед новым романом». Но на следующий же день, вернувшись из школы, Настя застала ее на стремянке у маркерной стены. Мама писала план нового романа маркерами разного цвета. Черным – основу сюжета. Он был мрачным, и, пожалуй, ему подходил черный цвет: «Создание и разрушение нового города в сеттинге постапокалипсиса. Главная героиня (Мария?), основательница, рассказывает историю города и о нарастании напряжения между соседними промышленными городами. Параллельная история от лица ГГ – подростка. Он фанатично предан Марии». Дальше зеленым шли «Характеристики персонажей». Красным – «Мир истории».

– Взялась за постап? – спросила Настя.

– Угу, – ответила мама. – Сначала думала писать в сеттинге первобытного общества, но для него у меня нет знаний. А если взять героиню из нашего мира и поместить ее в постапокалипсис – самое то. Правда, над парнем придется поработать. Он не может думать как современный подросток.

– Почему? – спросила Настя.

Мама ответила, не переставая писать:

– Потому что он родился после апокалипсиса и думает не так, как ты.

– Как ты его назовешь? – спросила Настя.

– Пока не знаю. Скорее всего, вместо имен будут клички. Вроде «Цокотуха» или «Окрошка».

Настя засмеялась. Мама насторожилась:

– Что, глупо звучит?

– Нет-нет, что ты!

– Я еще подумаю, – сказала мама.

– Про первобытное общество было бы лучше, – посоветовала Настя.

– Уже не могу, – призналась мама. Она постучала пальцем себе по лбу. – Лавина несется, не остановить.

– Ясно.

Анна спустилась со стремянки и внимательно посмотрела на дочь.

– Как ты себя чувствуешь? Переживаешь о Тимоне?

– Нет, – честно призналась та. – Ему жилось хорошо.

И хоть это было правдой, глаза налились слезами из-за всего разом: Грузина, Тимона и Максима. Мама легко обняла ее, погладила по голове.

– Я сегодня хочу поболтаться. Поедешь со мной?

«Поболтаться» значило ездить по городу без цели, выходить и гулять там, где понравилось. «Поболтаться» значило время, проведенное наедине с мамой, почти без разговоров, без намеченного заранее пути.

Выехали почти в одиннадцать. Настя застряла на домашке, и родители на пару объясняли ей физику, было непонятно и хотелось спать. В конце концов папа продиктовал, что именно нужно писать, и на этом уроки были окончены. Настя оделась потеплее, вышла к машине, пока мама отвечала на письма и собиралась.

Машин было мало, и без их мельтешения виды освещенного Смольного собора, моста и набережной были грандиознее. За мостом притормозили у шашлычной и вышли на берег Охты. Спустились к реке, но быстро вернулись на улицу – гулять по пустой тропинке вдоль реки было страшно. Тропинку здесь протоптали широкую и крепкую, на ней виднелись собачьи следы.

– Поехали, может, домой? – предложила мама.

Настя отрицательно помотала головой. Они катались по опустевшим улицам, разглядывая редких пешеходов.

Примерно через полчаса мама осторожно спросила:

– А как… Максим?

Настя смотрела вперед, на дорогу.

– Нормально. В классе его любят. Ну, не то чтобы сильно, но нормально, – поправилась она.

– Как он учится?

– Хорошо, кроме английского. У него была обычная школа.

– Ну тогда да, – задумчиво сказала мама.

Они притормозили у перехода. Мужчина побежал по зебре, поблагодарив маму кивком. Мама кивнула ему в ответ.

– Какая у него семья, ты знаешь?

– Мама, сестра. Сестра не родная, они вроде из детского дома ее взяли.

– Папа есть?

Настя пожала плечами:

– Кажется, нет. Он давно пропал, Максим плохо его помнит.

– Он воевал? – спросила мама.

– Э-э-э, не знаю, – протянула Настя. – Максим не говорил. Сейчас они живут у тети, она работает в Раухфусе[1]1
  Детский городской многопрофильный клинический центр высоких медицинских технологий имени К. А. Раухфуса.


[Закрыть] медсестрой. А мама какой-то крутой дефектолог.

– Если его мать до сих пор не приехала, скорее всего, они уедут. – Мама – коротко посмотрела на Настю.

Это предположение развернулось в Настином сознании огромным черным цветком. Она отвернулась к окну и сморщилась, стараясь не заплакать.

– Не переживай, – подбодрила мама. – Сейчас можно общаться и на расстоянии. Если вы захотите, конечно.

– Захотим, – тихо ответила Настя.

– Ты уже совсем взрослый человек. – Насте показалось, что она сказала это с сожалением. – Если тебе будет плохо или грустно, надо все заканчивать и уходить.

– Ты так делала? – спросила она.

Профиль мамы красиво очерчивали фонари вдоль дороги.

– Нет, не приходилось, – призналась та. – Мы с папой поженились в девятнадцать.

«А сама советуешь», – уныло подумала Настя.

Они молча проехали несколько улиц. Мама заерзала. «Сейчас что-то выдаст», – догадалась Настя.

– Ты все знаешь о средствах контрацепции? – выдала мама.

– МАМА!!!

– ЧТО?!

– Ну блин!!! – возмутилась Настя и рассмеялась.

– Все-все, ладно, – примирительно сказала мама.

Они смеялись, пока мама не стала разворачиваться у какого-то парка.

– Давай походим? – предложила она.

Это оказался Муринский парк. Мама тревожно оглядывалась, но парк был хорошо освещен изогнутыми, тонкими, словно проволока, фонарями, гуляли собачники. Настя прямо физически почувствовала, что мамина тревога уходит, растворяется в холодном воздухе. Скверно, наверное, нервничать обо всем на свете.

Ночью Настя бродила по квартире и не могла найти спокойного места. Черный цветок отчаяния распускался, ронял лепестки, но на их месте вырастали новые, новые и новые.

Следующим утром Настя спросила у Максима о его маме.