Текст книги "Вечный слушатель"

Автор книги: Евгений Витковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

В золотоносной тишине

Я помню. Ты была прекрасна,

Ты все еще во мне.

Перед разлукой неизбежной

Лицо еще хоть раз яви!

Ты – словно ветерок прибрежный,

Ты – слезы о любви.

Непостижимая утрата,

Где сновиденье вторглось в явь.

Но все небывшее когда-то

На память мне оставь:

Любви не преступлю запрета,

Я знаю, мыслью ни одной

Но да не снидет час рассвета

К томленью тьмы ночной.

***

Системы, идеалы, мифы, сны...

Щербинки на поверхности волны

Здесь, под причалом, – как клочки бумаги,

Судьбой врученные тяжелой влаге;

Гляжу на них, гляжу со стороны

Глазами равнодушного бродяги.

Я нахожу в них радость и ответ

На множество болезненных сомнений,

И это я, за столько долгих лет

Обретший только тени, только тени,

Уставший от надежд, и от сует,

И даже от богов, которых нет!

ИЗ СБОРНИКА "35 СОНЕТОВ"

1

Ни взгляд, ни разговор, ни письмена

Нас передать не могут. Наша суть

Не может в книгу быть заключена.

Душа к душе найти не в силах путь.

Бессмысленно желанье: без конца

Пытаться о себе сплести рассказ.

Как прежде, связи лишены сердца,

И сущности души не видит глаз.

Меж душами не создадут моста

Ни колкость, ни софизм, ни каламбур,

Передавая мысль, солгут уста,

Рассудок слаб и косен чересчур.

Мы – сновиденья, зримые душой,

И непостижен сон души чужой.

2

Когда б не плотским оком обозреть

Живую долю прелести земной.

Я полагаю, блага жизни впредь

Предстанут только ширмой расписной.

Непреходящих форм в природе нет,

Непостижима Истина извне.

Возможно, мир – всего лишь странный бред,

Глазам закрытым явленный во сне.

Где жизни подтверждение? Нигде,

Все – лишь обманный сумрак бытия,

И ложь сравнения – в ее вреде

Сомнений нет. И ощущаю я

Лишь тело, что погрязло в маете,

И ненависть души к своей мечте.

9

Бездействие, возвышенный удел!

Бездействую, сгорая со стыда.

Сколь сильно бы трудиться ни хотел

Не приступаю к делу никогда.

Как лютый зверь, забравшийся в нору,

Бездействием томлюсь, оцепенев:

Впадаю в безысходную хандру

И на нее же низвергаю гнев.

Так путнику не выйти из песка,

Из ласковых, предательских зыбей:

Вотще за воздух держится рука,

Она слаба, а мысль еще слабей.

Иной судьбы не знаю искони:

Средь мертвых дел за днями длятся дни.

11

Людские души – те же корабли,

Скользящие по вспененным волнам.

Мы тем верней доходим до земли,

Чем больше тягот выпадает нам.

И если шторм в безумье одичал

Грохочет сердце, наполняя грудь.

Чем с каждым часом далее отчал,

Тем ближе порт, куда нацелен путь.

Мы пожинаем знание с лихвой,

Там, где лишь смерть маячила сперва.

Нам ведомо – за бездной штормовой

Встает небес далеких синева.

Черед за малым: чтоб от слов людских

Меняли путь громады волн морских.

14

Родясь в ночи, до утра гибнем мы,

Один лишь мрак успев познать вполне.

Откуда же у нас, питомцев тьмы,

Берется мысль о лучезарном дне?

Да, это звезд слепые огоньки

Наводят нас на чуть заметный след,

Сквозь маску ночи смотрят их зрачки,

Сказать не в силах, что такое свет.

Зачем такую крохотную весть

Во искушенье небо нам дало?

Зачем всегда должны мы предпочесть

Большому небу – то, что так мало?

Длиннеет ночь, рассудок наш дразня,

И в темноте смутнеет образ дня.

22

Моя душа – ег*птян череда,

Блюдущая неведомый устав.

Кто сделал эту роспись и когда,

Сработал склеп, поставил кенотаф?

Но что б ни значил этот ритуал,

Он, несомненно, вдвое старше тех,

Кто на Земле близ Господа стоял,

Кто в знанье видел величайший грех.

Я действо древнее хочу порой

Постичь сквозь вековую немоту

Но вижу лишь людей застывший строй

И смысла ни на миг не обрету.

И память столь же бесполезна мне,

Как лицезренье фрески на стене.

28

Шипит волна, в пути меняя цвет,

Чтоб пеной стать и на песке осесть.

Не может быть, чтоб это не был бред,

Но где-то есть же то, что все же есть!

Лазурь – и в глубине и в вышине,

Которую в душе боготворим,

Лишь странный образ, явленный извне:

Он невозможен, потому что зрим.

Хоть жаль почесть реальностью пустой

Весь этот яркий, грубо-вещный сон,

Я пью мечту – магический настой:

Пусть к истине меня приблизит он.

И отметаю, горечь затая,

Всеобщий сон людского бытия.

31

Я старше времени во много раз,

Взрослей во много раз, чем мир земной.

Я позабыл о родине сейчас,

Но родина по-прежнему со мной.

Как часто посреди земных забот

И суеты – случайно, на бегу

Передо мною образ предстает

Страны, которой вспомнить не могу.

Мечты ребячьей свет и тяжкий груз,

Его не отмету, покуда жив:

Все обретает струй летейских вкус,

И целый мир становится фальшив.

Надежды нет, меня объемлет мрак

Но что, как не надежда, мой маяк?

ПОСЛЕДНЕЕ КОЛДОВСТВО

"Истаяло магическое слово,

Развеяно могущество Богини.

Молитва снова прочтена и снова,

Чтоб кануть в пропасть ветреного гула.

Ответа нет ни в небе, ни в пучине,

Ко мне лишь ветер прилетает ныне.

В завороженном мире все устало.

Скудеют мощью древние заклятья,

А ведь когда-то чарой, наговором

Умела без усилья разбивать я

Природной формы косные оковы,

Я видела немало фей, которым

Повелевала голосом и взором,

И лес в восторге обновлял покровы.

Мой жезл, склонявший столько сил природы,

Был преисполнен истиною вящей,

Неведомою в нынешние годы,

Я круг черчу, его бессилье зная,

Мне только ветра слышен стон щемящий,

И вот луна восходит вновь над чащей

Но для меня враждебна глушь лесная.

Я не владею приворотным даром,

А некогда бывала чудной свитой

Окружена, доверясь тайным чарам;

Ко мне рукам уже не влечься юным;

Не служит солнце больше мне защитой,

Навек угасла власть волшбы забытой,

Свершавшейся в лесах при свете лунном.

Таинственным скипетродержцам ада,

Что спят в безблагодатности великой,

Теперь покорствовать уже не надо

Моим приказам грозным – как доселе.

Мой гимн оставлен звездною музыкой,

Мой звездный гнев стал только злобой дикой,

И бога нет в моем спокойном теле.

Таинственные духи темной бездны,

Любови алча, прежде ждали зова,

Но все мои заклятья бесполезны

Стал каждый ныне лишь безмолвной тенью,

Рабов презренных таинства ночного

Теперь, незваных, созерцаю снова

И к гибели готовлюсь, к искупленью.

Ты, солнце, мне лучей дарило злато,

Твоей, луна, я знала пламя страсти,

Лишаюсь я столь щедро мне когда-то

Распределенной вами благостыни:

Мертвеет мощь моей волшебной власти,

Лишь телу бытие дано отныне!

Но да не тщетной быть моей надежде:

Да обращусь я в статую живую!

Умрет лишь та, что днесь – не та, что прежде,

Последнему да совершиться чуду!

Избыв любовь и муку вековую,

Я в гибели такой восторжествую:

Не будучи ничем, я все же буду!"

ЭРОТ И ПСИХЕЯ

...Итак, ты видишь, брат мой, что истины, данные тебе в степени Новопосвященного и данные тебе в степени Младшего Ученика суть, хотя противоречивы, все та же истина.

Из ритуала при облачении степенью Мастера Входа в Ордене Храмовников в Португалии

В некой сказочной стране,

В древнем замке, в дивой чаще

Спит принцесса, – в тишине

Принца ждет в волшебном сне:

Только он поможет спящей.

Силы исчерпав почти,

Он войдет в глубины леса,

Чтоб, добро и зло в пути

Одолев, тропу найти

В тот чертог, где спит принцесса.

Сон принцессы – долгий плен,

Но в глуби его бездонной

Луч надежды сокровен.

Вкруг принцессы с древних стен

Виснет плющ темно-зеленый.

Благородным смельчаком

Принц идет, противясь бедам,

То в обход, то прямиком.

Он с принцессой незнаком.

И принцессе он неведом.

Все назначено Судьбой:

Ей – до срока спать в чертоге,

А ему – ценой любой

Победить, вступивши в бой,

Обрести конец дороге.

Пусть вокруг темным-темно,

Но, отринув страх вчерашний

И сомненья заодно,

Принц достигнет все равно

Тайного чертога в башне,

Для того, чтоб, не ропща,

Встать за тайною завесой

В полутьме, среди плюща,

И постигнуть, трепеща:

Он-то сам и был принцессой.

***

Мы – в этом мире превратном,

Где и живем и творим,

Тени, подобные пятнам.

Облики принадлежат нам

В мире, который незрим.

Грустная ложь камуфляжа

Мир, обступающий нас.

Так и живем мы, бродяжа

Маревом, дымкой миража

Средь ненавистных гримас.

Разве что с болью щемящей

Некто порой различит

В тени снующей, скользящей

Облик иной, настоящий,

Тот. что от взора сокрыт.

Зрящий пришел к переправе,

Зренье дающей уму,

Но не вернуться не вправе

К прежней, томительной яви,

Чуждой отныне ему.

Ныне тоске неизбывной

Он навсегда обречен,

Связанный с истиной дивной,

Но заточен в примитивной

Смуте пространств и времен.

ГОРИЗОНТ

О море, ты, что было прежде нас,

Ты бережно таишь от наших глаз

И заросли, и берега, и мели

Ниспала мгла, разверзлась даль в цвету,

И мореход по Южному Кресту

Уверенно следил дорогу к цели.

Едва приметный контур берегов

Всегда сперва и скуден и суров.

Но, море, лишь приблизиться позволишь

К земле – предстанут травы, и цветы,

И птицы драгоценной красоты

Там, где тянулась линия всего лишь.

Об этих тайных формах только сну

Дано мечту взлелеять не одну,

И только волей и надеждой надо

Искать на грани неба и воды

Ручьи, цветы, деревья и плоды.

Лобзанья Истины – твоя награда.

ПОРТУГАЛЬСКОЕ МОРЕ

О соленого моря седая волна,

От слезы Португалии он солона!

Слезы лить матерям суждено в три ручья

Ибо в море уходят навек сыновья,

И невестам уже не увидеть венца

Все затем, чтоб тебя покорить до конца!

А к чему? Жертвы только тогда хороши,

Если есть настоящая ширь у души.

Кто отринет скорбей сухопутных юдоль

Тот морскую познает, великую боль.

Ты искусно, о море, в коварной волшбе,

Но зато отражается небо в тебе!

ОСТРОВА СЧАСТЛИВЫХ

Что за голос вдали раздается,

Что за тайное волн волшебство?

Он звучит, он легко ускользает,

Лишь прислушайся – он исчезает,

Ибо мы услыхали его.

Лишь порой ненадолго, сквозь дрему,

Он становится внятен вполне.

Он прекрасней всех звуков на свете,

И надежде на счастье, как дети,

Улыбаемся мы в полусне.

Это сказочный Остров Счастливых

Путь к нему земнородным закрыт.

Чуть проснешься, попробуешь снова

Внять звучанью далекого зова

Молкнут голос. Лишь море шумит.

***

Жизнь моя, ты откуда идешь и куда?

Отчего мне мой путь столь неясен и таен?

Для чего я не ведаю цели труда?

Почему я влеченьям своим не хозяин?

Я размеренно двигаюсь – вверх или вниз,

И свое назначенье исполнить способен,

Но сознанье мое – неумелый эскиз:

Я подвластен ему, но ему не подобен.

Ничего не поняв ни внутри, ни вовне,

Не пытаюсь достичь понимания даже,

И не боль и не радость сопутствуют мне.

Я меняюсь душой, но изнанка все та же.

Кто же есмь я, о Господи, в этакой мгле?

Что постигну, мечась в утомительной смуте?

Для чего я куда-то иду по земле,

Оставаясь недвижимым в собственной сути?

Путь мой пуст и бесплоден, – так нужен ли он,

Если смысл от деяний моих отодвинут?

Для чего мне сознанье, которое – сон?

Для чего я в реальность жестокую кинут?

Да пребуду сознаньем и слеп я, и нем.

О иллюзии! Стану под вашей защитой

Пребывать в тишине, наслаждаться ничем

И дремать бестревожно, как берег забытый.

***

Рассудок мой – подземная река.

Куда струится он, да и откуда?

Не знаю... Ночью, словно из-под спуда

В нем возникает шум, – изглубока,

Из лона Тайны мысль спешит в дорогу

Так мнится мне... Не ведает никто

Путей на зачарованном плато

Мгновенья, устремившегося к Богу...

Как маяки в незнаемых просторах,

Печаль мою пронзают вспышки грез,

Они мерцают нехотя, вразброс,

И лишь волны не умолкает шорох...

И воскресают прежние года;

Былых иллюзий пересчет бесцелен,

Но, в памяти воспряв, бушует зелень,

И так божественно чиста вода,

Что родина былая поневоле

Мое переполняет существо,

И больно от желания того,

Как велико мое желанье боли.

Я слушаю... Сколь отзвуки близки

Моей душе в ее мечте туманной...

Струя реки навеки безымянной

Реальней, чем струя любой реки...

В какие сокровеннейшие думы

Она стремится будто со стыдом,

В каких пещерах стынет подо льдом,

Уходит от меня во мрак угрюмый?

О, где она?.. Приходит день, спеша,

И будоражит блеском, и тревожит.

Когда река закончит бег – быть может,

С ней навсегда окончится душа...

***

Отраден день, когда живешь

Дневным отрезком,

И свод небес вдвойне пригож

Лазурным блеском.

Но синева, явясь тебе,

Лишь боль умножит,

Коль место ей в твоей судьбе

Найтись не может.

Ах, если б зелень дальних гор,

Поля и реки

Вобрать и в сердце и во взор,

Вобрать навеки!

Но время обрывает нить

Как бы невольно.

Пытаться миг остановить

Смешно и больно.

Лишь созерцать, как хороши

Лазурь, дубрава

Кто не отдаст своей души

За это право?

***

Я грежу. Вряд ли это что-то значит.

Сплю, чувствуя. В полуночной тиши

Рассудок в мысли мысль упорно прячет,

И нет в душе души.

Я существую – это ложь, пожалуй.

Я пробуждаюсь – это тоже бред.

Ни страсти нет, ни власти самой малой,

Простейшей воли нет.

Обман, оплошность разума ночная,

Навязанное тьмою забытье.

Спи, о других сердцах не вспоминая,

Спи, сердце, ты ничье.

***

Важно ль, откуда приносят

Запах чуть слышный ветра,

Если ответа не просит

Сердце о смысле добра?

Зачаровав, убаюкав,

Музыка льется в тиши

Важно ль, что магия звуков

Гасит порывы души?

Кто я, чтоб с миром делиться

Тем, что несет забытье?

Если мелодия длится

Длится дыханье мое.

МАРИНА

Благо вам, благо! – безвольно

Я помаваю платком.

Счастливы будьте: вам больно.

С болями я не знаком.

Жизнь моя, повесть живая,

Но становлюсь сиротлив,

Словно сквозь сон прозревая,

Что оборвется прилив.

И, не спеша поначалу,

Словно пресытясь борьбой,

Хлынет навеки к причалу

Дней беспощадный прибой.

***

Здесь, в бесконечность морскую глядя, где свет и вода,

Где ничего не взыскую, где не влекусь никуда,

К смерти готовый заране, вверясь навек тишине,

Так и лежал бы в нирване, и отошел бы во сне.

Жизнь – это тень над рекою, что промелькнет ввечеру.

Так по пустому покою тихо идешь, по ковру.

Бредни любви суть отрава: станет реальностью бред.

Столь же бессмысленна слава, правды в религии нет.

Здесь, от блестящей пустыни прочь отойти не спеша,

Знаю: становится ныне меньше и меньше душа.

Грежу, не веруя в чудо, не обладав, отдаю

И, не родившись покуда, смерть принимаю свою.

Необычайна услада: бризом прохладным дышу,

И ничего мне не надо: бриза всего лишь прошу.

Это на счастье похоже, то, что дано мне теперь:

Мягко песчаное ложе, нет ни страстей, ни потерь.

Выбрав тишайшую участь, слушать, как плещет прибой,

Спать, не тревожась, не мучась и примирившись с судьбой,

В успокоенье отрадном, от изменивших вдали,

Бризом пронизан прохладным здесь, у предела земли.

***

Ветер нежен, и в кронах древесных

Без него зарождается дрожь.

Спит молчанье в пределах окрестных.

Даль, куда и зачем ты зовешь?

Я не знаю. По собственной воле

Меж собой и природою связь

Создаю, на зеленое поле

Как тяжелый мешок повалясь.

И душой – словно спинкой звериной,

Обращенной в простор голубой,

Ощущаю, как бриз над долиной

Бытие подменяет собой.

Взором медленным шарю без толку,

Нет ли в поле кого, на виду?

В стоге сена ищу я иголку

Дай-то Бог, ничего не найду.

***

Кто в дверь стучит мою,

В столь горькую годину

Постиг ли, как таю

Своей души кончину?

Он тайну ли постиг

Моей судьбы несчастной?

Как ночью каждый миг

Томлюсь тоской напрасной?

Что на устах – печать?

Что прозябаю сиро?

Зачем же в дверь стучать

До окончанья мира?

***

Старая песня в соседней таверне:

Скольким похожим внимал на веку.

Слушаю, в сумрак уставясь вечерний,

И без причины впадаю в тоску.

Пусть я не знал этой песенки старой,

Это не важно, не важно ничуть.

До крови ранено сердце гитарой,

Кончились слезы – а то бы всплакнуть.

Вызвана кем и явилась откуда

Эта печаль, не моя и ничья?

Всем на земле одинаково худо,

Прошлое – вечная боль бытия.

Жизнь завершается, скоро – в потемки.

Грустная песня, печальная весть.

Есть лишь мотив, незнакомый, негромкий.

Есть только то, что пока еще есть.

***

Сон безысходный коснулся чела

Тягостен, горек.

Слышу: гармоника вновь забрела

Прямо во дворик.

Вьется незримою нитью мотив,

Весел, несложен.

Разум, соломинку счастья схватив,

Странно встревожен.

Ритмику танца ловлю на лету

Смерть всем заботам!

Сердце, отдай же свою теплоту

Простеньким нотам!

Снова мотив сквозь окошко проник

Так же, как прежде.

Рвется душа – хоть на час, хоть на миг

К новой надежде.

Что же, исчезнуть и ей, отгорев,

Сумрак все ближе.

Вечной гармоники вечный напев,

Не уходи же!

Если б отдаться мечте, забытью

Мог навсегда я!

Губит гармоника душу мою,

Не сострадая.

СОВЕТ

То, что видишь во сне, окружи частоколом,

Сад устрой, оборудуй дорожки к жилью,

А затем, возле самых ворот, впереди,

Посади и цветы – пусть по краскам веселым

Опознают зеваки усадьбу твою.

Там, где зрителей нет, ничего не сади.

Делай клумбы у входа как можно богаче,

На парадный фасад не жалей красоты,

За порядком приглядывай ночью и днем.

Но на заднем дворе все да будет иначе:

Пусть покроют его полевые цветы

И простая трава разрастется на нем.

Защитись от реальности жизнью двойною,

Не давай покушаться на тайны твои,

Ни морщинкой не выдай на гордом челе,

Что душа твоя – сад за высокой стеною,

Но такой, где одни сорняки да репьи

И сухие былинки на скудной земле.

***

В резьбе и в золоте, кадило,

Дымя, качается устало.

Стараюсь, чтоб душа следила

За исполненьем ритуала.

Но – вижу взмах руки незримой,

Неслышимую песню внемлю,

В иных кадилах струи дыма

И чую сердцем, и приемлю.

Чем длится ритуал успешней,

Тем он причастней горней славе,

Где вечен ритуал нездешний.

Явь – только то, что выше яви.

Кадило движется; повисли

Дымки, напевы зазвучали,

Но здешний ритуал – лишь мысли

О том, нездешнем ритуале.

К подножью Божьего престола

Душа свершает путь безвестный...

И шахматные квадры пола

Суть мир земной и мир небесный.

ЭЛЕГИЯ ТЕНИ

Мельчает род, и опустела чаша

Веселья прежнего. Уже давно

Холодный ветер – ностальгия наша,

И ностальгия – все, что нам дано.

Грядущее минувшему на смену

Ползет с трудом. А в лабиринтах сна

Душа везде встречает только стену;

Проснешься – снова пред тобой стена.

Зачем душа в плену? Виной какою

Отягчены мы? Чей зловещий сглаз

Нам души полнит страхом и тоскою

В последний сей, столь бесполезный час?

Герои блещут в невозможной дали

Былого, – но забвенную страну

Не видно зренью веры и печали;

Кругом туман, мы клонимся ко сну.

Который грех былого столь жестоко

Бесплодьем искупить пора пришла?

Зачем столь беспощадна воля рока,

Столь сердцу безнадежно тяжела?

Как победить, сникая на излете

Какой войною и каким оружьем?

Для нашей скудной и заблудшей плоти

Ужели казнь горчайшую заслужим?

Прекрасная земля былых героев

Под знойным солнцем средь лазурной шири.

Что высоко сияло, удостоив

Всех милостей тебя, возможных в мире!

О, сколько красоты и славы прежней!

Надежды опьяняющая рьяность

Увы, чем выше взлет, тем неизбежней

История: паденье в безымянность.

О, сколько, сколько!.. Вопросишь невольно,

Где все, что было? В глубине Гадеса,

Во свете черном никому не больно,

Ничьи стенанья не имеют веса,

Кого, по воле темного владыки,

Отпустят в жизнь из царства древней тьмы,

Когда придем по следу Эвридики

Иль станет так, но обернемся мы?

Не порт, не море, не закон, не вера

Велеречивый, горестный застой

Царит один как мертвая химера

Над скорбной влагою, над немотой,

Народ без рода, стебель без опоры,

Предпочитающий не знать о том,

Что смерть спешит к нему, как поезд скорый,

И все в нутро свое вберет гуртом.

Сомнений и неверия стезя,

Ведущая во глубину сознанья,

Где никакою силою нельзя

Спастись от косной жажды нежеланья.

Сиротству подражая и вдовству,

Мы записать хотим рукой холодной

Тот сон смешной, что видим наяву,

Сон бесполезный, скучный и бесплодный.

Что станет со страной, среди народов

На Западе блиставшей, как маяк,

С когортой рыцарей и мореходов,

Вздымавших гордо португальский флаг?..

(О шепот! Вечер, ночь уже почти

Сдержи слова ненужной укоризны;

Спокойствием страданье сократи

В огромном сердце гибнущей отчизны.

О шепот! Мы неизлечимы. Ныне

Нас пробудить бы, мнится, только мог

Вихрь той земли, где посреди пустыни,

У бездны на краю, почиет Бог.

Молчишь? Не говоришь? Ужель полезней

В себе лелеять слишком горький опыт,

О родина! Как долго ты в болезни

И спать-то не умеешь. Жалкий шепот!)

О день, в тумане будущего скрытый:

Король воскресший твердою рукой

Спасет народ, и осенит защитой

Взаправду ль Бог назначил день такой?

День очищенья от греха и срама

Когда прийти назначено тебе,

Исполнить долг, разверзнуть двери храма,

Затмить глаза блистающей Судьбе?

Когда же, к Португалии взывая,

К душе-пустыне, дальний голос твой

Прошелестит, как благостная вайя

Над влагою оазиса живой?

Когда тоска, дойдя до крайней грани,

Увидит в час перед рассветом, как

Возникнут очертания в тумане,

Что ныне сердцу грезятся сквозь мрак?

Когда? Движенья нет. Меланхоличный

Черед часов: душа привыкла к яду

Ночной досады, вечной и обычной,

А день способен лишь продлить досаду.

Кто, родина, расправился с тобой,

Отравленною сделал и недужной,

Кто жалкой наделил тебя судьбой,

Прельщая пищей – сытной, но ненужной?

Кто вновь и вновь тебе внушает сны?

Кто вновь и вновь тебя могилой манит?

Твои ладони слишком холодны.

О, что с тобою, в жизнь влюбленной, станет?

Да, ты жива, да, длится бытие,

Но жизнь твоя – лишь сонные мгновенья...

Все существо облечено твое

Позорною хламидою забвенья.

Спи – навсегда. Знай, греза голубая

Хотя бы не спалит тебя дотла

Как сон безумный, что любовь любая

К тебе, о родина, – всегда мала.

Спи безмятежно, – я с тобой усну,

Волнениям подведены итоги;

Ты, у надежды не томясь в плену,

Не будешь знать ни жажды, ни тревоги.

Спи, и судьбы с тобой единой ради

Пребудут отпрыски твоей семьи

В таком же сне, и в нищенской отраде

Обнять стопы любимые твои.

Спи, родина, – никчемна и ничтожна,

А коль узришь во сне надежды свет,

Знай, все – не нужно, ибо невозможно,

И цели никакой в грядущем нет.

Спи, кончен вечер, наступает ночь,

Спи, – ненадежный мир смежает веки,

Предсмертным взором отсылая прочь

Все, с чем теперь прощается навеки.

Спи, ибо все кончается с тобой.

Ты вечной жизни жаждала во славе

Пред этой пустотою голубой

Быть вечным вымыслом? О, спи, ты вправе

Исчезнуть, не внимая ничему;

Для праздных душ в мечтаньях мало проку;

Вечерний час уводит нас во тьму

Навстречу ветру, холоду и року

Так, лику смерти противостоя,

Взглянув во мрак, что мир вечерний кроет,

Промолвил римский император: "Я

Был всем, однако быть – ничем не стоит".

Omnia fui, nohol expedit.

Император Север

АЛВАРО ДЕ КАМПОС

(Фернандо Пессоа)

КУРИЛЬЩИК ОПИУМА

Господину Марио де Са-Карнейро

Душа больна, – и пусть не столь жестоко

Хворать и выздоравливать в бреду,

Я погружаюсь в опий и бреду

Искать Восток к востоку от Востока.

Я много дней страдаю на борту

От боли головной и от горячки,

И сил, чтоб выносить мученья качки,

Должно быть, никогда не обрету.

Презрев устав космического круга,

По шрамам золотым свой путь продлив,

Я грежу, что в приливе есть отлив

И наслажденье – в ганглиях недуга...

Но механизм несчастия таков,

Что вал не совершает оборотов,

И я плыву меж смутных эшафотов

В саду, где все цветы – без черенков.

Вхожу, на произвол судьбы оставлен,

В сплетенный сердцем кружевной узор,

Мне чудится: в моей руке топор,

Которым был Предтеча обезглавлен.

Я, заточенный, сызнова плачу

За все, что прежде натворим предки.

Мои больные нервы – в тесной клетке,

Я в опий, словно в ямину, лечу.

На зов его, не говоря ни слова,

В прозрачные спускаюсь погреба,

И вот луна восходит, как Судьба,

И ночь алмазами искрится снова.

А наш корабль сегодня, как вчера,

Плетется по Суэцкому каналу,

И жизнь моя на нем течет помалу,

Тягучая, как камфара с утра.

Я зову дней растраченных не внемлю

И утомлен, меня берет тоска

Она во мне, как жесткая рука,

Что душит, но не даст упасть на землю.

Я в захолустье португальском жил

И познавал природу человечью,

Я с детства овладел английской речью

И упражняюсь в ней по мере сил.

Приятно было бы порой в "Меркюре"

Стихи свои увидеть иль рассказ

Мы все плывем, и я грущу подчас,

Что до сих пор не видел даже бури!

Тоскливо дни проходят на плаву,

Хотя порой со мной ведут беседы

Какие-то британцы, немцы, шведы

Я болен тем, что до сих пор живу.

И я смотрю уже как на причуду

На путь в Китай и прочие края:

Ведь есть один лишь способ бытия,

А мир и мал, и очень сер повсюду.

И только опий помогает мне

От жизни, – вязкой скуки и болезни;

Я в подсознаньи прячусь, в утлой бездне.

Как блекнет все, что не внутри, а вне!

Курю. Томлюсь. Чем далее к востоку

Тем ближе запад, и наоборот.

Коль скоро Индия во мне живет,

То в Индии реальной много ль проку?

Мне горько быть наследником в роду.

Видать, везенье увезли цыгане.

И перед смертью – ведаю заране!

На собственном замерзну холоду!

Я лгал, что делом инженерным занят,

По Лондонам и Дублинам спеша.

Старушка-нищенка – моя душа

За подаяньем Счастья руку тянет.

Корабль, не направляйся в Порт-Саид!

Плыви уж сразу к дальнему Китаю!

Я в смокинг-рум'е время коротаю,

Со мною – граф (болтун и сибарит).

Зазря к Востоку плавал я, похоже.

Печально, что ни сил, ни денег нет.

Я есмь сомнамбулический поэт

И монархист, но не католик все же.

Вот так и жить с людьми бы, в их числе,

И не вести бы счет любой банкноте!

Однако нынче я в конечном счете

Всего лишь пассажир на корабле.

Я неприметней всех людей на свете.

Скорей слугу заметишь вон того,

Как жердь, сухого, – посчитав его

Шотландским лэрдом (правда, на диете).

Нет дома у меня. Растрачен пыл.

Скабрезный тип, помощник капитана,

Видал, как я иду из ресторана

Со шведкою... и сплетню распустил.

Кому-нибудь я поломал бы кости

В один прекрасный днесь и повод дал

Для разговора бы, что вот, скандал...

Нет, выше сил молчать, кипя от злости.

Я целый день курю и что-то пью

Американское, тупея разом.

Что выпивка! Поддерживал бы разум

Похожую на розу жизнь мою!

Ложатся долгой чередою строки,

Талантик мой, как вижу, мне не впрок.

Вся жизнь моя – убогий хуторок,

Где дух изнемогает одинокий.

Британцы – хладнокровнейший народ.

Спокойнейший. Подобных в мире нету.

Для них судьба ясна: подбрось монету

И счастье к одному из них придет.

Но я – из той породы португальцев,

Что без работы, Индию открыв,

Остались. Правда, я покуда жив,

Но только смерть – удел таких страдальцев.

А, дьявол побери весь белый свет!

Наскучила и жизнь, и обстановка.

Мне мерзок стал Восток. Он – как циновка,

Скатать ее – всех красок нет как нет.

И снова опий. Бесконечно жуток

Долг проползти сквозь столько дней подряд,

А тех благонадежных, что едят

И спят в одно и то же время суток,

Побрал бы черт! Но вся моя беда

Расстройство нервов, безнадежно хворых.

Кто увезет меня в края, в которых

Я захочу остаться навсегда?

Увы! И сам томленья не отрину!

Мне стал бы нужен опий, но иной

Что в краткий миг покончил бы со мной

И в смерть меня вогнал бы, как в трясину!

О лихорадка! Это ль не она?

Нет, в самом деле, это лихорадка.

Жизнь длится от припадка до припадка,

Что ж, истина открылась – хоть одна.

Настала ночь. Рожок зовет на ужин.

Общественная жизнь – всего важней!

Блюди, блюди чередованье дней

Вот так-то! И хомут тебе не нужен!

Нет, вряд ли это все мне с рук сойдет.

Увы – не обойтись без револьвера,

И лишь тогда вернется в сердце вера

И, может быть, закончится разброд.

Кто взглянет на меня, сочтет банальной

Всю жизнь мою... Ах, мой наивный друг...

Ведь это мой монокль на все вокруг

Глядит с усмешкой неоригинальной.

Любое сердце сгинуло б давно,

Лишь встретившись с моим астральным мраком.

Сколь многим под таким же точно фраком

Мой вечный страх скрывать не суждено?

Еще хотя б настолько я снаружи

Изящно сложен был, как изнутри!

Скольжу в Мальстрем, – увы, держу пари,

Что я хочу скользить в него к тому же!

Я лишний человек, и в этом суть.

Пускай протерт рукав, засален лацкан,

Но ты, мечтой высокою заласкан,

С презреньем можешь на других взглянуть!

Мне хочется порой завыть от злобы,

Кусать и грызть свои же кулаки.

Да, это было б нормам вопреки

И зрителей почтенных развлекло бы.

Абсурд, на сказочный цветок похож

Той Индии, которой нет в помине

В морях Индийских, – мне зажегся ныне.

Спаси меня, Господь, иль уничтожь!

Лежать бы, ничего не замечая

Здесь, в кресле, – а конец для всех един.

Я по призванью – истый мандарин,

Но нет циновки, полога и чая.

Ах, как бы очутиться я хотел

В гробу, в могиле, под земным покровом.

Жизнь провоняла табаком лавровым.

Куренье – мой позор и мой удел.

Избавь меня, о Боже, от обузы

Всей тьмы, скопившейся во мне, внутри!

Достаточно комедий! Отвори

Моей душе спасительные шлюзы!

Суэцкий канал,

с борта парохода

БАРРОУ-ИН-ФЕРНБСС

I

Я жалок, я ничтожен и смешон,

Безмерно чужд и целям и заветам

Как все: один их начисто лишен,

Другой, быть может, ищет их – да где там!

Пускай влекусь к добру – по всем приметам

Дурной дороги выбор предрешен.

Плетусь, как призрак, – наг, опустошен

И ослеплен потусторонним светом.

Все то, во что я верю, – чистый вздор,

Приемлю скромно жизнь мою простую

Пишу стихи, вступаю в разговор.

Оправдываться? Боже сохрани!

Менять натуру? Все одно впустую.

– Довольно, сердце: хватит болтовни!

II

Теурги, духи, символы наук...

Слова, слова – пустые оболочки.

А я сижу на пристани, на бочке,

И вижу только то, что есть вокруг.

Все понимать – нелегкая задача.

А пусть и так. Что, впрочем, за нужда?

Грязна и холодна в реке вода.

Вот так живу я, очень мало знача.

О мир подлунный, узел суеты!

Какое же терпение благое

В руках того, кем расплетаем ты?

И предстает пред нами все как есть.

Во что играть? В любовь, во что другое?

Что до меня – я с бочки должен слезть.

III

Струись и к морю увлекай, река,

В душе моей скопившуюся скуку!

Какое "увлекай"!.. На боль, на муку

Тебе, река, плевать наверняка.

Вслед за ослом трушу вдоль большака.

Никак не хочет жизнь постичь науку:

Названья не давать пустому звуку

И на мираж не вешать ярлыка!

Гостеприимный Фернесс! На три дня

Наедине с тобой, как в тесной клетке,

Свели дела проклятые меня.

Уеду, – гость презрительный и редкий

(Струись и ты, привычек не сменя),

Стряхнув на воду пепел сигаретки.

IV

Расчет перепроверив десять раз,

Я сдал его. Теперь все ясно, просто.

Моя душа – подобие помоста,

Где выставлена муха напоказ.

Я завершил детальнейший анализ,

Определяя, где и чья вина.

Практическим советам – грош цена,

Теории, увы, не оправдались.

Зачем доклад, совет иль образец

Тому, чей мозг сломался, как зубец

У эмигранта в старенькой расческе?

И надписать пора, сомненья нет,

Тяжелый запечатанный пакет,

В котором – я и все мои наброски.

V

О Португалия, как много дней

Я вне тебя! А сердце к дому тянет:

Пока в разлуке мы, оно не станет

Ни тише, ни спокойней, ни сильней.

Все истеричней разум, все больней,

О, как его родимый берег манит!

А хитрый Фернесс лишь порою глянет

В глаза мне – и спешит среди камней.

Не слишком ли спешит? Пожалуй, да.

А, черта ли в самокопанье злобном?

Довольно метафизики, стыда,

Межвременья и лжи – со всем подобным

Покончим, удаляясь на покой.

Ах, если б стать причалом иль рекой!

КОЭЛЬО ПАШЕКО

(Фернандо Пессоа)