Текст книги "Десятый самозванец"

Автор книги: Евгений Шалашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Пан москаль, спасите Гадею!

От неожиданности Тимоха чуть не потерял дар речи. Такого перехода от удовольствия к просьбе он не ожидал.

– К-какую Гадею? – пробормотал парень, еще не очень-то хорошо понимая, чего от него хотят.

– Спаси его, – зашептала девка. – Спасешь? – требовательно спросила она.

– Ну давай хоть закончим вначале, а потом и поговорим, – восстанавливая дыхание, пробормотал Тимофей. – Ну нельзя же так – с ходу да в лоб!

– Спаси, – продолжала стенать Витуся.

Витуся, обмякнув, глядела в потолок. Потом, мешая польские и русские слова, принялась рассказывать:

– Мы с Гадеей в одном селе росли. Его дом да моя хата рядом стояли. И поля родительские рядом были. Из-за этих полей родители наши (до них – их родители) постоянно бранились да дрались. То один, то другой межу перепахивал. Уж чего только и не делали – и детишек на меже пороли, чтобы помнили, и колья вбивали, а все едино – год-другой тихо, а потом ругань и драки. А дядька Гадеи, дак тот совсем моего деда убил. Правда, мой-то батько за это того дядьку тоже прибил. Ну а потом решили – чтобы дальше-то не спорить, надо выдать меня замуж за Гадея. Только молод он еще был. Решили годика два подождать, чтобы он в силу вошел. А я-то сначала только и смеялась: ну, хорош женишок – от горшка два вершка да моложе меня. Ему-то двенадцать было, а мне – шестнадцать. Я-то уже в самый сок вошла и даже уже и с парнем спозналась. А он – сопляк сопляком. Ну а Гадея хоть и маленький, а все ходит за мной следом да караулит, чтобы я ни с кем не встречалась. Чтобы, значит, девичью честь берегла! Сказал как-то мне, как большой: «Смотри, мол, Витка, что до меня было – прощаю! Но теперь я твой жених. Так что ты для меня, словно девка неголубленная, потому ни с кем чтобы ни-ни!» Я-то только и посмеялась да к ухажеру-то к своему и пошла. А он, мелкий, как узнал-то? Прибежал да на парня драться кинулся. Тот, понятное дело, побил его крепко, но со мной больше дела не хотел иметь. «Зачем по пустяшному делу себе врагов наживать? Ну, не убивать же парня, что из-за невесты старается?» Я уж так озлилась на Гадею, что решила: ни в жизнь за него не пойду! Ну а коли и пойду, так вначале со всеми парнями местными спознаюсь! А он караулил меня всюду. Следом ходил. Да и парни, даром что маленький, – бояться его стали. Вот, мол, дурной какой! Я-то позлилась-позлилась да и подумала: «А может, хоть и маленький, зато любить меня будет!» А он, – усмехнулась девка, – даром что маленький, да привел меня как-то на нашу межу – давай, мол, посмотрим, за что деды-прадеды дрались, – да той же меже меня и завалил. Я вначале-то даже и не сопротивлялась – смеялась только: ну, думаю, чего ж он своей «женилкой»-то сделает? А он такое сделал!

Витуся мечтательно улыбнулась, закрыла глаза и принялась поглаживать Тимоху, отчего тот опять загорелся желанием. Но девка, оставив ласки, продолжила:

– Так он такое сделал, что мне ни до его, ни после лучше уж и не было! Все думаю – можно и не ждать, чтобы он в возраст-то вошел. Пошла я к батьке, чтобы свадьбу быстрее справить, а там холопы пана Мехловского сидят. Вот, говорят, недоимки у батьки: либо землю его заберем, либо – дочку в холопки. Батька подумал да меня в холопки и отдал. Ну а как было не отдать? У него, кроме меня, еще две девки да малец… А в холопках-то пан Стась меня первым взял да озлился очень, что не девкой я оказалась. Приказал меня в комнатные девки отдать – белье стелить, посуду ночную выносить да гостей ублажать.

– А Гадея? – спросил Тимофей, осторожно поглаживая Витусю по спине, чтобы не спугнуть раньше времени.

– Гадея, – горько усмехнулась девушка, – к пану пришел да потребовал, чтобы тот ему невесту вернул. А пан Стась посмеялся да велел ему плетей всыпать с десяток. А Гадея, когда плетей ему всыпали, на пана кинулся. Ну, после этого его уже пороли так, что мясо от костей отставать стало, а потом на задний двор кинули, чтобы подыхал как собака. Не знаю, как же он и выжил-то после такого!

– Силен парень! – с уважением сказал Акундинов, невероятными усилиями сдерживая свое желание, понимая, что сейчас лучше к девке не лезть. Но и терпеть – невмоготу…

– Потом отлежался он где-то да на Сечь ушел к запорожцам. Год назад люди его в отряде Горунки видели. А когда пан Станислав в Краков уезжал вместе со шляхтой, то и сам Гадея сюда приходил. Слуги-то испугались – думали, он их убивать будет. А пану Мехловскому о том ничего не сказали, боялись.

– И что тут твой жених делал? – поинтересовался Тимофей.

– То самое делал, что и ты! – гордо сказала полячка.

– Да неужели? – притворно спросил Акундинов, почувствовав, что уже не в силах сдерживать себя. Как это уже бывало, его разжигали такие воспоминания. – Только как же мне его спасти? – пробормотал Тимофей. Потом зашептал жарко на ухо, поворачивая девку к себе: – Ты бы подсказала, что ли…

– Подожди, пан, – попыталась отпихнуть его Витуся, но не смогла…

– Ну и как мне его спасать? – повторил Тимофей спустя какое-то время. – Идти в темницу, двери и окна ломать? Так ведь не справлюсь. А с паном Станиславом поговорить – так будет ли он меня слушать?

– Не знаю, пан, – принялась рыдать девка. – Только у меня на вас вся надежда! Меня больше никто и слушать-то не будет. Попросите пана Мехловского! Ведь пан – он Гадея либо на кол посадит, либо шкуру живьем спустит. А на колу-то, бывало, до трех дней умереть не могли да с кожей-то содранной жили долгонько.

– А коли хозяйку попросить? – предложил Тимофей.

– Хозяйку… – усмехнулась девушка. – Да пани Тереза еще хуже пана будет. Пан-то, он сгоряча накричит, может и зарубить, да казнить приказать. А пани… Она любит смотреть, как хлопов порют. Горничные говорят, что для пани Терезы – это все равно, что с мужиком побыть. Помоги, пан, Гадею. Ведь ему же только четырнадцать лет всего и есть… – опять принялась рыдать девка.

– Попробую, – неуверенно пообещал Тимофей, обдумывая возможный разговор с паном Мехловским. Ну, попробовать-то можно, только… Только стоит ли ссориться с покровителем из-за постельной девки?

Утром, после завтрака во дворе вершился суд. Пан Станислав сидел в простом деревянном кресле. Рядом, на низком, зато не в пример удобном, – пани Тереза. За спиной у пана стояли ксендз и доверенные шляхтичи. Прочие, вместе с холопами и егерями, охраняли пленников. Акундинову показали место по правую руку от пана. Он даже и не знал – оказан ли ему почет или – нет. Костка «Конюшевский», кто мог бы разъяснить, до сих пор «дегустировал» вина.

На замковой площади стояли вчерашние пленники. Их было немного – человек двадцать. Баб и детей среди них не было видно. Возможно, что «волки» были отделены от «агнцев» еще в подвале. Вокруг толпились селяне. Опять-таки не было привычного для русского человека плача и проклятий, которые, как известно, сопровождают казни. Как ни крути, среди тех, кто был приговорен к казни, были и родственники крестьян, и те, кто грабил. Былины про благородных разбойников, грабящих богатых и помогающих бедным, не стоят и выеденного яйца. А вот ограбить сотню старушек, получив с каждой жертвы по рублю, хоть и дольше, но куда надежнее и безопасней, чем ограбить купца, получив все ту же сотню.

Пан Мехловский, встав со своего кресла, прошелся вдоль строя пленных, всматриваясь в лицо каждого.

– Этот, этот… – тыкал пан рукояткой плети в грудь некоторых из них. Когда же набралось шестеро, приказал: – Этих за шею…

Тотчас же к выбранным подбежали слуги, выхватили их из строя и потащили. На виселицу, словно мартышка, забрался холоп, который принялся развешивать шесть свежих веревок с петлями на концах. Так же быстро и споро под перекладинами были установлены две скамьи. Приговоренные к повешению без криков, сопротивления и понуканий входили на скамьи и позволяли накинуть на шею петлю. Ксендз, покинув свое место в свите, прочитал «Angelus», ^[49]а потом деловито обошел мужиков, быстренько принимая исповеди и кратко, по-латыни отпуская каждому грехи, и разрешил поцеловать напоследок распятие.

Когда последний получил индульгенцию, пан кивнул, и двое холопов выбили скамейки из-под ног осужденных…

Акундинов, украдкой посмотрев на пани Терезу, обомлел… Женщина сидела, подавшись вперед, и с наслаждением вдыхала в себя воздух, идущий от виселицы. А дух был еще тот… Известно, что у повешенного открываются все отверстия. Пани же просто млела от запаха, приложив к щекам ладони. Ее и без того тонкие черты утончились еще больше, а маленький острый носик стал еще острее.

«Ведьма!» – решил про себя Тимофей, украдкой осеняя себя крестным знамением.

– Этот, этот, – опять выбирал пан Мехловский, обходя поредевший строй. – В плети! По сто ударов каждому!

Бывших разбойников, числом восемь, привязали к коновязи и сорвали верхнюю одежду, оставив только рубахи. К каждому встали по два холопа, которые сами и считали удары. Стало быть, каждый из них должен был нанести по пятьдесят ударов. После первых пяти рубашки были порваны, а после десятка – выступила кровь. Примерно на двадцать пятом ударе, когда ошметки кожи и окровавленного мяса полетели по сторонам, палачи были вынуждены остановиться. Пан Станислав не препятствовал, понимая, что уставшим рукам нужно отдохнуть. Тимофей же осторожно скосил глаз на пани Терезу. Он стоял справа, поэтому, в отличие от других, стоявших сзади и увлеченно смотревших на порку, мог кое-что увидеть: женщина, прикрывшись накидкой, гладила у себя между ног. Кажется, ее очень раздражало то, что длинная и неудобная юбка мешает запустить руку прямо к телу. «Ведьма! – опять решил Тимофей, а потом неожиданно для себя подумал: – Помочь ей, что ли?» Понятно, что «помочь» бабе, хоть она и знатная пани, он не решился…

После сотого удара, когда спина каждого из истязуемых превратилась в кровавую кашу, их отвязали и оттащили в сторону, чтобы не мешали. Кажется, двое уже не дышали…

– Ну а с вами что сделать? – то ли спросил, то ли подумал вслух пан Стась, глядя на оставшихся в живых. – Не то в масле сварить, не то шкуру содрать… С кого и начать-то, не знаю…

Теперь во дворе осталось только шестеро. Мужики как мужики. Замени им высокие меховые шапки на войлочные колпаки, кожаные постолы на лапти, а сермяги – на армяки (хотя эти-то можно и не менять – похожи!) да вместо вислых усов и бритого (ну, сейчас-то щетинистого) рыла приделай бороды – так будут самые обычные мужики хоть из-под Вологды, хоть из-под Рязани.

Среди них Акундинов знал только самого Горунку. Но не трудно было догадаться, что самый молодой и был Гадеей – неудачливый жених Витуси.

– Пан Мехловский! – окликнул Тимофей, которому в голову пришла одна мысль. – Саблю-то вы мне подарили, да вот я ж ее до сих пор не обновил… Может, разрешите? – кивнул Акундинов на пленников.

По толпе шляхты протек подозрительный шумок. Да и сам пан Станислав презрительно принялся крутить ус. Приказать повесить или на кол посадить – это одно. А вот кровавить саблю о быдло? Хотя чего же взять с москаля, не имевшего представления об истинном благородстве?

Только пани Тереза, обмякшая и разнежившаяся, казалось, не обратила внимания на начинавшуюся сцену. Но нет, торопливо переведя дух, «ведьма» заинтересованно принялась наблюдать…

– Так нет же, драться мы на равных будем, – торопливо поправился Тимофей. – Пусть холоп тоже саблю возьмет. Ну а то, что неблагородный он, так мне и начхать.

Пан Станислав задумался. Обвел глазами связанных разбойников, шляхту, слегка задержал взгляд на супруге. Та, вглядываясь в мужа, едва заметно кивнула…

– Что же, пан Каразейский, – впервые проговорил магнат «фамилию» прилюдно. – Берите любого, кроме Горунки. Для его задницы гайдуки уже кол вырубили да вытесали. Так что не обессудьте…

Тимофей поклонился пану в пояс, по-русски, а сам пошел к пленным.

– Что, голота сиволапая, – весело сказал он. – Кто со мной сразиться не побоится? Я бы, конечно, тебя выбрал, – кивнул он на Горунку, – да пан не разрешает. Н-ну? – с нажимом спросил он, а потом, едва шевеля губами, произнес: – Витуся…

Из куцего строя выскочил тот, кого Акундинов принял за Гадея. Стало быть, точно он. Парубок, злобно вращая глазами, прямо-таки вызверился на Тимоху, отчего тому стало не по себе. Понятно, почему в двенадцать лет с ним не хотели драться взрослые парни.

– Ишь ты, волчонок, а злобы-то, злобы, – громко сказал Тимофей, оборачиваясь к публике, а потом, подойдя вплотную к Гадее, чуть слышно сказал: – Спасти не смогу. Но легкую смерть примешь. Витуся тебя любит и просит ждать ее… там…

От последних слов лицо у парня потеплело. Он с благодарностью и с какой-то невыносимой тоской посмотрел на Тимофея и так же тихо спросил:

– Не брешешь, пан?

Акундинов, не рискуя больше говорить, лишь осторожно кивнул и осенил себя крестом, отчего Гадея заулыбался так ясно, что показал, кем же он был на самом деле, – не злым разбойником, а обычным четырнадцатилетним мальчишкой.

К ним подошел ксендз. На Тимофея он только посмотрел, скривив в брезгливой усмешке тонкие губы, повернулся к Гадее. Мальчишка истово поцеловал крест, а потом принялся рассказывать о своих прегрешениях. Их было много, и, поймав скучающе-нетерпеливый взгляд пана Мехловского, святой отец не стал принимать полную исповедь юного грешника, ограничившись кивком и сакральным «Absolvo te». ^[50]

К парню подбежал один из слуг, разрезал веревки и сунул в руку саблю, которую тот тут же выронил. Затекшие от веревок руки не удержали клинок. Зрители насторожились и притихли, ожидая, будет ли москаль рубить? По законам поединка право такое он имел. Никого не волнует, отчего поединщик-дуэлянт не сумел удержать оружие. Но Акундинов, которому и самому ужасно хотелось рубануть парня крест-накрест, чтобы не рисковать, сдержался, понимая, что сейчас нужно блюсти приличия.

Гадея судорожно растирал вздувшиеся и посиневшие запястья, возвращая чувствительность затекшим конечностям. Наконец взял саблю.

«Ну вот, нашел на свою жопу приключений!» – невесело подумал Тимофей, вскидывая клинок на всю длину руки. Сабли встретились не с благородным звоном, а с противным скрежетом, с каким камень скребет по стеклу или когда клещи лекаря ломают здоровый зуб…

Толпа крестьян, собравшихся во дворе, продолжала угрюмо молчать. Может, они и хотели бы подбодрить кого-нибудь из противников, но боялись. А может, им было все равно. Разбойники, которым было нечего терять, дружно заорали, советуя Гадее отрубить москалю башку или всунуть саблю… Шляхтичи лишь снисходительно переговаривались, лениво споря, кто победит. В сущности, им тоже плевать – зарубит ли разбойник москаля, москаль ли зарежет разбойника. Какой-то Иоанн Каразейский – им не сват и не брат, а так, едва ли не побродяжка. Убьют, так и ладно. А мальчишка-разбойник все равно никуда не денется. Не так, дак этак все равно умрет.

Акундинов принимал удары, стараясь беречь острие. Почему-то не хотелось, чтобы там остались зазубрины или щербины. Доберегся… Сабля Гадеи, скользнув вдоль его клинка, задела щеку. И пускай это была всего лишь царапина, но Тимофей разозлился: «Ведь предлагал же пащенку, как человеку, умереть легко, а он, бычий сын, ерепенится!» Кажется, Гадея не понял, что должен был позволить себя зарубить, поэтому дрался всерьез. Ну ладно. Силенок у парня много, но драться на саблях крестьянский сын умел не в пример хуже, чем стрелецкий. Все-таки это не пан Мехловский. А главное, скорость у него была пониже. Будь у Гадеи в руках топор или оглобля, то Тимофея можно бы считать мертвецом. Убил бы, как курю… Парировав удар, которым жених Витуси пытался перерубить его шею, Акундинов, скользнув по клинку противника, как можно сильнее ударил эфесом по руке Гадеи, откидывая его саблю подальше. Воспользовавшись замешательством мальчишки, вонзил (скорее, даже воткнул) острие своего клинка в живот парню…

Гадея в горячке схватки вначале даже не заметил удара, занес было руку в замахе и ринулся вперед, но это не помогло. Тимофей втыкал клинок до тех пор, пока не уперся эфесом в живот Гадеи.

Мальчишка, словно ударившись о невидимую стенку, выронил саблю, замер и стал сползать на булыжную мостовую. Акундинов потащил клинок на себя, ворочая его в ране так, что из парня полезли внутренности…

Тимофей, стараясь не смотреть на умирающего, наклонил голову, не слыша приветственных криков шляхты и разочарованного вздоха разбойников. Не то чтобы они жалели товарища (чего жалеть-то, коли самим умирать?), но все же…

– Хорошо, пан Иоанн, – одобрительно похлопал по плечу пан Мехловский.

– Молодец! – приобнял его довольный Юзеф.

– ??? – воззрился на него Тимофей.

– Я на вас пять талеров ставил, пан Каразейский, – объяснил довольный шляхтич, позванивая монетами в кармане.

– Ясно, – сказал Тимофей, отирая рукавом пот со лба и раздумывая, чем бы теперь вытереть саблю. Так ничего и не придумал, решив, что почистит клинок, как только доберется до собственных покоев.

– Панове, прошу к обеду! – зычно крикнул хозяин. – Мужики, по домам! Разбойников – в подвал! – распорядился пан Станислав. – Развяжите да покормите. Пусть до завтра отдыхают.

Оставшиеся в живых бандиты радостно загомонили. Все ж таки им дарованы еще целый вечер и целая ночь жизни. А это, как ни крути, немало. Ну а завтра… Зато сегодня живы.

Пан Мехловский подошел к креслу супруги и с нежностью взял в свои руки тонкую руку жены:

– Коханая моя, не замерзла?

Пани Тереза полулежала в кресле в совершенном изнеможении и дышала так глубоко, как будто только что перетрахалась с ротой рейтар, причем неизвестно еще, кто кого поимел – то ли они ее, то ли она их. Кажется, она даже не сразу заметила собственного мужа. Однако, мгновенно переключившись, она с ответной лаской в голосе сказала ему что-то по-французски.

Тимофей, украдкой посматривавший на нежных супругов, воркующих о чем-то на незнакомом ему языке, только диву дался. Пан Стась то ли не замечал, то ли не хотел замечать, что его жена получала плотское наслаждение от вида чужих мучений. А может, ему это нравится? «Ну да, наше дело – телячье!» – философски заключил Акундинов, мысли которого приняли более прозаичный оборот, – он вспомнил, что жутко хочет есть. А что удивительного? Дело-то уже шло к вечеру, так что не об обеде бы нужно думать, а об ужине. Пока вешали, пока пороли, да потом сражаться пришлось. А в бою, как известно, сил расходуется больше.

Возвращаясь в пиршественную залу вместе с Юзефом, Тимофей поискал глазами старого друга. Видимо, Конюхов продолжал пьянствовать. «Сдохнет ведь, – подумал Тимоха. – Сгорит от пьянства-то беспробудного. А может – ну и черт с ним?» Но, здраво размыслив, решил, что Костка еще может понадобиться. Решил, что если к завтрашнему утру тот не выйдет к столу, то поступит так, как советовал кто-то из шляхтичей, – вытащить пьяницу во двор, облить хорошенько холодной водой да и оставить его там… Ну а коли не поможет, то приказать дворне выпороть мужика. «Только разрешит ли пан ковер портить?» – призадумался Акундинов, памятуя, что для поляков «пан Конюшевский» есть шляхтич, коего наказывать следует с соблюдением всех тонкостей, присущих для достойного обхождения с представителями благородного сословия. Ну, это то же самое, как в Европе казнить дворянина можно только путем отрубления головы, а вешать потомственного горожанина следует лишь на шелковой веревке. Особой-то разницы нет, а тонкости есть. На Руси-матушке, коли государь прикажет, то хоть князя, хоть боярина в землю забьют по уши, а бить будут по всем местам, не считаясь с благородством или неблагородством этих мест… Опять-таки не так, как в Европах, где ударить благородного можно лишь по голове.

Во время пиршества, который проходил в том же составе и с таким же размахом, Тимофей налегал и на еду, и на питье. С питьем, кажется, слегка переусердствовал. Ну, не до такой степени, чтобы упасть под стол, устроившись между собак пана Мехловского (это, кстати, не возбранялось, да и сено там было подстелено), или быть доставленным в собственную опочивальню под руки. Но все-таки пока дошел до комнаты, то обнаружил, что коридор чересчур длинный и скользкий, а разные украшения вроде старинных доспехов да факелов то попадаются под руки, то цепляются за ноги… Еще вот каменный пол – так он то и дело бросался прямо в лицо. Ну, строят же эти поляки! К счастью, вслед за Акундиновым незамеченными двигались двое гайдуков, привычных ко всему, которые ставили на место упавшие статуи и успевали поднимать горящие факелы. Иной раз они умудрялись забежать вперед, чтобы помочь пану избежать встречи с особо неприятным препятствием – остро заточенной алебардой или старинным немецким моргенштерном, захваченным предками пана Мехловского где-нибудь под Каунасом или Грюнвальдом…

До опочивальни удалось добрести (или доползти?). Иначе как бы ему удалось проснуться в собственной постели? А разбудило Тимоху естественное утреннее желание… Слегка поворочавшись, стал ждать пробуждения девки, что привычно занимала место рядом. Только раньше она вскакивала, едва только он начинал просыпаться, а тут… Тимофей осторожно потрогал рукой Витусю и обмер… Тело девушки было холодным, как лед! Забыв обо всех своих желаниях, Акундинов подскочил на постели и завопил, как ошпаренный…

Вбежал гайдук. Акундинов, показав на кровать, еле вымолвил:

– Тут… Лекаря…

Гайдук, подойдя к кровати, легонько потряс тело девушки, а потом сказал:

– Не нужен лекарь-то. Мертва она, пан!

– Мертва?

– Точно так, – подтвердил гайдук. – Вон в груди нож торчит. Нужно пану Юзефу доложить, – сообщил он.

– Что же, ступай, – кивнул Акундинов, вглядываясь в мертвое лицо девушки.

Витуся была одета лишь в ночную рубаху, окровавленную спереди. Под левой грудью девушки торчала грубая костяная рукоятка ножа.

Закрывая лицо девушки простыней, Акундинов вспомнил, что, когда он ложился, в постели никого не было. Вроде бы он еще звал Витусю, пытаясь объяснить, что спасти ее жениха от смерти не было никакой возможности, посему он и подарил Гадее легкую смерть…

В комнату вошел Юзеф в сопровождении двух шляхтичей.

– Ну, что тут случилось? Где девка убитая? – недовольно спросил управляющий, подходя к постели. Откинув простыню и оглядев тело, сказал:

– Придется, пан Иоанн, под стражу вас поместить.

– Почему под стражу? – не понял Тимофей.

– Ну а куда же? – ответно удивился Юзеф. – Пан Станислав решит, что с вами делать.

– Юзеф, да ты чего? – обалдел Тимоха. – Никого я не убивал…

– Ну, пан Каразейский, а кто же тогда убил? – спокойно, как о само собой разумеющемся, сказал Юзеф. – Девка была к вам приставлена. И найдена она в вашей постели. Кто же тогда?

– Ну, Юзеф! – не нашел слов от возмущения Акундинов. – Так хотя бы сыск нужно провести…

– Да не переживайте вы так, пан Иоанн, – подмигнул ему Юзеф. – Ну, подумаешь, холопка. У пана Станислава девок много. Посидите под арестом, пану покаетесь, а он вас и простит. Ну, может, прикажет десять плетей дать, чтобы вы без спросу панское добро не портили. А так… Одной девкой больше, одной меньше. Да и в постели-то она была так себе, – скривился Юзеф.

Ошарашенный Тимофей натянул на ноги сапоги (а одеваться и не надо было, потому как спал одетым), покорно поднял саблю и отдал ее Юзефу, а потом так же покорно пошел за одним из шляхтичей.

Коридор оказался длиннее, чем представлял себе Акундинов. И если в центральной части, где были жилые комнаты, он был освещен слабым утренним светом, падающим из узких окошек, то дальше было темно. Проводник первым делом взял из кольца на стене горящий факел, а потом зажег от него второй и подал его новоявленному арестанту.

Замковый подвал был огромен. Факелы не могли осветить и его сотую часть. Какие-то клетушки, закутки, погреба. А в самом центре торчал колодезный журавль. Не иначе, в подвале хранилось все, что надобно на случай осады… Но как оказалось, что под подвалом есть и еще один подвал, где была домашняя тюрьма пана Мехловского.

– Вот, пан Каразейский, – осветил проводник новые покои гостя. – Тут у нас только шляхтичи сидят. Располагайтесь… – то ли в шутку, то ли всерьез предложил он и ушел, заперев за собой дверь.

Акундинов принялся «располагаться». Что же, в каморе было сравнительно чисто. Только вот пованивало от ямы в углу. Ну, не прикажете ли арестантам ночной горшок подавать? А что до Тимохи, то он даже и порадовался, узрев хоть что-то знакомое…

Стоял еще и грубый топчан, прикрытый соломенным матрацем. В изголовье – деревянное полено, закутанное в старую шубу. Хошь укрывайся ею, хошь под голову стели, если нужна подушка помягче. Был тут и маленький козлоногий стол с кувшином воды и глиняной кружкой. Ну а самое ценное – на стене торчал факел, отбрасывающий неровный свет, а на полу лежали еще и запасные. Без света было бы совсем страшно.

Устроившись на ложе, Тимофей захотел есть – то ли от переживаний, то ли просто потому, что покормить его никто не удосужился. Попытался поспать, но не получилось. Он раз за разом перебирал все события, происшедшие за вчерашний вечер. То, что он не убивал девку, Тимофей даже не сомневался. Во-первых, каким бы он ни был пьяным, но такого бы ни за что не забыл. А во-вторых, вспоминая, как и в каком виде он добирался вчера до постели, то убить не сумел бы не только девку, но и комара. В-третьих, а зачем ему было вообще убивать Витусю? Одна надежда, что пан Мехловский, которому непременно должны доложить о случившемся, решит так же. «А если нет? – холодея, подумал Тимофей. – И сидеть-то мне тут до скончания века…»

В каморе было не понять – день ли еще сейчас или уже вечер. Акундинов успел передумать самые разные думы, посочинять вирши, которые он тут же и забывал, а брюхо все бурчало. Но наконец за дверью раздались шаги. Тимофей обрадовался было, что пришли за ним, но оказалось, что явился слуга – парень с увесистой корзиной.

– Вот, пан, велено вас с господского стола кормить, – сказал холоп, выставляя на стол снедь: глубокую миску с крышкой, жареную куру, яйца и большие куски хлеба.

– Дзенкую, – угрюмо бросил Тимоха, хватая миску, в которой оказался гуляш. Ложки не оказалось, потому пришлось есть руками. Может, забыли, а может, слуги решили поиздеваться над «паном москалем», кто знает?

– Пан Мехловский в Краков отъехал, – сообщил слуга, доставая бутылку с вином. – Пан Юзеф приказал, чтобы вас держали тут до самого его приезда…

– Вот ведь… – матюгнулся Тимофей и спросил у слуги: – Пить будешь?

Кажется, холоп ожидал совсем другого вопроса, поэтому от неожиданности даже не сразу и ответил, но потом, сдернув с головы шапку, робко спросил:

– Пан предлагает мне выпить вместе с ним?

– Помянуть, – уточнил Тимоха, наливая себе полную кружку, вместившую едва ли не половину бутылки, и поискал глазами – куда бы плеснуть холопу.

Слуга, покопавшись в корзине, вытащил оттуда оловянную чарку. Может, предназначалась она как раз «знатному» узнику?

– Эх, чего бы покрепче, – вздохнул Тимофей, наливая вино в чарку.

– Пан Юзеф приказал вам лучшего вина подать.

– Лучше бы водки прислал, – угрюмо сказал узник, поднимая кружку. – Ну, помянем рабу Божию Витусю!

Выпив и перекрестившись, Тимофей отметил, что слуга перекрестился не ладонью, а перстами.

– Ты что, не католик? – удивился он.

– Православный я, – ответил тот, посматривая на еду, которую слугам было есть не положено. – Русин к тому же…

– Вона! Земляк, стало быть, – восхитился Тимофей, кивая на остатки куры и яйца.

Слуга не заставил себя ждать, принявшись уплетать жареную птицу едва ли не с костями.

В тусклом свете единственного факела Акундинов рассмотрел, что холоп – парень лет двадцати – не выглядел голодным. Еще бы – носить арестантам еду да не поесть самому?!

– Я, пан москаль, тут пять лет служу. Только в подвале-то быдло одно сидит, – пояснил парень, принимаясь за яйца, которые он заглатывал едва ли не целиком, кажется, даже не очищая от скорлупы. – А благородные-то господа тут редко бывают. А быдлу-то хлеб, лук да воду выдают, да по праздникам – иной раз говядину, коли ее много, а чаще – рыбу соленую, что пану Станиславу из Гдыни везут.

– Звать-то тебя как? – поинтересовался Акундинов, разливая остатки вина.

– Янко, – отозвался парень, радостно хватая чарку.

– Тезка, значит, – усмехнулся Тимофей, поднимая кружку. – А меня – Иваном, Иоанном зовут. Ну, Янко, за знакомство.

– Дзенкую, пан Иоанн, – поклонился в почтительном поклоне парень и опрокинул свою чарку.

– Скажи-ка, тезка, а с людьми-то с теми, что в темнице сидят, – с ими-то что? – поинтересовался «Иоанн».

– Сидят, – коротко ответил Янко. – Пока пан Станислав не приедут, сидеть будут. А как приедет пан, то их на колья посадят.

– А чего пан в Краков-то уехал? – спросил Тимофей, подбираясь к самому главному.

– Король Владислав послов во Францию отправляет, чтобы та ему в войне с турками помогла. А пан Мехловский хочет от короля добиться, чтобы тот и его в депутацию включил, – охотно рассказал Янко секреты, за которые не пожалел бы денег любой иноземный лазутчик. И откуда холоп, что кормит узников, может такое знать?

– Надолго пан-то уехал? – поинтересовался Акундинов, предчувствуя ответ: «Нам ясновельможный пан не докладывает!»

– Ежели король его во Францию пошлет, то послезавтра пан обратно приедет. Ну а коли не пошлет, то – завтра. Пан Станислав в Кракове больше двух дней бывать не любит. У него там своего дома нет, а ночевать в гостинице больше двух ночей ему неможно.

– Ясно, – повеселел Тимоха, а потом осторожно спросил: – Янко, а ты водки можешь принести?

– Могу, как нет-то? – пожал плечами парень. – Мне пан Юзеф строго-настрого приказал – москалю ни в чем не отказывать. Пан Станислав так распорядились.

– Ну, тогда совсем хорошо! – еще больше обрадовался Акундинов. – Стало быть, даже девку сюда прислать можешь?

– Могу, – кивнул слуга. – Только вот… – замешкался он, – девки-то вас боятся, пан Иоанн. Думают, что это вы Витусю убили.

– А сам-то ты как считаешь?

– Вначале-то думал – вы. А потом, как предложили вы мне за ее упокой выпить, то понял: нет, не вы… Только кто же тогда? Тем более, пан, что это вы… – оборвал себя на полуслове Янко, чего-то испугавшись.

– Ее жениха убил… – продолжил недосказанное Тимофей, пристально вглядываясь в глаза холопа.

– Точно так, пан, – кивнул головой Янко. – Витка-то совсем одурела, когда Гадею схватили. Ходила по замку да всем слугам себя предлагала, чтобы женишка помогли освободить.

– А тебе, небось, в первую очередь? – предположил Тимофей и, вглядевшись в лицо холопа, понял, что был прав.

– Было, – не стал отпираться Янко. – Я ж даже вначале сдуру-то подумал – а может, попользоваться девкой-то? Она же все равно на себя руки наложить собиралась. Потом прикинул да и решил – а ну-ко ее к ляду. Девка-то она гладкая. Но своя задница дороже будет. Если сболтнет кто пану Станиславу или пану Юзефу, что помощь обещал, так меня за одно такое обещание враз на конюшню да в плети…