Текст книги "Господин следователь. Книга 11 (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Обед у дедушки назначен на шесть, но государь сумеет приехать только в половину седьмого. Не исключено, что и дольше задержится. Сам понимаешь – Его величество заедет ненадолго, но до его приезда садиться за стол неприлично. Поэтому, дед тебя очень просит – чтобы ты пока что-то спел. Гостей пока позовут в бальный зал, уже и стулья там расставляют.

– Ладно, – покладисто согласился я. – Если дедушка хочет – то спою. Только гитару настрою.

Я уселся на кровать, принявшись настраивать струны. Это недолго. Одно плохо.

– Жаль, ленты никакой нет, или шнура, – заметил я. – Гитару держать на весу не очень удобно.

– Сейчас что-нибудь поищу, – сказала маменька и вышла.

Я уже почти все настроил, как в комнату заглянула Аня.

– Ольга Николаевна ленту ищет, только ничего подходящего найти не может, – сообщила барышня. Хмыкнула: – Сейчас все изладим.

Девчонка перекинула косу на грудь и, не успел я заверещать – не губи красоту, принялась ее расплетать. Три минуты и Анька отдала мне свою красную ленту.

– Сейчас по новой заплету.

– Стой, – скомандовал я. – Самой тебе неудобно. Повернись спиной…

В жизни никому не признаюсь, что умею заплетать косы. И как этому научился – тоже никому не скажу. Ладно, специально для читателей намекну. Лето я проводил в деревне (вернее, в п. г. т.), в детстве играл и с мальчишками, и с девчонками. И все вместе мы плели венки. А еще, как-то, в августе месяце, подрядился собирать лен. Хватило меня на неделю, тем более, что начинался учебный год. Но некоторые навыки приобрел[1].

– Ваня? Аня?

Ну да, маменька малость удивилась. На гитаре лежит ленточка, а сынок заплетает косу воспитаннице.

– Уже заканчиваем, – сообщил я, а Аня быстренько заступилась: – Ольга Николаевна, не ругайте Ваню. Это я сама ему ленточку отдала.

– А я шнурок принесла, – растерянно сказала маменька. Посмотрев на свой шнурок, не иначе, отрезанный от шторы, заметила: – А ведь он, пожалуй, коротковат.

– Готово, – сообщил я, проверяя косу. Вроде и ничего, но без ленточки, скорее всего, расплетется, но что поделать? И резинки нет, чтобы конец косы закрепить.

– Чуден же город Череповец, – только и сказала маменька. – Чему там только мой сын не научился.

– Ага, он такой, – подтвердила Аня. Это она про меня или про город?

– Пойдемте, гости ждут, – вздохнула маменька. – Ваня начнет петь, а с косой мы что-нибудь да придумаем.

Бальная зала у деда – не такой и большая, но и немалая – с половину школьного спортзала. Вру. С треть. Наверное, когда-то сюда приходили на свой первый бал свои Наташи Ростовы.

А я еще ни разу не давал концертов для столь изысканной публики. Да я вообще отродясь концертов не давал. В универе бывало, что пел. В школе, на день учителя, а еще – на 8 марта. Мужчин-то мало, а препод с гитарой – спасение для всего мужского коллектива.

И чтобы спеть? Что-то такое, чтобы точно, не было анахронизмов.

Начну.

– На свете жил сеньор нестарый,

Хотя уже немолодой.

Любил он с грешною гитарой

Бродить под грешною луной

Трам-там-тара-тара-рам,

Тарам-пам-пам-пам-пам

Пам-парам-парам-пам-пам-пам

Пам-пам-пам

А сколько лет сеньору было,

Об этом сам сеньор не знал,

И сколько дам его любило,

Сеньор давно уж не считал.

После второго куплета припев подпевали уже все – и генералы с отставными полковниками, и их жены. А уж какой восторг вызвали слова о том, что 'Среди находок и потерь, Но очень трудно объясняться, Сеньору с дамами теперь…[2]

Чует мое сердце, от маменьки я получу втык за непристойную песенку. А еще у меня попросят записать слова этой песни, и скоро она начнет гулять по гостиным и станет пользоваться успехом у людей от среднего возраста и выше.

Гости начали аплодировать, но, отчего-то аплодисменты смолкли, как по команде, все присутствующие встали, а сзади раздался знакомый царственный голос:

– Браво!

Я тоже подскочил, словно укушенный. Ну да, не просчитал, что дверь-то за мной.

– Ваше величество! – поспешил к императору хозяин дома и именинник.

Генерал начал говорить про великую честь, что ему оказали, а император просто обнял старика.

– Дорогой мой Николай Федорович, – сказал государь. – Мы с вами были соратниками на войне, а я никогда не забываю своих боевых товарищей, особенно тех, кто был для меня наставником в воинском деле! Я приехал вас поздравить. Пожелать вам крепкого здоровья, долгих лет жизни. А еще хочу сказать, что мы счастливы в наших детях и внуках. Вы вырастили достойных детей, а ваш внук – один из лучших дворян империи. И я хочу возложить на вас эту ленту…

Император отстранился от деда, сделал знак рукой и к нему подскочил генерал с аксельбантами, державший в руках ларец.

Его Величество собственноручно накинул на правое плечо генерала Веригина черно-красную ленту, слегка ее поправил и еще раз обнял старика.

– Еще раз вас поздравляю, – сказал государь, забирая у генерала ларец и передавая его деду. – «Польза, честь и слава» – это про вас, генерал.

– Ваше величество! Нет слов… – только и сказал счастливый генерал.

– Думаю, вы позволите остаться еще на десять минут и послушать вашего внука? – с лукавой усмешкой спросил император. – Я с удовольствием бы остался и на банкет, но, увы, дела.

Переведя взгляд на меня, государь хмыкнул:

– Не знал, что среди прочих достоинств, которые у вас имеются, вы еще и замечательно поете. Особенно про то, что с некоторыми дамами трудно общаться…

Мне стало слегка неловко. Ну, что уж теперь делать?

Императору, а также двум офицерам, сопровождавшим августейшую особу (а где охрана?), быстро поставили стулья. Батюшка и маменька принялись помогать деду просунуть владимирскую ленту под правый эполет, снять шейный крест и укрепить его внизу и слева. А звезду трогать не стали. Видимо, потом заменят. А может, и старая сойдет?

Ну, и чтобы такое спеть? Пожалуй, знаю. Но начну с другой песни.

– Ваше величество. Господа. – поклонился я присутствующим. – Мне хочется спеть песню, посвященную русскому солдату – неважно, был ли он нижним чином или генералом. Потому что все, защищающие Россию – солдаты.

– Ночь порвет наболевшие нити.

Вряд ли их дотянуть до утра.

Я прошу об одном, напишите,

Напишите три строчки, сестра.

Напишите, что мальчика Сашку

Я целую, как только могу

И французскую каску из Крыма

Я в подарок ему берегу

Напишите жене моей бедной

Напишите хоть несколько слов

Что я в руку был ранен безвредно

Поправляюсь и буду здоров

А отцу напишите отдельно

Что полег весь наш доблестный полк

И что в грудь я был ранен смертельно

Выполняя свой воинский долг[3].

[1] Кстати, автор, благодаря таким навыкам, заплетал косу дочери.

[2] Слова Якова Халецкого

[3] Стихи Сергея Копыткина.

Глава 11
Семейный альбом

Рассчитывали, что вечер, посвященный именинам деда закончится быстро – часам к десяти, но разъехались после полуночи. Причем – далеко после, ближе к рассвету.

А нам, как самым близким родственникам, пришлось ждать, пока все гости не покинут дом деда.

Старый генерал очень устал, но выглядел абсолютно счастливым. Еще бы – его посетил государь, вручил орденскую ленту, а внук спел такую песню, что половина гостей, не стесняясь, вытирали слезы. У каждого, из сидящих в зале были свои родные и близкие, не вернувшиеся с войны.

Почему вместо мальчика Вовы я назвал имя Сашки? Наверное, из-за отца, не дождавшегося своего батюшки – моего деда, с Крымской войны. Но, если гости решили, что прогнулся перед государем – пусть думают. Еще государю, и всем присутствующим понравилась песня «Офицеры», которую я спер у Газманова, слегка переделав. Вместо Афгана прозвучала Шипка, а свободу заменил на веру. Но эту песню и до меня «попаданцы» переделывали [1].

И была еще одна песня, тронувшая гостей до слез.

С чего начинается Родина?

С окошек горящих вдали

Со старого дедова кивера

Что где-то в шкафу мы нашли

А может она начинается

Со стука вагонных колес

И с клятвы, которые в юности

Ты ей в своем сердце принес[2]

Наверное, я бы еще попел, но император покинул наше общество – у него и другие дела имеются, а есть уже хочется, поэтому, все отправились к накрытым столам. Государь на прощание еще раз обнял деда, кивнул гостям, а со мной попрощался за руку, присовокупив, что очень рад был меня послушать и, как-нибудь позже, он хотел бы, чтобы я выступил перед императрицей и его детьми.

Ладно, что во время банкета никому не пришло в голову попросить Чернавского-младшего спеть – коллежский асессор, кавалер и внук генерала от инфантерии, все-таки не певец в ресторане и пьяных гостей развлекать не обязан. Я в такие тонкости не вдаюсь, по мне, иное опасно. Если сидишь за столом, а тебе приходится не только есть, но и пить – пусть по глоточку, а не целыми рюмками, имеется опасность провала. Накопится этих «глоточков» на полновесный стакан, долбанет по мозгам и выдашь что-нибудь такое-этакое. Нет, не шансон – я его не очень люблю, другое. Боюсь, что «Короля и Шута» здешняя публика не оценит.

Если бы не родственники, заполонившие дом старика, то мы, скорее всего, остались бы у него ночевать, а теперь все главные спальные места были заняты. Но я не люблю спать в чужой постели – вон, мне и в доме родителей до сих пор непривычно.

Ночью изрядно похолодало, и мне было жалко нашего кучера, лошадей, вынужденных ждать нас столько времени, а еще – нас самих. Ветер дует – не то с Невы, не то с Финского залива. И кажется – со всех сторон. Нет бы, Петру Великому столицу в Крым перенести. Подумаешь, он турецким в те времена был, имелся повод отбить.

Ладно – мы-то с отцом в мундирах, а сюртуки суконные, не успеем замерзнуть, а каково женщинам в легких платьях? Но оказывается, у маменьки этот вопрос продуман, потому что в карете оказались две теплые шали, в которые она укуталась сама, и укутала Аньку. Точнее – сначала Аньку, а уж потом себя.

Мы сидели так – на одной скамейке мы с маменькой, напротив – отец с Аней. Понятно, что разместились, согласно габаритам. Батюшка крупный, Анька мелкая.

– Отец доволен, – заметила маменька. – Не чаял он святого Владимира первой степени получить.

– Как думаешь – догадывается Николай Федорович, кому орденом обязан? – поинтересовался отец.

– А кому? – удивилась маменька.

– Внуку своему, – хмыкнул товарищ министра.

– А Ваня-то здесь при чем?

– А Ваня… – принялся объяснять отец, но притих.

– Так что Ваня? – в нетерпении переспросила маменька.

– Ш-ш-ш… – зашипел отец, пытаясь жестами показать супруге, чтобы не шумела. Сказал шепотом: – Потом, дома.

Чего это он? А, вот оно что. Самый младший член нашей семьи – барышня Анечка, заснула на плече у господина тайного советника. И поздно уже, да и в предыдущую ночь девчонка, скорее всего волновалась и не спала. В сущности, для Аньки сегодня тоже был важный день – почти как бал Наташи Ростовой. Столько важных персон, включая самого государя. Это она только показывала – мол, все нипочем, но, на самом-то деле перенервничала и отрубилась.

Отец сидел, хлопая глазами, а еще пытался придерживать девчонку рукой, чтобы на каком-нибудь ухабе (столица, блин!) голова барышни с его плеча не соскочила.

– Господи, как котенок, – умилилась маменька, глядя на Аню.

Мне бы следовало опять позавидовать – мол, барышней-то умиляются, а мной? Нет, не буду. Барышня и на самом деле, словно Кузька, когда тот был совсем маленьким – набегается, а потом «отключается» на том месте, где его застала усталость.

Мы доехали, карета остановилась, но Аня продолжала спать.

– Не будите ребенка, – грозным шепотом предупредил отец. – Сейчас мы ее сами перенесем.

Вот те на! Грозный товарищ министра внутренних дел, еще недавно считавший Аньку не более, чем кухаркой, теперь дрожит над ней, словно любящий папочка.

Я вышел первым, помог маменьке (ну кто придумал такие пышные шлейфы?), протянул руки:

– Давай уж…

– Не урони, – настрожил меня отец, подхватывая барышню под попку и спинку и, осторожно, передавая ее мне.

– Угу, – отозвался я, подхватывая будущую медичку.

Анька была не слишком тяжелой – пуда три, плюс-минус пару килограмм. Донесу.

Карета слегка содрогнулась – это товарищ министра сошел. Хорошо, что Аньку держу, а не батюшку!

– Давай мне, тебе-то, небось, тяжело, – предложил отец, пытаясь отобрать у меня барышню, но от его прикосновения Анька проснулась и принялась брыкаться.

– Нет-нет, Ваня, не сплю, сама дойду. Что мне потом Леночка скажет?

Барышня встала, но спросонок ее слегка «повело», и батюшка, не спрашивая разрешения, сам подхватил Аньку на руки и понес в дом, а уж на швейцара, промедлившего на полсекунды открыть дверь, зашипел так страшно, что бедолага теперь икать станет.

– Иван Александрович, гитарку-то не забудьте! Мне вот, велели вам передать.

Наш кучер, сойдя с облучка, протягивал мне гитару.

Точно, подарок деда я и забыл. Видимо, не слишком-то он и нужен. Я и в Череповце свою гитару держу у Десятовых, и здесь, уехал бы, и забыл. А все потому, что будет гитара на глазах – не удержусь, да как начну петь!

А тут к нам ломанулась и прочая челядь… Нет, прислуга, предлагавшая помочь донести барышню до ее спальни. Как же, доверит кому-то батюшка. Кажется, на руках у отца Анька снова заснула.

Поднимаясь на второй этаж, маменька хмыкнула:

– Жена полковника Изилантьева – он у батюшки моего когда-то в адъютантах ходил, спрашивает ехидненько – мол, чья это доченька? Говорю – дальняя родственница, из деревни, не верит. Посмотрела с сожалением – знаем мы, этих дальних, мужа надо было держать в строгости!

– А ты говори – мол, Ивана дочка, – посоветовал я. – Не доглядели за сыном, дочку привез незаконную. Куда же ее теперь? Мы с Леной ее удочерим.

– Мал ты еще барышень удочерять, – повернулся ко мне отец. – А вот нам, с Оленькой, в самый раз. Только…

Ну да, знаю, не получится удочерить.

При повороте барышня случайно махнула косой, едва не попав мне в глаз. Отмахиваясь, обратил внимание, что кончик косы скреплен… черно-красной лентой.

– Мамуль, а что это? – не удержался от вопроса.

Маменька сделала невинный вид, потом пояснила с улыбкой:

– Дедушке шейная лента к Владимиру теперь не нужна, а крест к новой ленте крепить – там шнурочек есть. Вот, я косу Анечки переплела…

Надеюсь, никто не заметил, что в косу барышни вплели орденскую ленту? И кто вплел⁈ Дочь, жена и мать «владимирских» кавалеров.

Впрочем, если кто и заметил, так не понял.

Анечку все-таки поставили на ноги, передали Людмиле – ее гувернантке. Нет, не гувернантка это, а горничная. Правда, горничные обычно ассоциируются с молодыми женщинами или девушками, а тут тетенька под сорок. И выглядела она не как прислуга, а как бонна. Я уже спрашивал у маменьки – почему бы в горничные для барышни не взять кого-нибудь помоложе, но она только улыбнулась и сообщили – мол, будущей медичке среди прислуги нужна не наперсница, а опытная женщина, которая и присмотрит, и совет даст. Не знаю, кто кого в конечном итоге переупрямит, посмотрим.

Завтрак был подан как обычно – в восемь утра. И пусть все зевали, клевали носом, но никто не проспал. Читал как-то наставления какого-то исторического деятеля, которые тот давал своему сыну – дескать, как поздно бы не лег, но вставать следует в одно и тоже время. Нам и наставления не нужны – и так знаем.

В нашей семье не придерживались старых дворянских традиций, когда завтракали два раза. Первый раз подавался лишь чай со сливками, кофе, да какие-нибудь калачи. А вот часа через два полагался второй завтрак, более плотный – супы, каши, жаркое-печеное.

Но это у тех дворян, которые утром дома сидели. А мы – что Чернавские, что Веригины, люди служивые – вскочили, позавтракали, разбежались. А уж когда доведется пообедать – бог весть.

Но сегодня, с учетом вчерашнего банкета у деда, завтракали скромно – бульончик, к нему котлетки. Пирожки там, хлеб с маслом, ветчина – это само-собой.

– Чем заниматься будешь? – поинтересовался отец, расправившись с третьей котлеткой. И я, глядя на него, кивнул горничной – мол, давай еще.

За завтраком прислуживала Людмила – горничная Анны. Причем, дама выглядела такой строгой, что мне стало не по себе. Кого-то она напоминала? Ах, Викторию Львовну.

Товарищ министра уже сообщил, что в присутствие он сегодня поедет, узнает – нет ли каких-то срочных новостей, важных дел, потом вернется обратно досыпать.

– Вещи пора укладывать, книги, – доложил я. – Хочу завтра домой ехать, Леночка ждет. Обещал – что быстро вернусь.

– Может, задержишься на недельку? – спросила маменька. – Успеваешь ты в свой Череповец.

У нас с родителями уже говорено-переговорено. Они, поначалу, немного обиделись, узнав, что сын собирается встречать Рождество с невестой и ее теткой, а не с родителями, но смирились.

– Надо Ивана оставить, а Леночку сюда выписать, – изрекла Аня. – Обвенчать бы их побыстрее, пусть здесь и живут. А без меня невеста заскучает. И Ваня тоже. И я без Вани.

Устами младенца, как говорят, что-то глаголит. Но Анечка у нас не младенец. Официально ее вчера государю не представили, но все равно – событие. Вон, сегодня ей даже кофе налили, как большой. Обвенчаться я вовсе не против, но жить в Санкт-Петербурге по-прежнему не хочу. И от многолюдства отвык, а еще, как вспомню, как вчера ветер дул – бр-р. Форточка в Европу.

– Завтра не выйдет, – помотал головой отец. – Завтра в фотосалон пойдем, всей семьей. Николай Федорович очень просил, чтобы мы ему новую семейную фотографию прислали, да чтобы с Анечкой.

Как же теперь без Анечки? А эта мартышка, посмотрев на меня, заулыбалась. Ага, знаю – недавно смотрела наш семейный альбом – здоровенные они тут, с толстыми страницами, гнусно хихикала, а маменька, вместо того, чтобы остановить и сделать замечание, поддержала воспитанницу. А где семейная педагогика?

Понятное дело, что обсуждали мои фотографии, особенно те, где Ваня Чернавский совсем маленький. Вроде бы – какое мне дело до фоточек того Ивана Чернавского, а вот, поди же ты. Переживаю точно также, как о своих.

Ладно, что пока не додумались фоткать младенцев с голой попкой, но вот зачем наряжать мальчика в девчачью одежду? Я про такое слышал, даже видел портреты великих в дошкольном возрасте, и в платьице – Михаила Юрьевича, например, но не думал, что и меня когда-то так наряжали.

А у Аньки еще хватило нахальства заявить, что барышня из меня симпатичная получилась, даром, что мальчишкой родился. Мол – был бы девчонкой, так она бы со мной в куклы поиграла.

В куклы! Да я бы ейной кукле сразу волосья повыдергал!

Еще на деревянной лошадке сижу, но почему-то в матросской форме. Моряк в седле. Отчего дочка генерала позволила такое несоответствие?

Но вот фотографии, положенной уроженцу Великого Новгорода у меня нет. Где фотопортрет ребенка, сидящего на льве, что стережет парадный вход в музей? А ведь там пока не музей, а Присутственные места, к которым мой батюшка, будучи вице-губернатором, имел самое непосредственное отношение.

А гимназист Чернавский? Глаза вытаращены, уши лопухом. Я потом даже к зеркалу подходил, смотрел – нормальные ли у меня уши или нет? Вроде, и ничего.

А групповой снимок вместе с товарищами-студентами? Сидим вразвалку, мундиры расстегнуты, в зубах папиросочки, а морды наглые, как у гопников. Элита, блин. Родись я в иной социальной среде, глянул бы на таких – сам бы революцию устроил.

Да, а почему бы нам сегодня в фотосалон не сходить? Впрочем, сегодня не стоит. Женщины выглядят прилично, а у отца физиономия помятая. Подозреваю, что у меня не лучше. Пожалуй, день-другой погоды не сделают.

– Ваня, нам бы, до твоего отъезда, еще с издателем встретиться, – заявила вдруг Аня. – Искать придется, кто наши рассказы печатать станет.

– А с «Осколками» у вас что? – удивился отец.

Я кивнул соавторше, и та пояснила:

– С господином Лейкиным мы расстались – опаздывает на встречи, да еще и хамит – дескать, кобенимся, никто, кроме него, такие деньги платить не станет.

– Фи… – поморщился отец. – Обнаглел, господин Лейкин. У него, благодаря вашим опусам, тираж до небес взлетел. Половина России «Обыкновенное чудо» прочла, а Приключения Крепкогорского из рук рвут. Дерутся из-за «Осколков». Петербургский градоначальник государю докладывал, что уже и руки ломали, и черепа проламывали. Ладно, что я никому не хвастаюсь, что мой сынишка с соавтором это пишут – репортеры замучают. Нет, милые вы мои, без издателя не останетесь.

– Сергей Иванович Верховцев нас с господином Сувориным может свести, —сообщила Аня.

– Суворин – это «Новое время»? – задал отец риторический вопрос. – Газета неплохая, государь читает. Еще «Будильник» есть, но он в Москве. Можете свои рассказы в «Русский вестник» отдать – с руками оторвут. У меня там знакомства есть. Ежели нужно – замолвлю словечко.

– Пока не надо. Пусть издатели нас сами поищут, – решил я. – Аня, ты как считаешь?

Анька задумалась, прикинула, что к чему и кивнула:

– Правильно. Пусть они сами к нам идут, а мы решим – кому отдадим.

Ладно, что при родителях не стала говорить – отдадим туда, куда выгодней.

– Мы с тобой небольшой перерывчик сделаем, – продолжил я. – Ты за это время «Волшебника Изумрудного города» до ума доведешь, я кое-какие дополнения в «Конец Чарльза Огюстена» внесу и в «Смерть на Волге». Читатель пусть поскучает немного – ему полезно.

– С «концом» и «смертью» – уже все готово, «Изумрудный город» мне недели на две – а потом перепишу, – хмыкнула Анька, потом с подозрением уставилась на меня: – Ваня, говори, что задумал?

Точно, Мюллер! А теперь еще и родители уставились на меня – мол, колись. Расколюсь, но не до конца.

– Я государю статьи обещал написать, не беллетристику, скорее – научно-познавательные. Пока даже не стану и говорить – о чем, потом расскажу.

– Бедная Лена, – огорчилась Анька за подружку. – Как она будет твои каракули переписывать? Ладно, когда я была – подсказывала, а теперь тяжело станет.

– Ваня, так ты и невесту заставляешь за себя работать? – возмутилась маменька. – Она же, бедняжка, и так на службу ходит?

– А Лене нравится, – вступилась за меня Аня. – Работы не так и много – только Ванины идеи набело переписать, иной раз непонятные словечки заменить. Зато Леночка деньги зарабатывает такие, что в гимназии и за десять лет не заработать. Ваня говорит, что у нас семейный подряд.

Отец закончил с завтраком, посмотрел на часы, посмотрел на маменьку и сказал:

– Николай Федорович вчера интересное предложение сделал, для Ивана. Хотел его сразу же с внуком и обсудить, но я решил, что Иван откажется.

– А что за предложение? – заволновалась маменька. – Наверное, опять решил Ваню в офицеры отдать?

Эх, ну дайте мне хотя бы кусочек памяти того Чернавского! И как я при таком количестве офицеров и генералов в роду, остался штатским? Наверняка были какие-то баталии, а ведь я (то есть – тот Чернавский), четыре года жил у дедушки генерала. Полковник Винклер в Москве агитировал за переход в армию. Значит, еще и дедушка?

– Помнишь ведь, что Николай Федорович мечтал, чтобы Иван после университета на военную службу вольноопределяющимся пошел?

– Конечно помню, – кивнула маменька. – Он даже Ивану местечко хорошее приготовил в министерстве.

– Теперь у него другая идея. Ежели Иван вольноопределяющимся пойдет, экзамен на офицерский чин сдаст, то его можно военным следователем сделать. Служба такая, что внуку нравится, зато при погонах.

– И что – дедушка хочет, чтобы я стал прапорщиком? – возмутился я. – У меня по Табелю о рангах чин восьмого класса, соответствующий майору. Ну, теперь майоров поотменяли, но капитан – тоже неплохо. А прапор – это же коллежский регистратор!

– Ваня, прапорщики – только в военное время, – назидательно сказал отец. – А нынче, кто на воинскую службу после университета пошел, подпоручиков присваивают. Чуешь?

– Подпоручик – тоже не слишком солидно, – хмыкнул я.

– Вот, тут и я, и дедушка с тобой согласны. Но! – воздел товарищ министра указательный палец вверх. – Как только государь тебе присваивает первоначальный чин, тебя сразу же производят в поручики, а следом – в штабс-капитаны. Смекаешь, почему?

А что тут смекать? Помню, как Петя Бачей, заполучив «клюкву», прицепил себе на погоны еще одну звездочку[3]. Я просто кивнул.

– Твоя «клюковка» – это уже поручик, а Владимир 4-й степени – штабс-капитан. А для деда, сам понимаешь, штабс-капитан, пусть это чин и 9 класса, повыше, нежели коллежский асессор. Подумай, неволить тебя никто не станет.

Батюшка чмокнул маменьку в щечку, погладил Анечку по головке и ушел.

Погоны штабс-капитана, форма – оно, конечно, красиво, но имеется несколько но. Военных следователей у нас нигде не готовят, их назначают из числа действующих офицеров. Насколько помню – они не имеют право самостоятельно открывать уголовные дела. Формально военный следователь подчиняется Военно-окружному суду, а реально я стану подчиняться непосредственному командиру. И не Уложением об уголовных наказаниях стану руководствоваться, а Уставом. Нет, не хочу.

– Ваня, слишком долго перерыв длиться не может, – подала голос Анька. – Поскучает читатель, а потом возьмет, и обидится. Не станет наш Крепкогорский выходить, они подождут-подождут – и других авторов начнут читать.

[1] Мне, например, очень понравилась переделка песни в книге Анатолия Дроздова «Господин военлет».

[2] Слова Михаила Матусовского

[3] Петя Бачей – герой тетралогии Валентина Катаева «Волны Черного моря». Большинство знакомо лишь с первой частью – «Белеет парус одинокий». Во второй части «Зимний ветер» Петя Бачей – прапорщик на фронтах Первой Мировой войны. После ранения, встретив сослуживца, Петя узнал, что получил орден святой Анны 4 степени.