Текст книги "Господин следователь. Книга 11 (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 4
Подружка невесты

Миновали заставу, где некогда приезжих в столицу встречала будка, а в ней будочник с алебардой. Будка – пусть и покосившаяся, но стоит, хотя полоски почти исчезли от дождей, а «алебардщика» нет. Их после полицейской реформы отменили, а заставы при въездах в города посчитали лишними. Правильно, между прочем. И расходы, да и смысла в такой охране все равно нет. Интересно, а сами алебарды где-нибудь остались? Сберечь бы их до будущего музея истории МВД. Будку бы тоже неплохо отреставрировать, но она слишком громоздкая.

У Александро-Невской лавры высадили поручика, а сами поехали дальше.

Все, доехали. Улица Фурштатская. И вновь раздрай. Дом, где обитает товарищ министра с супругой, одновременно и похож, и непохож на тот дом, где размещен отель, в котором мы с Ленкой жили два года назад. Или, еще будем обитать?

– Барин, ты, это, велел бы выгружать поскорее, – хмуро сказал ямщик. – Мне же и впрямь нагорит. Уже и так отстаю, да еще, не дай бог, увидит кто, что я не к станции ехал, а по адресу. Не разрешают нам. Начет делают в два рубля.

Чё-то мне нынче водитель кобылы достался зашуганный. В прошлый раз ямщик посмелее был. А этому я уже говорил, что все компенсирую.

– Не обижу, – коротко бросил я, открывая дверцу кареты и подавая руку Ане.

Конечно, она бы сама выскочила, но положено барышне помогать.

Анька, оказавшись на твердой земле (как же надоело ехать!), потопала копытцами, и принялась распоряжаться. И швейцар, что в прошлый раз попытался загнать нас на разгрузку чемоданов и сундуков к черному ходу (это же внутрь въезжать) сам ринулся помогать. Узнал девчонку, знает, что с ней лучше не шутить.

А тут и маменька выбежала. И как узнала? Не иначе, около окна сидела.

Прислуга – четыре женщины и двое мужчин, выскочившая вслед за барыней, расторопно выгрузила все вещи, потащила наверх, словно вереница муравьев.

– Рыбку не урони, – напутствовала Анька батюшкиного камердинера, помогая тому снять с крыши ящик. – Кухарке скажи – пусть сразу на ледник тащит. Приду, проверю. Еще хотела пирожки распечь.

Ох уж эти пирожки! Барышня не сумела скормить поручику и треть от оставшихся, пыталась навязать ему оставшиеся вместе с корзинкой – дескать, всех-то дел, водичкой сбрызнуть, да в печку сунуть минут на пять – распекутся. Но Салтыков, под благовидным предлогом отказался – дескать, с корзинками таскаться не положено, да и вообще… Конечно, куда офицерам с корзинкой? А заморачивать кухарку «распеканием» – себе дороже.

Маменька, расцеловав сыночка, сгребла в объятия Аньку.

– Анечка, да без тебя все сделают, ну что ты… А с пирожками как-нибудь Матрена управится.

Ага, управится. На Фурштатской и воробьев много, и ворон. Не все им конские яблоки клевать, пусть пирожками займутся. Авось, клювы не попортят.

Каюсь – испытал чувство ревности, когда увидел, как маменька обнимает и целует Аньку. Пожалуй, что крепче и нежнее, нежели меня. И даже мыслишка подленькая влетела – как это так? Ведь я же родной сынок, а девчонка-то, пусть и славная, но чужая.

Но мыслишка, как влетела, так и вылетела, как только обе женщины – и старшая, и младшая, принялись обниматься и плакать. И у самого поднялся ком в горле. Если Аня моя сестренка, то я, как старший брат, должен понимать, что для девочек мамы очень нужны. Конечно, они и для мальчиков нужны, но для девочек больше.

И опять поразился – ведь, в сущности, Ольга Николаевна Чернавская, урожденная Веригина – совершенно посторонняя для меня женщина. Ведь я-то, на самом деле «попаданец», оккупировавший тело ее сына. Казалось бы – что мне до каких-то нежностей? Так нет же! Чувство ревности пробудилось. А почему не вспоминаю своих настоящих родителей, оставшихся где-то там, за гранью?

Значит, помимо сознания, способного путешествовать между мирами, существует еще и такая штука, как сердце, которое не просто какая-то мышца в груди, а еще и…

Да, а что же еще? Что же такое сердце на самом деле? Нет, не придумал. И незачем думать. Сердце, оно сердце и есть.

– Никуда больше Аню не отпущу, – заявила матушка. – Ты-то ладно, мужчина, вам никогда дома не сидится, а это барышня.

И Анька, уткнувшись в маменькино плечо, кажется, согласна.

– Так она здесь и останется, – заверил я маменьку.

– А свадьба как же? – возразила барышня, отлипая от барыни.

– Какая свадьба? – ахнули мы с матушкой в два голоса.

Я о чем-то не знаю? Что за дела?

– Барин, так я уже могу ехать? – влез в наш разговор ямщик.

А чего спрашивать-то? Ах, он же от меня чаевые хочет. И компенсацию за возможный вычет.

– Ваня, не увлекайся, – перехватила мою руку Анька, когда я собирался отдать дядьке две красненькие бумажки. – Одной хватит.

– Благодарствую, барышня, – осклабился ямщик, принимая десятку.

Вот ведь, зараза. Не барина благодарит, который десятку дал – считай, жалованье за рейс, а барышню. А маменька, глядя на нас, хихикнула.

– Аня, так что за свадьба? – напомнила маменька. Перевела взор на меня. – Иван?

– Свадьба Ивана Александровича и Елены Георгиевны, – сообщила Аня. – А чья же еще?

– Фу ты, господи, – с облегчением выдохнула маменька, потом, приобняв нас обоих, слегка подтолкнула к двери. – Пойдемте домой, уж там и наговоримся.

Правильно, и чего это нас пугать?

– Иван, где твоя комната, не забыл? – спросила матушка, когда мы вошли в прихожую. – Вещи твои занесут, вымоешься с дороги – воду, свежее белье, принесут, а потом в столовую. Пока чайку попьем, чем-нибудь перекусите, а скоро и батюшка на обед приедет.

– Может, я пока драники для Александра Ивановича приготовлю? – предложила Анька. – Судачка не успею.

– Иди уж, – засмеялась маменька, ухватывая Аньку за хвост. В смысле – за рукав, хотя за хвост было бы правильнее. – Какие драники, какой судачок? Ты теперь у нас барышня, почитай, студентка. Больше никакой кухни, никаких судачков и прочего. Пойдем, я твою комнату покажу. Посмотришь – как все расставлено, удобно ли.

Да, а мне-то маменька комнату не показывала, все Аньке да Аньке. Ка-нешна, мелким-то, особенно девчонкам, всегда благоволят.

С дороги бы лучше всего в баньку сходить, попариться, да сполоснуть с себя пыль и пот. А душ… Уже и отвыкать стал.

Здесь же, споласкиваться в тазике – невелико удовольствие, но лучше, чем ничего. Тем более, что какой-то дядька и грязную воду вынесет, и чистой принесет. Надо бы хоть имя узнать. Похоже, у родителей прислуги добавилось.

Заодно еще и щетину сбрил, отросшую за три дня. И не порезался! Вроде, человеком себя почувствовал. Вон, уже и свежайшее белье приготовлено. Пожалуй, иной раз хорошо быть барчуком, за которым все бегают, заботятся.

Только стал одеваться, явилась маменька.

– Мам, ты чего? – заверещал я, словно испуганный поросенок, лихорадочно засовывая ноги в подштанники. А они закрутились в штопор – чуть не упал.

– Не бойся, ничего нового не увижу, – засмеялась маменька. – Я же тебя, глупенький, голенького купала. Ладно, кальсоны напяливай, глаза закрою. Плечо показывай.

– А что там показывать? – запротестовал я, ухватывая нательную рубаху. Не успел. Маменька успела открыть глаза, и покров мой отобрала.

На левой руке остался небольшой шрам. Пока свежий, но со временем, авось, рассосется.

– А почему не зашили? – строго спросила дочь генерала.

Я только пожал плечами. Я что, доктор, что ли? Акушерка, обрабатывавшая рану, грязь лишнюю из нее вытащила, карболкой залила, перевязку наложила, так и ладно. А Федышинский, приехавший через… Через сколько он часов приехал? Не помню, но зашивать, как мне кажется, уже поздно было. Да и прихватил ли Михайло Терентьич пошивочный материал?

– Рану обработали, повязку правильно наложили, доктор, когда приехал, смотрел, Ане инструкции оставил – она потом и бинты меняла, – пояснил я, торопливо натягивая рубашку, а потом принялся влезать в штаны. Неприлично стоять перед женщиной в нательном белье, пусть это и твоя мать.

– Аня?

– А она разве не писала? – удивился я.

– Нет, – покачала головой матушка. – Анечка сообщила, в общих чертах – мол, Иван был ранен, пуля прошла вскользь, рана несерьезная, помощь оказана.

Скромная у меня барышня. А ведь могла бы похвастаться в собственном участии. Придется мне.

– Аня и Леночка в Череповце узнали, что меня поцарапало, доктора из теплой постели вытащили, коляску у городского головы реквизировали, потом меня примчались спасать. А мне, к тому времени, уже и первую помощь оказали, да и вообще – тут ничего страшного не было.

Страшного не было, но сознание-то я потерял. Да еще и в свою реальность смотался. Лучше бы не мотаться. Думай теперь – что ж там такое стряслось? Война, что ли? Почему отец из полковников прыгнул в генералы? Или это всего лишь плод моего воображения? Все могло быть.

Маменька притянула мою голову, поцеловала в лоб.

– И как бы мне с тебя слово взять, чтобы ты себя под пули не подставлял? – вздохнула она. – Знаю, что бесполезно. Зато уж дед-то тобой как гордится! Всем уже, включая министра, уши прожужжал – вот, дескать, кровь, Веригиных сказывается. Внучок-то, даром, что статский чиновник, а грудь подставил за други своя! И кавалером святой Анны стал!

– Мам, да не подставлял я свою грудь. Все как-то по-глупому вышло – увидел, что дезертир в Васю целится, так я его отпихнул. Малость движение не рассчитал, мне немножко и перепало. Порох у беглеца подмоченным был, так что и всего-то руку поцарапало. А вот часы отцовские жалко и крест. А мне теперь перед Верочкой неудобно – женой исправника. Она меня чуть ли не спасителем мужа считает.

– Ваня, а кем она тебя должна считать? – удивилась маменька. – Да супруга исправника, небось, каждый день теперь свечу за твое здравие ставит, господа благодарит. Не ты – она бы вдовой осталась, детки бы осиротели.

– Вот и я Василию говорил – мол, не для тебя старался, а для себя. Убили бы господина исправника, а мне лишняя морока. О вдове беспокойся, о сыне.

– Ох, Ваня-Ваня… – снова вздохнула маменька, прижимая мою голову к груди. Погладив по голове непутевого сына, смахнула слезинку. – А барышни у тебя молодцы. И невеста, и Анечка.

– Анечка, она как ты.

– Что, как я? – не поняла маменька.

Сказать, что такая же вредная? Нет, обидится.

– Такая же заботливая, – нашелся я. – С неделю, если не больше, меня тиранила – ну-ка, Ваня, руку показывай. Надо повязку менять. Она у доктора фельдшерские курсы закончила – те, что в теории, а на моей руке практику проходила. Если бы аттестовать разрешили – все бы экзамены сдала. Зато вишь, орденом святой Анны пожаловали.

– Пойдем-ка чай пить, анненский кавалер, – улыбнулась маменька.

Это она на что намекает? На девчонку или на орден?

А в столовой нас уже ожидала Аня, да еще в новом платье. Это у нее с собой прихвачено или маменька расстаралась?

Мы уселись, а маменька укоризненно посмотрела на меня. Ах ты, опять забыл. Мне же, как единственному мужчине, положено молитву прочесть, а женщины должны вторить за мной.

– Обедать станем, когда отец приедет, – сказала матушка. – Перекусите, чем бог послал.

Ветчинка с сыром, хлебушек с маслом. А что еще надо, чтобы дожить до обеда? Так нет же, к чаю полагались еще и оладушки. С пылу да с жара, и со сметаной!

За поздним завтраком или ранним обедом (предобедом) обменивались новостями. К счастью, все основные новости маменька уже знала – спасибо Аньке, но кое-что уточняла. Например – как назвали своего ребенка Литтенбранты, кто приезжал на крестины Сашки-Шурки? Или – отчего Игнат Сизнев решил назвать младшую дочку Анькой?

Меня же интересовало другое – как это маменька отважилась пойти в начальницы Медицинского училища?

– Так из-за дедушки, – объяснила маменька. – Петр Семенович, когда твой дедушка к нему приехал, чтобы тот пока помещение у училища не отбирал, подождал, пока зять свое не подыщет, попросил – дескать, если училище в стенах медицинской академии, то пусть начальницей либо жена генерала станет, либо дочь. Все-таки, посолиднее будет. А батюшка и ляпнул – так чего далеко ходить? Вон, твоя крестница нынче в Петербурге. А коли родной отец договорился, куда деваться?

Кто такой Петр Семенович, к которому мой дедушка-генерал ездил? Ах ты, так это военный министр Российской империи генерал от инфантерии Ванновский. А я-то думал – как это военное ведомство так легко согласилось помещение за женщинами-медичками оставить? Теперь все ясно. И здесь не обошлось без кумовства. Но, ежели, дружеские и родственные связи используются во благо – это хорошо.

А Анька, из-за которой весь сыр-бор завертелся, сидит себе и вяло ковыряет вилкой в оладушке. Она что, есть не хочет? Брала бы пример со старших.

– Ваня, не увлекайся, – улыбнулась маменька, когда я стрескал вторую порцию. И не какие-то там две жалкие оладьи, что подают в столовых, а целых шесть. – Скоро обедать будем, а ты аппетит перебьешь.

– Не перебью, – веско ответил я.

– Вот-вот… – поддакнула Анька, а потом ехидно сказала: – Не перебьешь, все стрескаешь за обедом, а потом снова в мундир не станешь влезать, а винить-то некого будет.

– Кого винить? И в чем? – не поняла маменька.

– Так ведь Иван Александрович, ежели пузцо наест, всегда говорит – дескать, Анечка во всем виновата, мундир стирает неправильно, садится он, – наябедничала Анька.

Хотел возмутиться – дескать, давно не жаловался. И как из Москвы вернулся, с экзаменов, в мундире болтаюсь, но не стал. А новая прислуга – сделай замечание, изревется.

– Зато наш батюшка, – заметила маменька, – после того, как Аня ему комплимент сделала – дескать, похудел Александр Иванович, чуть что – исхудал я у тебя, кожа да кости, даже барышни малолетние замечают. Еще, – укоризненно посмотрела госпожа министерша на воспитанницу. – Аня, что за слова-то такие? Стрескаешь… Опять у Вани нахваталась?

Анька невинно уставилась в потолок, а только вздохнул. Ну, у кого же еще дите 19 века плохих слов нахватается?

– Аня, а что ты там про свадьбу говорила? – поинтересовался я, решив уйти от обсуждения моего словарного запаса.

– Да глупость сморозила, – отмахнулась Анька. – Сказала, потом подумала. Если свадьба в Череповце будет –туда все вместе и поедем. А здесь – так и ехать никуда не нужно.

– Да, маменька, что вы с будущими сватами насчет свадьбы решили? – поинтересовался я. – Леночку директор гимназии просил с полгода замуж не выходить, всего ничего осталось. А я до сих пор в неведении. И батюшка эту тему обходит, и ты не пишешь.

– Ой, Ваня, у батюшки то одно, то другое, – покачала головой маменька. – Вначале хотели после Великого поста, но у него на этот срок командировка важная выпадает – в Таврическую губернию. На тамошнего губернатора жалоб накопилось – придется инспектировать.Сколько отец там с инспекцией пробудет? Не меньше месяца. Поэтому, они с Георгием Николаевичем свадьбу на весну перенесли.

– А еще лучше – чтобы ее вообще на следующую осень назначили, – заявила вдруг Анька.

– Ань, ты чего? – вытаращился я. – Ты же сама сколько раз нам с Леной говорила – женитесь скорее.

– Ага, – горько вздохнула Анька. – Так-то оно так, но если скорее – то свадьба станет по-глупому выглядеть.

Мы с маменькой уставились на барышню во все глаза, потом я спросил:

– Поясни. Почему по-глупому?

– Да, Аня, непонятно, – поддержала меня маменька.

– Давайте я лучше покажу, – предложила Анна. – Только Ване придется со стула встать.

Пребывая в полном недоумении, послушно встал. А барышня, зайдя за мою спину, начала объяснять:

– Вот, Ольга Николаевна, посмотрите. Иван Александрович у вас высокий (потрогала барышня мой затылок), а невеста, пусть и пониже, но все равно – барышня длинненькая – вот, по сих пор (меня потрогали за ухо). Но я-то маленькая. А Леночка – Елена Георгиевна, меня своей подружкой на свадьбу назначила. Как я стану венец над головой невесты держать? Мне же на цыпочки вставать придется. А шафером у Вани исправник будет – а он у нас тоже дылда. Будем мы с Василием Яковлевичем смешными – он высокий, я маленькая. А к следующей осени подрасту.

После завтрака мы разошлись. Я собирался немножко поспать, но где там! Скорее бы батюшка приехал.

Авось объяснит, что за загадочная рука и зачем ее мне прислали?

Глава 5
Разговор с отцом

– Иван, у меня к тебе только один вопрос – почему ты мне ничего не сказал?

От того, что отец назвал меня не Ваней, и не Ванькой (это мне ужасно не нравится, но потерплю), я насторожился.

Женщины после обеда отправились по лавкам. Не иначе, матушка решила, что Анечке нужно срочно что-то купить – новую юбку или блузку. Вишь, мало их у барышни. И всего-то каких-то три сундучка и два чемодана.

А мы с отцом уселись в его кабинете. Поговорить, так сказать и обсудить – что за мертвые руки отправляют следователям провинциальных судов?

История оказалась вроде и проще, чем я себе надумывал, но и сложней. И имела самое непосредственное отношение к моему прошлому. Ну, или к прошлому того Чернавского, но это без разницы.

Я пересказал Его Высокопревосходительству события встречи с «моим» сокурсником Григорием Прохоровым, о том, как мы с Анькой ловко его разыграли, продемонстрировав осведомленность некую осведомленность, а еще немножечко подавили на чувства, в результате чего узнали, что вся история о моем, так сказать, «вольнодумстве», зиждется на элементарной подлости и зависти.

– А смысл какой? Что бы изменилось, если бы я тебе рассказал?

– То есть, ты посчитал, что твоему отцу не следует знать, что его сын не является смутьяном или революционером, а донос на него был написан двумя мерзавцами из зависти? – возмутился отец. А потом его голос дрогнул: – Или ты меня теперь совсем не уважаешь? Обида гнетет?

– Батюшка, да ты что, – всполошился я. Вскочив со своего стула, подбежал к отцу, обнял за плечи. – Я как раз и не стал тебе ни о чем говорить, чтобы ты не переживал.

Отец тоже обнял меня – только за талию.

– Ваня, ну как же ты не понимаешь, что мы с мамкой тебя очень любим⁈

– Так ведь и я вас очень люблю. А ты не хочешь понять, что я про встречу не стал рассказывать, чтобы ты себя виноватым не считал.

– Пойдем-ка лучше на диван сядем, рядком посидим, как в старые-добрые времена, – предложил отец. Потом улыбнулся. – Я бы, Ванька, тебя даже на колени посадил, так ты во-он какой вымахал.

От улыбки отца стало теплее на душе. А то, что Ванькой назвал – это хорошо, это правильно. Я же зову Анну Анькой, а та не обижается. Или обижается, но терпит. Надо спросить.

Мы сели рядышком, и я принялся за рассказ:

– Поначалу, когда мы с Аней все выведали, злость меня взяла. Хотелось и Завьялову, и Прохорову отомстить. Они, сволочи, в Европу поедут, по Унтерденлинденами да по Рингштрассам будут разгуливать, а я в Череповце стану грязь месить. А потом – подумал-подумал, да и решил – мне им спасибо говорить нужно.

– Спасибо-то за что? – пробурчал отец. – За то, что твой родной отец тебя в Череповец упек?

– Батюшка, да почему упек-то? – искренне удивился я, обнимая отца за плечи. – Я сам бы на твоем месте то же самое сделал – сначала своего ребенка бы от опасности уберег, может, даже и от петли, а уже потом бы стал думать – правильно поступил или нет? Коль неправильно, ребенок потом простит. Если не сразу, то со временем. Правда-правда. Скажи-ка честно, ты ведь сейчас очень переживаешь, что Ваньку своего по ложному навету из университета вытащил, научной карьеры лишил? Конечно, не был бы он коллежским асессором и кавалером аж двух крестов, зато готовился бы к поездке, чтобы у профессора – не помню, как фамилия, докторскую диссертацию защитить. Батюшка, все так?

– Ваня, а то ты сам этого не понимаешь? – грустно улыбнулся отец.

– Так вот поэтому-то и не стал тебе ничего говорить. Боялся, что ты расстраиваться станешь, себя корить. Мол – дурак я этакий, поверил гнусному поклепу, вытащил парня из университета, служить отправил. А он, бедняжечка, еще из кареты выпал, башкой ударился, и память потерял. Правильно я мыслю?

– Правильно Ваня, – согласился отец. – Ну да, мыслишь ты правильно, но мне от того не легче.

– Вот видишь, – хмыкнул я. – Я и боялся, что у тебя, у моего отца, возникнет чувство вины. Не должно оно у тебя быть. В Берлин не съездил, к профессору Веерштрассе (ишь ты, фамилию вспомнил!), так и ладно. Зато я с доктором медицины Легониным познакомился. И экзамен по истории сдавал не кому-то, а самому Ключевскому. Ну кто потом какого-то немца вспомнит, а наш, Василий Осипович, апологет истории.

– Кто? – нахмурил брови отец.

– Ну, с апологетом, возможно, и перебрал, – самокритично признался я. – Но то, что Ключевский создатель школы историков – бесспорно.

– Тебе виднее, – согласился отец.

И ладно, что не стал сейчас спрашивать – а что за школа? Пришлось бы уходить в дебри. Зато мой батюшка немного повеселел. Кажется, уже и не так терзается из-за сыночка.

Значит, нужно еще кое-что сказать.

– А знаешь, ведь на самом-то деле, я счастлив оттого, что в Череповец попал. Вроде бы, со стороны смотреть – зачуханный городишко, полусонный. Но главное-то не это, а люди! Согласен?

– Н-ну, – кивнул отец, потом поинтересовался. – И что там за люди такие, особенные?

– Начну с того, что у меня там невеста. Где бы я такую барышню встретил, если бы не поездка? Да и другие… Вон, ты на Аньку на мою посмотри. Уже из-за одной этой девчонки стоило в Череповец ехать. Я таких умных людей, как эта девчонка, ни разу в жизни не видел. Два года школы грамоты, а потом, за два месяца к поступлению в гимназию подготовилась, а в ней самой умной оказалась! Таких как Анька, нужно в музее показывать.

– Ну, Анька… – расплылся в улыбке отец. – Твоя Анька – всем Анькам Анька. – Мы с матерью поначалу боялись – не случилось бы чего?

– Батюшка, да ты что? – возмутился я. – Аньке еще только пятнадцать.

– Ох, Иван, кто же возраст-то спрашивает? И ладно, если бы ты умудренный опытом был. А тебе же самому-то двадцать с небольшим. Весь ум у тебя в расследование преступлений уходит. Хорошо, что барышня умная оказалась. Понимает, что ей в тебя влюбляться нельзя.

– Знаешь, а Игнат – Анькин отец, мне прямо в глаза сказал – мол, за тебя-то я не боюсь, человек ты честный, а опасаюсь, что девка влюбится, да в постель запрыгнет, – усмехнулся я. – Он же нас с Аней в крестные своей младшей дочке позвал. Может, из-за того, что опасался? Кумовьями стали, а кумовьям грех шашни любовные разводить.

– Ой, Ванька, ты же парень взрослый, – усмехнулся отец. – Скажи – когда это кому мешало? И кум с кумой, а бывали случаи, когда сестра от брата беременела.

Батюшка сам себе противоречит. То говорит, что годков мне мало, ума нет, а теперь – взрослый мол.

– Тогда вообще лучше голову не ломать, – предложил я. – Анька – это явление, не до конца изученное наукой.

Батюшка призадумался – дескать, что такое сынок несет, но спорить не стал. Зато сказал наставительно:

– Да – не велено нам барышню Анькой звать, только Аней. Я, грешным делом, иной раз думаю – может, удочерить нам ее? Будь она сиротой, государь бы не отказал. Так не получится, отец есть, пусть не родной, но законный. Вишь, как Оленька-то к Анечке прикипела. Я, поначалу-то, даже злился – как так? Девчонка из деревни, подумаешь, что княжна-полукровка. Умница, это-то понятно, но мало ли умных девок… барышень, то есть? А мамка твоя с ней и побыла-то всего ничего – три месяца, а привязалась, будто к родной.

– Может, маменька, когда на Аню смотрит, себя маленькую вспоминает?

– Может и себя, а может, Оленьку-младшую…

– Оленьку-младшую? – не понял я.

– А ты не помнишь? Да, куда уж тебе помнить, тебе самому-то три с половиной годика было, а ей и годика не было. Коклюш у вас случился, у тебя, и у Оленьки. Ты-то выздоровел, а доченька нет. Маменька-то твоя о дочке мечтала, да видно, не судьба. Бог дал, бог и взял. Была бы жива, ей бы уже девятнадцатый год пошел, женихов бы искали. Аня-то, помладше будет, но какая разница?

Конечно же, никакой младшей сестренки я не помнил. Но почему-то явственно представился маленький гробик, а еще – могильный холмик на родовом кладбище, и крест. Чугунный, но не массивный, легкий, а на нем имя…

Это я вспомнил, или нафантазировал?

– Мы с Оленькой старались при тебе о сестренке не вспоминать. Ну, кроме тех случаев, как на кладбище ходили.

– А знаешь, у меня такое чувство всегда было, что должна у меня младшая сестра быть. Может, потому и Аню сестрой стал считать. Понимаю, глупо.

– Просто, прикипел ты к этой девчонке, – усмехнулся отец.

Отвлеклись мы с батюшкой от основной темы. Ну да, об Ане заговоришь – увлечешься. А я сегодня еще одну новость узнал, о том, что у меня была младшая сестра.

– Так что, в Череповце люди, которые и мне небезразличны, и я для них не папенькин сынок, а друг. Это и исправник, которого я лучшим другом считаю, и полицейские наши. А еще – городской голова и дочка его – Мария Ивановна. Она мне чем-то Аню напоминает, только постарше. И с начальником мне повезло. Люди там настоящие живут. Те, для которых и дружба не пустой звук, и совесть. И купцы, которые думают не о том, как карман набить – нет, про карман они не забывают, но рассуждают, как жизнь в городе лучше сделать. Как я теперь без них, ежели надумают меня в столицу перевести?

А ведь я еще отцу про купца Высотского не рассказал, который по деревням ездил и прощения у девок просил. Или про то, как Василий Абрютин, неверно истолковал мои слова о немилости государя, решил, что Ивану придется куда-то бежать, раздумывал – не продать ли дом, чтобы другу помочь?

– Иван, так и ты, наверное, к ним с душой относишься? – улыбнулся отец. – А хорошие люди в любом городе есть. Переведут в Санкт-Петербург – и тут себе друзей отыщешь. Но, сам понимаешь, народа в столице побольше, соответственно, и плохих людей больше, чем в Череповце. А плохие – они чаще в глаза бросаются, чем хорошие.

– Я, иной раз думаю – может, когда я из кареты выпал, насмерть убился, да в рай попал? Не бывает в жизни таких людей, которые в Череповце живут.

– В рай, говоришь? – засмеялся отец. – Был бы ты в раю, не сажал бы преступников в тюрьму.

– Так не без этого, – хмыкнул я. – А с Завьяловым, да с Прохоровым думал, как-нибудь потом расквитаюсь, ежели, не забуду. Карьеру им подпорчу. Так вишь, забыл. А теперь…

– А теперь уже и не расквитаешься, – закончил мою фразу отец. – Зато теперь знаем – почему студент Императорского университета Прохоров убил топором другого студента – Дмитрия Завьялова. И отчего руку отрезал.

– А Прохоров-то совсем спятил или как? – осторожно поинтересовался я.

Подумал даже – не сходить ли, не навестить? Помню, что одет он был скверно, наверняка и передачки в психушку носить некому.

– Совсем. Только и бормочет – мол, я перед Иваном виноват, и перед сестренкой его. Но я вину искупил, и знак послал. Как он еще на почту-то смог сходить, чтобы тебе посылку отправить? Ты бы мне телеграмму не послал, так бы и не догадались – что там случилось и куда рука делась? Я, конечно, помню, что они вместе с тобой в университете учились, но кто же подробности-то знал? Какой Иван? Какая сестренка? Теперь понятно, что руку послал, которая донос писала.

– Что-то мне стыдно стало, – пробормотал я. – Мы же тогда с Анькой такие страдания изобразили – я, вроде как, на побывку из ссылки прибыл, сестренка младшая переживает. А теперь один на кладбище, второй в психушке.

– Ваня, окстись, – фыркнул отец. – Кто Завьялова заставлял лживый донос на тебя писать? А Прохорова кто неволил бумаженцию эту на Гороховую относить? Хотели вместо тебя в немецких университетах учиться? Вот, поучились. И дедушка твой, что б его. А самое главное – я. Сыну родному не поверил.

– Батюшка, ты опять? – расстроился я. – Мы только что с тобой проговорили, что не стоит тебе маяться. Все, что ты сделал, все к лучшему оказалось. И математику я всегда ненавидел.

– Пойдем-ка сынок, водочки выпьем, – предложил отец. – Или, ты по-прежнему водке кофе предпочитаешь?

– Предпочитаю, но рюмочку выпью. Что-то мне лень с самоварами возиться.

– Ваня, какие самовары? – не понял отец.

Склероз, точно. С самоваром мы с отцом возились в минувшее Рождество, потому что прислуга была распущена по домам, и господам волей-неволей пришлось самим кипятить воду.

А кофе в кабинете появляется просто – стоит только позвонить в колокольчик и озадачить камердинера. И не сам он станет кофе да чай (это отцу) заваривать, а поручит нижестоящей прислуге.

Зато батюшка, как в старые-добрые времена, лично сдвинул бумаги на край стола (бумаг, разумеется, меньше не стало), вытащил из «секретного» шкапчика графинчик и лафитнички.

– Ну, за что выпьем? – поинтересовался отец.

– Можно за встречу, но лучше – за твой новый чин, – предложил я, думая, что если мы с отцом начнем «обмывать» все, что нам следует обмыть – одной рюмочки не хватит.

– Тогда просто так выпьем, – решил отец, опрокидывая свою рюмку. Выдохнул, помахал ладонью у рта, словно разгоняя запах, сказал: – Я и сам больше не буду, через полчаса на службу ехать.

– А я все-таки за господина тайного советника выпью, – сообщил я, выпивая свою порцию.

– Думаю, Иван, что тайного советника я из-за тебя получил, – сказал отец. – Обычно, нашему брату – товарищам министров, очередной чин годика через два, а то и через три дают. А мне намекнули – мол, сынок ваш, Иван Александрович снова награду заслуживает, но ему недавно святую Анну пожаловали, пусть подождет. А вот вам, Александр Иванович, тайный советник прилетел.

– А мне награда за что? – слегка удивился я. Но только слегка.

– А тех грабителей, которые церкви в Новгородской губернии грабили? Там ведь и убийства, и святотатство. Процесс большой был, все братья бессрочную каторгу получили. Государю известно, кто ловушку придумал.

– Я только в часовне пару ночей посидел. Если кто и заслуживает награды – Абрютин и его люди.

– Опять ты за своего друга вступаешься, – улыбнулся отец. Вздохнул: – Жалко, что у исправника вашего жена больна, я бы из него не то, что столоначальника, а управляющего департаментом сделал. Толковый, строгий. Не волнуйся – не обидит государь твоего дружка.

– Батюшка, а ведь ты Его Величеству о мертвой руке докладывать станешь? – всполошился я.

– Конечно, – кивнул господин тайный советник. – Об убийстве Завьялова, да о помешательстве Прохорова ему градоначальник докладывал – столица в его ведении, а я доложу, что дело раскрыто. Никуда не денешься – придется Его Величеству все излагать. Жаль, что дедушка твой донос не сохранил – сразу в печку бросил.

– Получается, в Санкт-Петербурге-то я уже и не нужен? – поинтересовался я. – Аньку… Аню, то есть, до места назначения довез. Дело об отрубленной руке прояснилось. Я, наверное, через пару дней в Череповец вернусь.