Текст книги "Господин следователь. Книга 3 (СИ)"
Автор книги: Евгений Шалашов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Когда я прочитал рапорт, отец спросил:
– Ну, что скажешь?
– А что сказать? Веселову надо было соседей предупредить, что не вражеское войско вторглось в пределы России, а собственные придурки, то есть, любители наполеоновской эпохи идут[1]. Считаю, что мужики из Гоши – молодцы. Если бы Веселов русскую пехоту восемьсот двенадцатого года создал, а крестьяне их побили, я бы уголовное дело открыл. Не знаю, по какой статье Уложения, придумал бы. А так – честь им и хвала.
– Что еще заметил?
Что там еще? Да, кое-что насторожило.
– Земская больница в Даргуне отказалась помочь раненому крестьянину. Вернее – первичную помощь оказала, но на стационарное лечение не положила.
– Стационарное? – не понял отец.
– На лечение в больнице. То есть – в стационаре, – быстренько пояснил я
– А, понятно. Молодец, что заметил. Это, между прочем, не первый случай, когда земская больница Череповецкого уезда отказывает человеку в помощи. Хорошо, что Якушев жив остался, а вот другой крестьянин, которому отказали, умер. Из канцелярии мы в ваше земство отписали, выразили недоумение, так господин Румянцев ответил – дескать, лечение одного больного в земской больнице обходится в 9 рублей в месяц. Если губернское правление так печется о здоровье череповецких крестьян, то пусть оно выделяет на неимущих дополнительные средства. Не хамство ли это?
Я только пожал плечами. С одной стороны, так писать губернатору – явное хамство, с другой, девять рублей для крестьянина – огромные деньги. Где брать деньги? Но как быть с клятвой Гиппократа, которую дают врачи?
Отец вздохнул и продолжил:
– Странное в Череповце земство. Кажется, правление считает, что законы империи ему не писаны, а приказы губернатора не указ. Ты про тауерные цепи Милютина слышал?
– Краем уха, – ответил я. – Знаю, что по дну Шексны проложены цепи, по которым корабли ходят, вроде парома. Еще слышал, что у Милютина тяжба с земством. Румянцев и иже с ним заставляют Ивана Андреевича налоги платить, а тот не хочет.
– И правильно делает, что не хочет, – сказал отец. – Мы Румянцеву указали, что земство не имеет права взимать налог за цепи, как за недвижимое имущество, потому что по закону к недвижимому имуществу относится – земля, жилые дома, фабричные, заводские и торговые помещения – различные здания, а цепь к этому разряду не принадлежит. Так нет же – председатель Череповецкой Земской управы распоряжение губернатор проигнорировал, налоги на Милютина начисляет, теперь дело Правительствующий Сенат рассматривает. Еще Череповецкая управа приказала казенные лавки на выходные закрывать, чтобы водку крестьянам не продавать. Похвально, что земцы так беспокоятся о трезвости, только казенные лавки находятся в ведении государства, земства не имеют права ими распоряжаться.
В душе я согласен с земством, но закон есть закон.
– Много к Череповецкому земству претензий, – продолжил отец. – Директор губернских народных училищ докладывал, что Земская управа в Череповце сама назначает земских учителей, минуя Училищный совет губернии. И на самих учителей нареканий достаточно. Церковь не посещают, да еще и учеников отговаривают от посещения. Приходят на уроки по Закону Божиему и начинают при учениках над законоучителями потешатся. Дескать – почему данные Библии о сотворении мира противоречат данным науки? Вместе с учениками водку пьют. А еще подбивают крестьян подати не платить – мол, государство богатое, само заплатит.
– Учителя пьют водку с учениками? Гнать таких в шею. Но вначале нужно проверить – правда или нет?
– Обязательно все проверим. На следующий год большая ревизия в Череповецкий уезд намечается. Надеюсь – не нужно объяснять, что болтать об этом не след?
– Не нужно, – кивнул я.
– Я и не сомневался. Губернатор меня собирался назначить главой комиссии, но я не успею ревизию провести, в Петербург уеду. Поэтому, Александр Николаевич сам собирается приехать. И школы станет проверять, и все прочее.
Коль скоро заговорили об учебе, вспомнилась одна барышня.
– Батюшка, а губернское правление не выделяет деньги малоимущим студентам? – поинтересовался я.
– Две стипендии в год, на большее средств нет, – ответил отец. – А кто у тебя из неимущих?
– Барышня знакомая – гимназистка, подруга Леночки, мечтает стать курсисткой, а у ее отца с деньгами туговато.
– Барышня? – хмыкнул отец. – Боюсь, долго придется правление уговаривать, чтобы барышне стипендию выделили. У нас, чай, парней хватает. И на врачей желают пойти учиться, и на инженеров. Но попробовать можно. Все-таки, у меня в правлении вес имеется. Это даже забавно – барышне стипендию выплачивать. Пожалуй, что и пройдет. Много не выделим, но рублей триста отыщем. Выплачивать по частям станут, по сто рублей в год. Понадобится прошение от директора гимназии, и прошение от отца. Что хоть за барышня-то?
– Татьяна Виноградова, – сказал я. Только собирался рассказать, какая умница, но отец прервал:
– Виноградова? Уж не дочь ли помощника прокурора?
– Она самая, – подтвердил я.
– Ваня, а ты, часом, не охренел? (Вице-губернатор произнес другое слово, которое генералам выговаривать не положено.) Знаешь, что Виноградов на тебя кляузы пишет?
Я только пожал плечами. Знать-то не знал, но догадаться можно.
– Пишет, – усмехнулся отец. – В Судебную палату две штуки накатал.
– О чем хоть пишет-то? – полюбопытствовал я.
– О том, что как следователь ты слаб, в законодательных актах некомпетентен, что вместо службы водку пьешь беспробудно, за женщинами волочишься.
– Ничего себе! – с удивлением вытаращился я на отца. – Ладно, пусть с некомпетентностью и слабостью я согласен, знаний мне и на самом деле не хватает, но когда мне водку-то пьянствовать? И где в Череповце женщин найти, чтобы за ними волочиться?
– А вот Николай Викентьевич Лентовский считает, что ты очень компетентный и грамотный следователь, прекрасно знающий законы Российской империи, – усмехнулся Чернавский-старший. – Само-собой, и про пьянство с женщинами не подтверждает.
– Николай Викентьевич тебя информирует? – удивился я.
– Ему меня и информировать не надо. Судебная палата жалобы по месту службы посылает, для проверки, а копии ответов губернскому прокурору шлет. Все-таки, Череповецкий Окружной суд подчиняется не только палате, но и губернатору. И судебного следователя губернский прокурор назначает.
– Эх, сколько бумагомарания из-за одного мерзавца, – вздохнул я. Решил, что про кражи, что совершал Виноградов, отцу говорить не стану. – Знаешь, батюшка, иной раз яблоко от яблони далеко катится. Жалко девчонку – вдруг из нее что-то выйдет?
– Как знаешь, – хмыкнул отец. – Все, что я сказал, все в силе. Хочешь в благородство поиграть? Играй. Но, смотри, Ваня, не оценят.
[1] Не поймите превратно. Автор с огромным уважением относится к реконструкторам, тем более, что в молодости и сам ездил на Бородино в форме 13 Белозерского пехотного полка.
Глава десятая
Половецкие пляски
Хорошо иметь богатых родителей. Меня бы жаба задушила, коли пришлось откупить целиком четырехместную почтовую карету. Но матушка сказала, а батюшка полез в портмоне.
Ямщикам не разрешалось брать пассажиров вне станции, и доставлять их полагалось только на конечную, но не по домашнему адресу.
Все это так, и правила выполнялись строго, если это не касалось имущего или правящего класса вообще, и вице-губернатора в частности. А он, вице-губернатор, был одновременно имущим и правящим представителем этого класса. И на сыночка действительного статского советника перепадали кое-какие выгоды положения батюшки.
А оный сынок, хотя и считает, что это нехорошо, что надо бы жить как все и отправляться на почтовую станцию словно рядовой пассажир, не стал возмущаться, из-за того, что почтовая карета въехала на наш двор, а ямщик принялся помогать прислуге укладывать мои вещи. Водитель кобылы (двух!), понимал, что станционный смотритель (должность теперь называется по-другому) журить за отклонение от маршрута не станет, а «бескорыстная» помощь принесет не меньше двух рублей. И это, дополнительно к той пятерке, которую уже получил за то, что доставит меня до самого дома.
Но иначе нельзя. Если в Новгород я отправился с одним саквояжем, то обратно все пространство – и багажное и то, что внутри, забита барахлом под завязку. Матушка решила, что мальчику просто необходима еще одна шуба (у батюшки три, зачем ему столько?), полдюжины рубашек, воротнички, три пары нательного белья, еще один мундир – дескать, тот, где штаны драные, нужно выбросить, жилеты, парочка галстуков, носки.
Еще она отправила в подарок моей квартирной хозяйке короб почти не ношеных платьев и старую шубу. Старую, в том смысле, что матушка шила ее два года назад. Сама Ольга Николаевна ее надевала всего один раз, но шуба ей отчего-то «не покатила». Наверняка, батюшка поворчал, но дал денег на новую. Не знаю, обрадуется ли Наталья Никифоровна подарку с барского плеча или обидится? В крайнем случае, передарит кому-нибудь или продаст. А шуба, судя по соболям, недешевая. Минимум рублей двести стоит.
Невольно вспомнилась одна моя двоюродная тетушка, периодически наезжавшая ко мне с мешками подарков. Родственница – женщина немолодая, повидавшая жизнь, считала, что молодежь (мы с Ленкой) нуждается, поэтому с удовольствием доносим старые шмотки, которые она забирала у своей дочери и зятя. Зять у нее трудится в столичной мэрии, поэтому лишней одежды скапливается много.
Мы с Ленкой благодарили родственницу, а после ее ухода вытаскивали подарки к контейнерной площадке и аккуратно развешивали одежду на ограждении.
Но для Натальи Никифоровны матушка приготовила еще один подарок – набор фарфоровой столовой посуды на шесть персон.
Раньше подумал бы, что это будет шесть глубоких тарелок под первое и шесть мелких под второе. Ну, еще какая-нибудь супница. Ага, как же. Оказывается, в сервиз входит здоровенная супница, литра на четыре, тарелки для первого и тарелки под второе. Еще два комплекта тарелок поменьше и комплект совсем маленьких, вроде кукольных. Эти-то для чего? Салаты накладывать? Или десерты? Еще два огромных блюда – овальное и продолговатое, три салатника (или салатницы?). Еще четыре соусника. На кой Наталье четыре соусника? Огромные блюда – ладно, сойдут, на них Литтенбрант жареных зайцев станет складывать.
Когда фарфор был упакован, матушка строго сказала:
– Скажешь, что это твой подарок на свадьбу.
Я с сомнением посмотрел на ящики, которые пытались пристроить сзади почтовой кареты. Довезу или нет?
– Не поверит, – покачал я головой. – Моя хозяйка – женщина умная, соображает, что мне на такой сервиз полгода придется работать.
– Нет, Ванечка, пусть у тебя жалованье и неплохое, но на такой сервиз тебе год пришлось бы трудиться.
– Ничего себе⁈ Он что, больше тысячи стоит? – слегка обалдел я. Прикинув, сказал: – В Череповце за такие деньги три дома можно купить. А добавит еще тысячу – так и усадьбу верстах в ста от города. Правда, без земли.
– Для хорошего человека не стоит скупиться, – улыбнулась матушка. – Шуба и платья, что я послала – они не новые, но от души. Но посуду нужно новую дарить, чтобы в доме достаток не пропадал. А Наталья Никифоровна, хозяйка твоя, человек душевный, дай бог ей счастья.
Душевный? Что да, то да. Я, вроде, о хозяйке особо-то и не распространялся? Или это и без слов понятно?
Для Леночки Бравлиной у Ольги Николаевны тоже нашелся подарок –золотой браслет из витой проволоки. Кольца и дорогие сережки гимназистке носить не положено, но что-то драгоценное, блестящее девчонке наверняка хочется. А браслетик почти незаметен. Если явится классная дама, подарок будущей свекрови можно спрятать под обшлагом рукава. Жалко, что сам не додумался. Не удержавшись, зашел в ювелирный магазин и купил Леночке серьги – не слишком большие, но и не маленькие. Не знаю, можно ли дарить такие подарки барышне, не имеющей покамест статуса невеста, но подарю. Разрешит ей классная носить – ладно, а нет, пусть моя кареглазка приберет серьги в шкатулку до лучшим времен.
Еще матушка вручила мне колечко с бриллиантом. Зачем, говорить не стала, но я догадался сам. Надеюсь, подойдет для пальчика гимназистки, когда свататься стану? Колечко не в коробочке, а в бархатном мешочке. Положу-ка я его в карман, чтобы не потерялось.
В обратный путь мне упаковали кое-какие нужные в хозяйстве вещи. Например, кофемолку, к ней два фунта кофейных зерен и полфунта уже смолотого. Еще кастрюльку, в которой стану кофе варить, а самое главное – спиртовку! Не такую, что дают на уроках химии в школе, а побольше, медную.
Матушка озаботилась, чтобы имелся запас спирта, приказав упаковать полуторалитровую бутыль и уложить ее в ящик со стружкой. Не знаю, где в Череповце можно купить спирт, но, по моему разумению, сойдет и водка. Или попробовать керосин?
Я прикинул, что использовать спиртовку можно не только для варки кофе. На нее реально поставить и сковородку, поджарить яичницу. Теоретически, мог бы и кашу сварить, если бы умел. Впрочем, вареная картошка – тоже неплохо.
Так что, если Наталья не сразу продаст свой дом, с передачей меня новым хозяевам (с кухаркой!), не пропаду. Не обязательно ходить по трактирам, тратить деньги и время. Яичница и вареная картошка – спасение для холостого мужчины. Жаль, до замороженных пельменей в пачках еще не додумались.
Половину скарба составляли книги. Пытался сосчитать их количество, потом плюнул. Я не библиотекарь, каталог вести не собираюсь.
Везу в Череповец и те, что хранились в домашней библиотеке Чернавских, и те, что пылились на полках книжных шкафов канцелярии губернатора, валялись по кабинетам столоначальников, и те, что пожертвовали батюшкины подчиненные.
В домашней библиотеке я провел основательную ревизию, обнаружив немало дублей. Зачем, спрашивается, родителям три издания «Евгения Онегина», два «Медных всадника» и две «Маленькие трагедии»? А «Бедная Лиза» Карамзина аж в шести вариантах? Еще были лишние книги и Гоголя с Тургеневым, и двух графов Толстых.
Оставил батюшке с матушкой по одному экземпляру, все остальные изъял в пользу будущей школьной библиотеки села Нелазское. Вице-губернатор распорядился отдать селу по одному экземпляру «Адрес-календарей Новгородской губернии» за десять лет, статистические справочники, которых всегда в избытке, с десяток альбомов Августейшего семейства за разные годы, еще какие-то официозные издания. Беру. Если что-то сейчас не понадобится, пригодится лет через сто историкам и краеведам.
Господа чиновники тащили книги, руководствуясь принципом – «Дай им боже, что нам не гоже». А еще те, про которые не могли толком сказать – откуда они у них взялись? Коллежский регистратор Сидоров принес с десяток тонюсеньких брошюр – партитуры симфоний Бородина, Листа, Кюи. Что ж, берем и это. Берем «Исторический очерк арабской музыки», составленный неким господином Христиановичем, и «Гипнотизм и его краткую историю» Лихонина. Я вообще ни от чего не отказывался. Кто знает, может, роман немецкого автора, отпечатанный готическим шрифтом, который я не сумел разобрать, отыщет своего читателя?
И Вальтера Скотта возьму. Скотта у нас любят, но сомневаюсь, что кто-то осилит двадцать томов, отпечатанных в Эдинбурге на аглицком языке.Зато на полке кожаные корешки с позолотой будут смотреться красиво, послужат украшением сельской библиотеки. И сразу целую полку займет. Потом, когда книг станет больше, то можно отправить всю хрень в книгохранилище – какой-нибудь чулан или кладовку.
Но чиновники приносили и вполне приличные книги. И Ломоносова с Державиным, и Крылова с Жуковским. Кто-то не пожалел отдать исторические романы Михаила Загоскина и Ивана Лажечникова.
Загоскина «Юрий Милославский, или Русские в 1612 года» я читал, понравилось, «Рославлев, или Русские в 1812 году» тоже читал, но понравилось меньше, а про «Аскольдову могилу» лишь слышал, но на глаза не попадалась. Прочитать, что ли?
Лажечникова тоже читал. Не все, разумеется. «Ледяной дом» понравился, а вот «Последний новик» не особо. Кстати, на «Новика» в мягком переплете постоянно наталкиваюсь в разных буккроссингах – в кафешках и красных телефонных будках, ставших очень модными в последнее время.
А это кто? Какой-то граф Салиас-де-Турнемир[1]. Даже не слышал про такого писателя. И что тут? Роман «Пугачевщина», состоящий из двух частей.
Открыв книгу на второй странице, наткнулся на предложение: «Арина вышла баба хозяйка и работникъ… Только и не работаетъ, когда спитъ. И чего только баба въ лѣтній день не передѣлаетъ? Двухъ рукъ мало. А когда зима придетъ и время бездѣльное, то у Арины одна рука и нога на веретенѣ, другая рука старшаго мальчугана держитъ, а другая нога въ люлькѣ младшаго качаетъ. Глаза въ печку заглядываютъ, уши къ клѣти прислушиваются. Однимъ развѣ зубамъ дѣла нѣтъ, потому что хлѣба мало».
Образно. Пожалуй, стоит и самому почитать.
До Череповца домчались за двое суток. Я почти не выходил из кареты, даже в придорожных трактирах почти не ел – обходился тем, что дала на дорогу матушка. Разве что горячий чай перехватывал.
Мечтал, что в окнах горит свет, в доме хозяйничает Наталья Никифоровна. Ан, нет. От дома веяло холодом, а двор, едва не по пояс, занесен снегом. Кажется, за время моего отсутствия его ни разу не убирали. Спрашивается, на хрена платил аванс?
– Барин, вещи куда выгружать? – озабоченно спросил ямщик, поглядывая на двор. – К дому нести или в сам дом?
Вещи ему выгружать. Даже ключ, что по согласованию с Натальей хранится в условленном месте – под углом крыльца, еще откапывать надо.
– Лопата есть? – спросил я.
Вопрос риторический, потому что даже на главных трактах империи лопата не просто нужна, а жизненно необходима. И колесо, бывает, в колдобину попадет, лошади застрянут, дорогу размоет.
– Так маленькая она у меня, – почесал затылок ямщик.
– Приступай, – распорядился я. – Для начала прокапывай дорожку к дому, а там посмотрим. Рубль за работу, полтина за разгрузку. Сейчас помощника приведу.
К дому Силантия подошел не в лучшем настроении. Постучал в дверь, оттуда донеслось что-то невнятное. Я постучал громче.
– Кто там… ломится? Щас выйду и… тебе….! – раздалось изнутри.
Дверь все-таки открылась, высунулся Силантий.Кажется, не то слегка под хмельком, не то наоборот – с похмелья.
– О, барин! – радостно сказал он. – С приездом вас!
– Снег почему не убран?
– Так кто ж его знал, что вы сегодня приедете? Вот, завтра приду и все уберу.
– А кто аванс взял и обещал, что убирать будет каждый день? – миролюбиво поинтересовался я.
– Так чего его каждый день убирать? – осклабился во всю пасть Силантий. – Уберу, новый нападает. И праздники были, а чего в праздники-то работать? Завтра приходи барин, завтра и потолкуем.
Вот это уже наглость!
Силантий собрался закрыть дверь, но я ухватил мужика за шиворот и толкнул его так, что тот растянулся и стукнулся обо что-то головой.
– Сейчас морду бить стану, – пообещал я.
– А чё сразу морду-то бить? Так бы сразу и сказали, что снег надо сегодня убрать, – заголосил Силантий, осознав, что барин не такой добрячок, как ему показалось.
– Схватил лопату, быстро рванул ко мне, – сквозь зубы сказал я. – Бегом!
– Так мне бы хоть одеться и босый я.
– Шесть секунд на обувание и одевание. Промедлишь, буду на тебе половецкие пляски плясать. Время пошло!
Когда мы пришли на двор, ямщик уже прокопал дорожку к крыльцу. Я, сделав вид, что просто нагнулся, вытащил ключ (скажу Наталье, что место надо менять). Открыв дверь, кивнул:
– Сейчас все стаскаем, потом я тебя отпущу.
Перетащили в дом связки с книгами, короба, ящики и узлы, мешки и мешочки, пристроили в столовой, которая сразу же стала раза в два меньше. Удивительно, как мы это все увезли в одной карете? Кажется, фарфор довезли, и бутыль со спиртом благополучно доехала.
Рассчитавшись с ямщиком, дав тому не полтора, а два рубля, глянул – что там с Силантием? Порадовался, что трудотерапия снова творит чудеса. Вон, ни намека на лень или усталость. Уже половину двора очистил.
Стало даже немного совестно, что приложил человека обо что-то твердое. Вот, как всегда. Распустишь руки, потом переживаешь. Рефлексируешь, блин.
– Как закончишь, получишь гривенник, – пообещал я.
В избе Северный полюс. Думаю, даже Нансену сейчас бы не понравилось. Поэтому, первым делом принялся топить печь.
Дрова у меня заготовлены, все открыл – и заслонку, и вьюшку.
Печь топится, можно и самовар поставить. А в мешочке у меня еще домашняя снедь. Пирожки, правда, все уплел, но хлеб с колбасой и вареные яйца остались. Надеюсь, за два дня пути не испортились?
Заварил чай, как в дверь робко постучали.
– Барин, я все закончил, – подобострастно доложил Силантий.
Что ж, на слово я теперь не верю, пойду принимать работу. Ишь, все очистил, даже за забор выкинул.
– Если бы двор к моему приезду таким был, я бы тебе не гривенник, а полтинник дал, – хмыкнул я, вручая мужику монетку.
– Благодарствую, – поклонился мужик. Убирая гривенник, робко спросил. – Иван Александрович, а что такое половецкие пляски?
Ишь, какой любознательный!
– А тоже самое, что и цыганочка с выходом из-за печки, только еще больнее, – пояснил я. – Еще раз проштрафишься, сразу узнаешь.
Кажется, объяснил толково. По крайней мере, больше не спрашивал.
Выпроводив мужика, приступил к чаепитию.
Печь топится, по дому разливается тепло, на душе тоже становится теплее. Уже можно переодеться в домашнее. Когда напился чаю и перекусил, понял, что жизнь вообще замечательная штука.
Но только я это понял, как раздался скрип двери и легкий топот шагов в сенях. Тьфу ты, выпроводил Силантия, а дверь не закрыл! А теперь уже открывается дверь в избу, а на пороге появилась Татьяна Виноградова.
– Таня? – удивленно воскликнул я.
Вообще-то, вечер уже, а барышне приходить одной к молодому мужчине не полагается. Впрочем, Танечка это и без меня знает.
– Таня, что-то случилось? – забеспокоился я.
– Нет, не случилось, – нервно ответила девушка, расстегивая пальто.
Если девушка принимается расстегивать пуговицы, пусть и на верхней одежде, это наводит на определенные мысли. Но у дочки Александра Ивановича были иные планы.
Расстегнув пальто, Танечка вытащила из рукава… пистолет, прицелилась мне в лицо.
– Чернавский, вы – негодяй. Вы постоянно третируете и унижаете моего отца, а мой папенька – самый лучший человек в мире. Сейчас вы умрете!
[1] Некогда граф Евгений Андреевич Салиас-де-Турнемир был чрезвычайно популярен, но впоследствии, как многие «властители умов» забыт.
