Текст книги "Господин следователь. Книга 3 (СИ)"
Автор книги: Евгений Шалашов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Ступай, – поморщилась матушка. С грустью сказала. – Мои-то горничные уже не справляются, пришлось молодую девочку брать. Но бестолковая она пока, ничего не знает, ничего не отыщет.
Девушка грустно отправилась на прежнее место, а я невольно проводил ее взглядом. А кто бы не проводил? Хм… Стройненькая. И на личико симпатичная. Показалось мне или нет, что и родители обменялись взглядами?
– Оленька, а ведь очки-то у меня здесь, – радостно сообщил батюшка, хлопая себя по боковому карману.
– Ну вот, а я из-за тебя едва на девчонку не накричала, – хмыкнула матушка.
– А может, Ване пока в отставку подать? – внесла предложение матушка. – Побудет в отставке, поучится в университете. И всего-то четыре года! Потом можно и на службу вернуться.
– Оленька, а ты у меня умница. Действительно, тоже выход, – оживился отец. – Возраст для студента у Ивана еще подходящий, что такое двадцать один год? Вон, вечные студенты и в тридцать лет бывают, а то и старше. Подожди-ка, а зачем в отставку-то подавать? – повернулся вице-губернатор ко мне. – Возьмешь отпуск на год, потом продлишь. Университете закончишь, на службу вернешься, тебе как раз чин коллежского асессора подойдет. Я, в Череповец, на твое место кого-нибудь из канцелярии подберу. С губернским прокурором кандидатуру согласую – и, вперед. Вон, молодежь у нас, про твои подвиги прознав, копытом бьет, в провинцию рвется, за орденами!
Я внимательно посмотрел на батюшку, перевел взгляд на матушку. Что-то тут не так. Есть какая-то заковыка. Определенно, мои родители сговорились заранее. Нет, не в деталях, но уверен – обсуждали вариант возвращения сына в университет, но не как экстернатчика, а в качестве студента.
А еще – ни тот, ни другой ни разу не упомянули мою невесту. Если я пойду в университет, то Леночку-то куда? В мое время мало кого смущает студенческий брак, но здесь это еще редкость. Все-таки, женатый мужчина должен содержать семью, а будучи студентом, делать это проблематично.
И новая горничная, вдруг появившаяся в доме, тоже наводит на размышление. Определенно, что-то тут не так. Не есть ли это отвлекающий фактор?
– Скажите-ка мне, дорогой и любимый мой батюшка, – поинтересовался я. – А не переводят ли вас часом, на повышение? И не решили ли вы, вместе с матушкой, составить заговор против своего единственного и, смею надеяться, любимого сыночка?
Батюшка в раздумьях начал чесать бороду, а матушка с преувеличенным интересом принялась гонять кусочек лимона по чашке.
– Ваня, ну что за глупости ты несешь? – с деланным возмущением сказал отец. – Или, раз ты теперь следователь по особо важным делам, всюду заговоры мерещатся?
– Ладно, заговора нет, – улыбнулся я. – Но вице-губернатора куда-то переводят? И там, сынок на должности судебного следователя, станет мешать?
– Иван, и опять ты глупости мелешь, – вмешалась матушка. – Как может сынок кому-то мешать.
Молодцы у меня здешние мама и папа. Действуют синхронно.
– Не иначе, Александру Ивановичу предложили должность… товарища министра внутренних дел? – предположил я.
Не знаю, отчего я упомянул эту должность? Может, потому что не вспомнил из своей истории ни одного министра с фамилией Чернавский? Да и куда могли назначить вице-губернатора? Вряд ли в министерство финансов или просвещения, ни говоря уже про МИД или военное ведомство.
– Не просто предложили, но уже и указ государем подписан, – с гордостью сказал отец. – Даже не исправляющим делами, а сразу товарищем министра. Но в должность вступаю в марте, указ еще не обнародовали, так что, тебе лучше о том не болтать.
– И что не так с сыном товарища министра внутренних дел, если тот стоит на должности следователя? – поинтересовался я.
– Здесь дело-то не в должности, а в тебе. Сидел бы себе спокойно, писал бы свои бумажки, так нет – везде-то тебе влезть нужно. Вон, по убийству статского советника Борноволкова. Ну, молодцы, личность установили, так и отдали бы все столичной полиции. Ты, Иван Александрович, шустер, не по возрасту. Конечно, как отец я тобой горжусь, только постоянно переживаю. Еще думается – да что там, так все оно и есть, и ты Ванечка моей карьере поспособствовал. Государь, говорят, так сказал – у хорошего сына и отец должен дельным человеком быть. Вон, – пощелкал отец по звезде, – Станислава-то я тоже пока не ждал, рановато.
Нет, что-то отец не договаривает. Ну, шума от меня много, чем это плохо? Кажется, что дело все-таки в Леночке Бравлиной. Родители и говорили, и писали, что не станут мешать личному счастью, но, в тоже время, отец недвусмысленно намекал, что для меня могут подобрать партию и получше. Статский советник Бравлин из уездного городка, пусть и потомственный дворянин, карьере не поспособствует, а вот какой-нибудь министр или денежный мешок – вполне себе может.
А юная невеста – это блажь. Отвлечь ребенка на время – хоть молодой горняшкой, потом отправить Ваньку в университет, так он и вообще о девчонке из Череповца забудет. Мудрые у меня родители.
[1] ГГ мог и не знать, как именовали Череповец в 1960–1970-е годы. Но мог где-то слышать. Или прочитать книгу.
Глава шестая
День встреч
Когда работал в школе, один мой коллега с большим педагогическим стажем сетовал: «Куда не пойдешь, везде натыкаешься на учеников или их родителей!».
Кажется, мне скоро придется носить темные очки и прицеплять бороду, чтобы остаться неузнанным. И где! В губернской столице, в которой, в принципе, могли знать гимназиста Ваню Чернавского, но уж никак не судебного следователя из уездного городка. А тут сразу две встречи за день. Может, вместе со мной в Новгород перебирается Череповец? По крайней мере, его криминальные представители.
Вышел погулять, полюбоваться древней Софией, постоять у памятника «Тысячелетия Руси». Потом можно пройти по мосту через Волхов, к Ярославову городищу. Долго не нагуляю – уши надо беречь, да и шинель не слишком спасает от мороза, но на часок внутреннего тепла должно хватить. Потом, мелкими перебежками, до дома, а там отогреюсь, попью чайку с лимоном, что подаст мне симпатичная горничная. Горничная, при встрече со мной делает круглые глаза, жмется к стенке, пропуская барина. Но мы, будем стойкие, аки не знаю кто и симпатишных горняшек проигнорируем.
Дорога к Кремлю шла через площадь, где развернулась торговля. Углядел, что в одном месте толпа погуще и раздаются взрывы хохота. Как не посмотреть? А там, между двумя ларьками, встроился кукольный балаган. Что там показывают? Ага, что-то из приключений Петрушки. Причем, не где-то, а в Париже. А чтобы зрители понимали, где происходят события, на заднике накарябали: «Вотъ, городъ Парижъ! Увидишь – угоришь!»
Мне кажется – Петрушке без разницы, где хулиганить. Но он сейчас лупит французского полицейского в красной шапке. Видимо, лупить наших городовых цензура не позволяет. Или это какая-то установка – высмеивать все французское? Но, вроде, с Францией у нас отношения нормальные, народ туда рвется.
Все-таки, профессия накладывает отпечаток. Поглядываю на народ, отмечая не только зевак, но и щипачей. А тут вон, знакомая рожа. Кажется, прицеливается к чужому карману.
Фамилия Вострютин. А звать, если не ошибаюсь, Сидором. Допрашивал я его как-то, мировой судья должен был месячишко дать.
– Сидор, решил в Новгород перебазироваться?
– А…? Что? И чё?
Вор-карманник не враз понял, кто с ним заговорил. Дернулся, но осознал, что держат крепко. Вытаращился.
– А что, ваше благородие, вы теперь в Новгороде?
– Как видишь, – усмехнулся я. – А ты опять за свое? Карманы чистишь, пока народ на Петрушку пятится?
– Чё сразу карманы-то? – загнусавил щипач. – Шелмимо, поглазеть решил.
– И паспорт в порядке? – поинтересовался я. Городовым сдать, что ли? Нет, к чему мне это? И холодно, а еще у парня под глазом расплылся синяк. Махнул рукой.– Ладно, твое счастье, что я в отпуске. Иди-ка отсюда.
– Благодарствую, – осклабился воришка, скрываясь в толпе.
Пожалуй, пойду-ка и я дальше. Да, на месте ли бумажник и часы? С таким народом пообщаешься, не только деньги и ценности проверь, но и количество пальцев на руках. Все здесь.
Только отошел, услышал.
– Бонжур, мсье Жан.
Это что за барышня такая? Снова знакомая? Именно. Одета подчеркнуто чистенько и скромненько, в коричневом пальто, что носят гимназистки из «Мариинки», в меховой шапочке, а белоснежный шарфик оттеняет белизну лица. Может, кто-то из одноклассниц Лены? Девчонок, хотя и разогнали по домам из-за карантина, но под домашний арест не определили. Родители могли в Новгород отправить на праздники.
Нет, это явно не гимназистка, мордашка не тянет на юную девушку – не шестнадцать-семнадцать лет, а двадцать с лишним, поближе к тридцати. А еще – крашеные губки. Только здесь и узнал, кому в девятнадцатом веке дозволялось красить губы. Ба, так это «Сонечка Мармеладова», сиречь, Стешка. Та самая девушка нетяжелого поведения, из-за которой рухнула деловая репутация купца первой гильдии.
Судя по всему, под «гимназистку» работает.
– Бонжур, мадмуазель Стефи, – поздоровался я с девушкой. – Парле ву франсе?
– Да ну, какое парле? Не бог весть что – выучить пару фраз, но на купцов впечатление производит, – деловито сообщила «гимназистка». – Любят они чистеньких, да образованных, хотя, какая разница, кого мять в постели?
Беседовать с проститутками о пристрастиях купцов не слишком хотелось, поэтому, собрался пойти дальше, продолжить осмотр, но «Соня Мармеладова» спросила:
– Иван Александрович, вы помните, что за мной должок?
– Должок? – удивился я. Попытался вспомнить, но не смог. Когда я ей деньги в долг давал?
– Так в нашу прошлую встречу я обещала, что готова вас обслужить по наилучшей таксе, почти даром, из уважения и дружбы.
– А, вы про это, – усмехнулся я. – Благодарю, конечно, но не нужно.
– Брезгуете, что ли? – поинтересовалась девушка безо всякой обиды. – Меня и в Череповце каждый месяц доктор осматривал, и здесь уже записалась на прием, все в порядке. И клиентов у меня не так много – могу себе это позволить, не заезжена, как иные-прочие.
– Чего это вы все в губернию-то намылились? – вздохнул я.
– А кто еще из наших приехал? – забеспокоилась Стешка и заоглядывалась. Можно подумать, что я пасу череповецких шлюшек.
– Кто из ваших подружек – не знаю, не слежу, но воришку знакомого узрел, – усмехнулся я. – Его уже кто-то приласкал.
– Это вы про Сидорку? Так мы вместе и приехали. Четвертый день уж пошел, как мы в Новгороде. Я вот, к народу присматриваюсь, да и он собирался на работу выйти.
Понятно, откуда дровишки, то есть, пальтишко. Ишь, прибеднялся Сидорка —бедный-несчастный. Такое пальто, худо-бедно, двадцать рублей стоит. И шапочка, со всем прочим. И денежка у Вострютина в Череповце заработана, тут бы еще не успел.
– Зато ему уже под глаз засветили, – усмехнулся я.
– Он вчера неудачно в лавку зашел. И всего-то поговорить хотел – нет ли работы, а приказчик с хозяином его взашей, да еще и по морде съездили. Я предлагала Сидорке котом стать, не хочет. Мол – коты, они все мерзавцы и лодыри, за счет бабы вору жить невместно. Одел, и за то спасибо. Но с котом бы и мне спокойнее, и ему хорошо. Неужели бы я его не прокормила? Рубль-два в Новгороде заработать можно.
– А чего тебе в Череповце не сиделось? – поинтересовался я. – Понимаю, в губернском городе возможностей больше, но ведь здесь и конкуренция выше. Своих, небось, хватает.
– И вы еще спрашиваете, чего не сиделось? Креста на вас нет! – возмутилась Стешка.
– Степанида, а я каким боком? – удивился я. – А крест, – похлопал по груди, – имеется. Вон, даже два, – вспомнил про орден.
– А по чьей милости «Англетер» закрыли? – окрысилась шлюшка. – «Англетер» закрыли, Анастасия Тихоновна в тюрьме, а в другие гостиницы мне хода нет, там и клиентов-то столько не бывает, сколько девок. Пойду – поймают, волосья выдерут.
– Волосы, – поправил я.
– Что, волосы? – не поняла Стешка.
– Если собираешься под гимназистку косить, говори правильно – волосы, не волосья. Мне все равно, но клиенты удивляться начнут. И еще парочку слов французских запомни.
– Косить – это что? Притворяться?
Молодец, на лету схватывает, не то, что некоторые.
– А какие слова посоветуете запомнить? Я кое-какие уже знаю. Клиенту нравится, если я под ним глазки закатываю и шепчу – шарман… Еще мерси знаю, оревуар и комси-комса.
Ишь, жучка. Но правильно делает, что интересуется.
– Ругаться научись. У французов ругательств немного, но слово мерде – дерьмо, запомни, а еще – кюль, задница.
Эти словам меня Наталья не учила, запомнил еще из прежней жизни. И кое-что хотел узнать у Степаниды, но чисто по делу.
– Хотел спросить – если клиент э-э девушку, вроде тебя, в гостиницу приглашает, вы хозяйке что-то отбашляете?
– Отбашляете? – наморщила лоб девица.
Зря похвалил.
– В том смысле – если клиент платит, вы с этих денег что-то Анастасии Тихоновне отстегивали? То есть – процент отчисляли?
– Как и везде – десять процентов. – хмыкнула «гимназистка». – А как иначе? Но в «Лондоне» или «Вене» деньги сразу надо отдать, а «Англетере» счет в конце месяце выставляли. Анастасия Тихоновна все записывала, потом мальчонка бумажку приносил и деньги забирал.
– И сколько выходило для хозяйки, если не секрет?
– Какой тут секрет? Мне скрывать нечего, – хмыкнула «гимназистка». – Иной раз два рубля в месяц, иной раз три. А как-то раз – в прошлую ярмарку, так десять ей отдала. От сердца отрывала, с кровью. Мне за эти деньги потрудиться пришлось, но куда деваться?
Если процент два –три рубля, то двадцать-тридцать рублей в месяц Стефи имела. Столько на заводе Милютина рабочие зарабатывают. Но этом мужики. Прислуга женского пола получает восемь-десять рублей в месяц. Пожалуй, Стешка богачка.
Нет, ни за что бы не подумал, что в захудалом городишке такой спрос на проституток. Кажется, у нас и мужчин-то столько нет? Или я чего-то не понимаю?
– А если не отдавать?
– Не отдавать… Маруська из Шухободи решила не отдавать – мол, жирно будет, каждый месяц треху тащить, так пришел Николай – супруг Анастасии Тихоновны, с Терентием, их работником, они ее вдвоем насильничали, а потом так отмудохали, что девка месяц на работу не выходила. А потом и совсем уехать пришлось. Не то в Вологду подалась, не то вовсе, в Питер. Тихоновна ее в гостиницу перестала пускать, мальчонку тоже не посылает. У нас ведь половина клиентов через гостиницу идет. Не сами клиенты по улицам бегать станут? Мальчонке шепнут, а тот за нами прибежит. А дома, какая работа? Хозяйка враз выставит, а клиенты у нас все женатые, к себе домой тоже не позовут. Крутись, как хочешь. А неженатые тоже не слишком-то приглашают. Знаю, что вы с неделю назад без хозяйки остались. Могли бы меня позвать на хозяйство. И печку бы вам истопила, и готовить умею, и развлекла бы… Но это, если бы пожелали. Одинокому мужчине трудно в доме. И печку топить нелегко.
Твою мать! Ладно, в Череповце о моей беде каждая собака знает, выходит, теперь и здесь известно?
– Спасибо, конечно, – поблагодарил я «гимназистку». Вздохнул: – И как это все про меня всё знают?
– Ну, Иван Александрович, какой вы странный, однако, – развела ручонками «гимназистка». – Череповец город небольшой, а нас, людей интеллигентного склада ума, еще меньше.
– Какого склада? – опешил я.
– Людей интеллигентных профессий, – пояснила мадмуазель Стефи. – Таких, что занимаются обслуживанием духовных потребностей общества – врачи, учителя, артисты. Да, еще писатели и художники всякие. Само-собой, что и мы.
– То есть, проститутка приравнена к артистам и писателям? – развеселился я.
– Конечно. Для тела у мужчины жена есть, любовница, а мы для души. С нами клиенты не только плоть тешат, но и духовно отвлекаются от всего низменного. Мы же мужчину и похвалим, и подбодрим, чтобы он в жизни себя уверенней чувствовал. Я, иной раз, и пожалею, если что-то не получилось. А разве жена мужа в постели хвалить начнет или жалеть?
М-да, такого ни разу не слышал. Впрочем, если Стешке нравится так считать, пусть считает.
А шлюшка, измерив меня снисходительным взглядом, заявила:
– Вот вас, пожалуй, Иван Александрович, к интеллигенции нельзя отнести. Все-таки, что вы, что полиция, защищаете власть имущих. Мы – звери декоративны, мы жизнь украшаем, вы псы цепные. Сидорка мой – он борец с режимом, пусть и стихийный, но тоже его к интеллигенции не отнесешь. Грубоват.
– Вот это правильно, нас к интеллигенции относить не надо, ни меня, ни Сидорку, – поспешно согласился я. Если проститутка соотносит себя с интеллигентами, ну его нафиг, такую интеллигенцию. Лучше похожу в цепных псах. – Кстати, мадмуазель Стефи, вас клиенты за такие слова не бьют? Или вы с ними своими соображениями не делитесь?
– Нет, клиентам я говорю о разнесчастной жизни, о том, что только горькая нужда толкает женщину на панель, что каждая из нас мечтает создать семью. Только, вы думаете, моим клиентам разговоры-то со мной интересны? – хмыкнула «гимназистка».
Думаю, кому-то и интересны, только не мне. Наверное, пора сбегать.
– Ладно, мадмуазель, и рад бы с вами дальше болтать, но боюсь отрывать у вас драгоценное время.
– Нет, напротив, вы мне помогли. Во-он там, клиентик стоит, жирный, глазенками лупит, за карман держится – на кошелек намекает. Он уже давно за мной вяжется, но думает, что вы меня закадрили. Но еще в надежде, что в цене не сойдемся. Так как, говорите, по-французски дерьмо? Мерде? Хорошее слово, надо запомнить.
Глава седьмая
О пользе печных труб
На самом-то деле, трубы здесь не при чем. Вспомнилось, как Атос в «Старой голубятне» подслушивал важный разговор между миледи и кардиналом. Кажется – неприлично подслушивать чужие разговоры, но поклонники мушкетеров великого романиста не упрекали. Авось, и меня не станут упрекать за то, что нечаянно подслушал разговор родителей. Перегородки в «отчем» доме не капитальные, иной раз и не захочешь, а подслушаешь.
Я сидел в библиотеке, рассматривая альбом с коронации государя-императора, запоминая сановников в лицо. Вдруг пригодится? А через стенку, в матушкином будуаре, беседовали родители. Сначала хотел уйти, но потом передумал. Я ведь до сих пор в какой-то мере шпион и «оперативная» информация не помешает. А разговор шел обо мне. Я слушал, укоряя себя за неприличное поведение – подслушивать нехорошо, но ничего не мог с собой поделать. Интересно же, о чем говорят родители за моей спиной.
– Ваня наш очень изменился, – сказала матушка.
– Оленька, а ты как хотела? – хмыкнул отец. – Раньше он и жизни-то не видел. Рос, словно цветок в оранжерее. Все вокруг скакали, причитали – ох, у Ванечки сопельки, нужно вытереть. Ах, у мальчика голова болит – врача срочно! Считай – дома при маме с папой, до гимназии и обратно, в университете – там занятия да теткина квартира. Удивляюсь, как он с теми революционерами-то снюхался? Теперь повзрослел, мужчиной стал. Самостоятельно решения принимает, молодец.
– Да я не про это. Манеры у него изменились. Раньше, бывало, он ко мне сзади подходил, обнимал, в макушку чмокал, а теперь только в щечку, да и то, очень редко. Еще иной раз вместо маменька мама проскальзывает.Раньше горбился, иной раз, руки в карманах держал.
Конечно редко. Вообще удивляюсь, что чмокаю. В той жизни не упомню, чтобы целовал свою маму. А руки совать в карманы… Попробовал бы совать, отец бы мне их зашил. Мои манеры и манеры того Чернавского и на самом деле могли отличаться. Да что там – разумеется отличаются. Вон, недавно вместо ножичка для мяса взял нож для масла.
– И вот еще странно. Иван, вместо того, чтобы камердинеру приказать или горничным, сам все пытается делать. Вчера в лавку пошел за тетрадью, хотя у нас три служанки. И Степан еще твой, тоже мог бы сходить.
И тут согласен. Непривычно приказывать другим людям, если сам могу сделать какую-то ерунду. А уж отправлять старика в лавку – просто неудобно. Вот, гладить этими жуткими утюгами так и не научился, но и просить не приходится. Прихожу – а у меня уже все отстирано и отглажено. Наверное, в доме Чернавских обитают добрые гномы, которые все делают.
– Отвык Ванька от слуг, вот и все. В Череповце на чужой квартире живет, у него ни камердинера нет, ни истопника, ни кухарки, – заступился за меня отец. – Так ведь и снова привыкнуть – дело нехитрое. У нас-то он, считай, в гостях. Ничего, прошелся, воздухом подышал. А не горбится, руки в карманах не держит – так это и хорошо. Чиновнику горбиться и руки в карманах держать неприлично.
Но матушка продолжала перечислять «странности» сына.
– Вкусы у Вани изменились. Раньше он пироги с капустой обожал, один мог целый пирог умять, а теперь? Поставили пирог, чуть-чуть поковырял, вот и все. Я, конечно, кухарке нагоняй устроила – мол, Матрена, что с пирогом? Почему молодой барин пирог не стал есть? А та ревет – мол, барыня, так все по-прежнему. И яйца Ваня раньше терпеть не мог, теперь ест, яичницу приказал жарить. И кофе пьет, как не в себя.
– Ну, Оленька, сказанула! – захохотал отец. – Если бы парень водку пил, как не в себя, тогда бы другое дело. А про кофе, Ванька ведь говорил – в Череповце только в одном месте кофий приличный.
– Надо ему кофейную мельницу отправить, да спиртовку, чтобы сам себе кофе варил, – забеспокоилась матушка. – И кофе в зернах послать. Как думаешь, приказать их обжарить или зелеными сойдет, а хозяйка у него все изладит? Хозяйка, говоришь, у Вани толковая?
– Кофе лучше обжарить, чтобы возни поменьше было, но посылать понемногу, фунт-два, не больше. А хозяйка у Ваньки хорошая. Я ведь тебе уже говорил – вдова, из Подшиваловых. Род старый, но потомков много, девок много – приданое уходило, вот и обнищали. С деньгами у нее туго, на половинную пенсию мужа живет – даже прислугу содержать не на что, квартирантов берет. Для Ваньки нашего, словно мамка родная. И кормит его хорошо, баню топит. Вон, даже когда орден получил, вечеринку устраивала, а могла бы и отказаться. Жаркое ей удалось, и холодец. Значит, готовить умеет.
Так-так-так… Определенно, у батюшки имеется осведомитель, который входит в мой «ближний» круг, а иначе, откуда мог знать про жаркое и холодец? А яства и на самом деле удались. Но у Натальи все вкусно.
– Саша, а как ты думаешь – между Ваней и хозяйкой ничего нет? – осторожно поинтересовалась матушка. – Н-ну, этого самого, что между мужчиной и женщиной может быть.
– Ну, Оленька, не смеши. Ваньке нашему двадцать, ну, двадцать один скоро, а хозяйке… Точно не помню, не то тридцать восемь, не то все сорок. Она же твоя ровесница.
– Положим, я все-таки постарше буду, сорок четыре мне, – слегка кокетливо ответила матушка. – А тридцать восемь или сорок лет – не преграда. Для молодого мужчины, без жены или любовницы – самый сок.
Ох, Ольга Николаевна, чуйка у вас! И на самом деле, возраст – не преграда.
– Тут уж тебе виднее, – хмыкнул батюшка. – Как по мне, если на свой возраст примерить, то коли женщина старше на двадцать лет, пусть ей даже не семьдесят, а всего шестьдесят семь, так уже и старуха.
– Ну ты сравнил! Сорок лет или семьдесят – разница огромная, – засмеялась матушка. – Старичкам, вроде тебя, молодых женщин подавай, а таким, как Ванюшка, опытная женщина нужна.
– Чего это я старичок? – возмутился отец.
– Глупый, я ведь это любя… Просто, беспокоилась – не попал бы сынок в чьи-то лапы. Охомутали бы Ваню в Череповце, под венец привели.
– Так вишь, его и так там охомутали, – с досадой ответил отец. – Рановато парень жениться решил, рановато. Писали мне, что барышня славная, миленькая, скромненькая, из хорошего рода, но сама понимаешь – не пара она Ивану.
– Понимаю, не понимаю, а что толку? Сердцу-то не прикажешь. Вон, на Лидочку никакого внимания не обратил. Зря девушку нанимали.
– Обратить-то положим, он обратил, – проворчал батюшка, – только в руках себя научился держать. Не то, что в прежнее время.
Так, любопытно? И что там в прежнее время я, то есть, Иван Чернавский вытворял? Ну же, досказывайте.
– Сам же говорил, что Ваниной вины нет, что Надька, мол, сама к нему в постель залезла, – сказала матушка со смешком. – А парень у нас дурак бы был, ежели бы отказался.
– Я и сейчас это скажу. Надька и ко мне бы залезла, если бы тебя рядом не было.
– Что⁈
– Оленька, так я же тебе говорил, – принялся оправдываться отец. – У той горничной одно на уме и было – забеременеть от хозяина, отступные хорошие получить, приданое, чтобы потом как сыр в масле кататься. Я сразу сказал – гнать ее надо, в три шеи. И рекомендации не стоило давать, пусть бы помаялась. А с рекомендациями, да еще от жены вице-губернатора, работу найти не трудно.
Ни хрена себе! Получается, что ко мне в постель залезала какая-то горничная, чтобы забеременеть? А я, как дурак, ничего не знаю. А если где-то растет сынок или дочка? Пусть даже и не моя, а того Ивана Чернавского, но спросят с меня. Фраза матушки успокоила.
– Слава богу, что вовремя мы ее раскусили и рассчитали. Иначе пришлось бы незаконнорожденного внука нянчить.
– Мы-то вовремя, а Берестовым не повезло, – хмыкнул отец. – Мало того, что Андрей Семенович отступные дал и приданое, теперь еще и мужа Надькиного пришлось пристраивать. Я ему сразу предлагал – давай, отправим их куда-нибудь в Тихвин или в Белозерск, место канцеляриста дадим, пусть живут. От Новгорода далеко, лишний раз не явится денег просить.
Каким это Берестовым не повезло? И фамилию слышал. Так, сейчас вспомню. Ага, в самом начале моего попадания, когда Чернавский, то есть я, прибыл домой, Александр Иванович говорил – мол, у столоначальника Берестова сынок горничную обрюхатил, пришлось ей приданое хорошее дать, да замуж выдать. Но отец тогда причитал – мол, уж лучше бы и его сынок сделал какой-нибудь девушке ребенка, нежели стал государственным преступником. Но здесь спорить сложно.
– Если у Ваньки с хозяйкой что-то и было, то он вдвойне молодец. Никто ничего не знает, все шито-крыто. Теперь, вот, уже ничего не будет. Хозяйка у его замуж собралась выходить. Тоже, за судейского, за Литтенбранта. Кажется, из тех Литтенбрантов, что в Старой Руссе живут.
Нет, конфидент у отца очень осведомленный. Так, кто же это? Действуем методом исключения. Кто был на той вечеринке? Пристава отметаю сразу – не тот уровень, чтобы переписываться с вице-губернатором, исправник, наверняка, тоже. Теоретически, в переписке мог быть Лентовский, но Николай Викентьевич постельные темы затрагивать бы не стал, ограничившись общим рассказом. Поведал бы о моей службе, об успехах. Возможно, коснулся бы каких-то огрехов, не без того.
Остается лишь один человек – окружной прокурор Книснец. Мы с ним не то, чтобы слишком дружны, но отношения неплохие. И, если не ошибаюсь, в Окружной суд он переведен из канцелярии губернатора. А прокурор, он всегда в курсе служебных дел, да и домашние дела я от него не очень скрываю. Разумеется, за исключением того, о чем знать никому не следует. Что стоило батюшке черкнуть ему пару строк – дескать, милейший Эмиль Эмильевич, не откажите в любезности, поделитесь имеющейся у вас информацией о моем сыне. А добрейший окружной прокурор, в перерывах между службой и бытом, все подробно излагает батюшке.
Кстати, я ведь прокурору тоже свинью подложил. Куда он теперь жену Карандышева водить станет, если «Англетер» закрыт?
Я даже сердиться на прокурора не стану. Сердиться на Эмилия Эмильевича, все равно, что злиться на приложение, установленное родителями на телефон, для отслеживания ребенка. И на родителей обижаться нелепо.
– Еще Иван прежних знакомых не узнает. Вон, горничная сказала – мол, была в лавке, встретила там бывшего преподавателя географии Ивана Александровича, тот попенял – прошел, мол, Чернавский-младший мимо, нос отвернул. Обидно, говорит, что выпускники своих учителей забывают.
– Оленька, а то тут поделать? – вздохнул отец. – Понимаю, со стороны некрасиво, но Иван теперь в своем мире живет. Не забывай – он за полгода четыре убийства расследовал. Да каких! Писали, что про убийство мещанина – как там его? Долгушинова? Нет, Двойнишникова. Министр специальное совещание проводил, полицию наставлял – как работать нужно. Ведь это не наш Ванька должен был сделать, а сыскная полиция.
– Так пусть бы сыскная и искала.
– Так Сыскная только в Петербурге, а пока в Череповце кумекали – звать или не звать на помощь, наш сынок уже все и раскрыл.
– Зря, Саша, ты его в судебные следователи определил, – посетовала матушка. – Боюсь я, как бы что с мальчиком не случилось. Преступления раскрывает, там грязь, кровь…
– Кто ж его знал? – с досадой отвечал батюшка. – Я ведь статистику от исправников и судов регулярно смотрю. Думал – ну, что там в Череповце? Город небольшой, приличный, от Петербурга не слишком далеко. Городской голова человек дельный, Окружным судом Лентовский заправляет – мы с ним давно знакомы. За год – одно убийство, так и то, пьяный сосед другого соседа убил, расследовать ничего не нужно. Судебный следователь бумажки собрал и прокурору отправил. Что там случиться-то может? Куру украли, корова с дороги сбилась, ее цыгане на мясо забили? Так хрен с ней, с курой, а корова сама дура, если с дороги сбилась. Было опасение, что Ванька от скуки пить начнет, так ведь сама знаешь – от дурости спиться можно везде, хоть в провинции, хоть в столице. Посидел бы с годик, а там, я бы его на хорошее место поставил. Оля, ты же помнить должна.
– Помню я твои планы, помню, – хмыкнула матушка. – Поговорил бы с Гирсом, он бы Ванюшке место посланника отыскал. Где-нибудь в Барселоне или в Стокгольме. И служба почетная, и ответственности никакой.
– Ну, кто бы его сразу в посланники поставил? – хмыкнул отец. – Вначале бы в младших секретарях походил, глядишь, лет через десять и в первые секретари вышел. А там уже потихонечку, авось, и до помощника посланника бы дорос. А уж кого посланником ставить, это только император решает.
– Если сейчас похлопотать? – спросила матушка. – Мы же брата министра у себя принимали, возможно, он и Ваню маленького помнит. Ты же с Федором Карловичем в киргизской комиссии вместе был[1]?
– А толку-то? – вздохнул батюшка. – Не возьмут Ивана ни в одну миссию.
– Почему? – возмутилась матушка. – Ваня у нас уже титулярный советник, кавалер ордена.
– Потому, матушка, и не возьмут, – засмеялся отец. – Если бы он коллежским регистратором был, или – пусть даже коллежским секретарем, взяли бы. А титулярный советник, да кавалер – иное дело. Мелкую должность, вроде младшего секретаря ему не дашь, не по заслугам, а в атташе ставить или в помощники посланника – опыта нет. Да и опаска у начальства будет – не подсидит ли такой, молодой да ранний? Сейчас бы самое лучшее ему опять в студенты вернуться. Четыре года в отпуске, пусть и без жалованья, подзабыли бы о его геройствах.
