Текст книги "Убей-городок 2 (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

Соавторы: Владимир Зингер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

В коридор выходит несколько дверей. Отдельная палата для женщин. Сотрудники вытрезвителя говорят: лучше пятерых пьяных мужиков принять, нежели одну пьяную бабу!

Лежит парочка зафиксированных буянов. Девушки в наряде все, как на подбор – крепкие, сноровистые. На процесс фиксации можно любоваться бесконечно, потом попросить повторить.

Нашего клиента, уже успевшего немного очухаться (хотя бы стоит на своих ногах), фельдшер сноровисто ощупывает и осматривает на предмет повреждений. Заприметив небольшую ссадину на лбу, замазывает йодом. Потом внимательно роется в шевелюре – не ли вшей? Вшивых в вытрезвитель не возьмут.

Но вот, нашего клиента берут. Выгребаем из его карманов все содержимое – пару мятых рублей, мелочь, снимаем часы. Все относим дежурному, который вносит содержимое карманов в протокол. И, о радость! В кармане брюк отыскивается пропуск на Сталепрокатный завод. Значит, установочные данные известны, и не надо выяснять личность. И теперь знают, куда отправлять сообщение о том, что гражданин посетил вытрезвитель.

А вот и следующая работа. Наша Валюшка заглядывает внутрь и семафорит издали: есть вызов. Грузимся в свою кибитку и за сыщиком в отделение. Сегодня дежурит Сергей Савин, подхватываем его и летим в травмпункт. Именно летим. Валюшка – это вам не Боря «сорок кэмэ». По пути Савин успевает сказать, что поступило сообщение со скорой об обращении женщины с криминальной травмой.

Сыщик удаляется беседовать с потерпевшей (кстати, вы заметили, что в милиции все потерпевшие – это потерпевшие, а в медицине – пострадавшие? Почему именно так?)

А у нас пока перекур. Дежурный пытается втюхать нам следующий вызов, но мы всё валим на Савина – сыщик занят, а мы не можем его бросить. Наконец, он возвращается, садится на командирское место и командует:

– В адрес!

– В какой? – интересуется наш водитель.

– На Коллективную!

Он называет номер дома и оборачивается к нам.

– Врёт, зараза! Хочет нам грабёж глухой подвесить. По глазам и по рассказу видно, что врёт. Но стоит на своём. Какой-то незнакомый парень хватил её чем-то тяжёлым по голове, вырвал сумочку, синенькую такую, и был таков.

Савин переводит дух, крутит головой, чтобы расслабить шею, потом снова поворачивается к нам:

– И делов-то: гематома с рассечением кожного покрова волосистой части головы. Сейчас ей пару швов наложат и отпустят домой. И наплевать бы на всё это, тем более, что у нас женщин на улице в это время так просто не бьют. Тут какая-то другая история. Так ведь нет, стоит на своём – ограбили, и всё тут!

Савин ещё раз передыхает и раздаёт нам задания: проверка по месту жительства, по соседям, а там видно будет.

– Чую, что сейчас окажется, что её благоверный ей накатил, а она его выгораживает. Спрашиваю, вы замужем? А она сразу: а вы в мою личную жизнь не лезьте. Я же вам…

Тут мы подъезжаем, и дальнейшее, что ответила женщина, остаётся неизвестным.

Савин – в адрес. Мы по соседям. Заходя в квартиру напротив, слышу рык из-за двери, куда направился сыщик:

– Где была, курва?

Оборачиваюсь, но Савин мне успокаивающе кивает головой, мол, делай своё дело, а убежать я всегда успею, если что. Это у него такая шутка есть.

Когда мы с напарником и массой полезных знаний возвращаемся в квартиру потерпевшей, там полный мир и взаимопонимание. Сыщик крутит на пальце синюю сумочку на ремешке, видимо, как раз ту, которую украл грабитель. Молодой здоровый мужик, пьяненький, философствует:

– А она мне… А я ей, а она… Ну и я, конечно, не сдержался. А ты бы сдержался?

Он наводит на меня тяжёлый взгляд и ждёт ответа. Не дождавшись, подводит итог:

– То-то и оно. А ты говоришь…

Поскольку дело уже не пахнет керосином, как говорили древние милиционеры, Савин решает устроить мне практический экзамен:

– Воронцов, а как бы нам зафиксировать обнаруженную сумочку?

Хорош гусь! Нашёл время! Но для него я – сопливый первогодок, поэтому не возражаю.

– Можно, конечно, отразить твоим рапортом о том, что ты её обнаружил и к этому рапорту прилагаешь. Но я бы рекомендовал пригласить соседей и быстренько набросать маленький протокол осмотра места происшествия. Именно здесь ведь этот герой, как я понимаю, накатил своей жёнушке? Заодно, кроме сумочки, приобщить к протоколу и этот ключ.

Я взглядом указал на огромный гаражный ключ, лежащий тут же на столе. Гараж у них, судя по обстановке, вряд ли имеется, так что ключ, скорей всего от сарайки в подвале.

– Да я ей кулаком! Забыл, что ключ-то в руке. А кулаком – это всегда полезно! – встрепенулся хозяин.

А сыщик посмотрел на меня с восхищением, которое наигранным было только наполовину.

– Соскочил! – разочарованно произнёс он в мой адрес. – Садись, пять!

– Сесть мы завсегда успеем! – обнадёжил я его. – Протокол-то писать, что ли?

Пришлось тащить этого «женовоспитателя» в отделение. Оставь его дома, так он свою благоверную добьёт, несмотря на то, что она героически его отмазывала. И вопросы появятся уже к нам. А законных оснований для его задержания у нас нет. И что теперь? А вот что. Фиктивно оформляем его за мелкое хулиганство. Теперь есть основание подержать его на нарах до утра. А почему фиктивно? Да потому, что ни суд, ни прокуратура у нас семейный дебош у себя дома никак не хотят признать за мелкое хулиганство. А если присовокупить сюда пробитую голову, то и совсем нерешаемая проблема получается.

Кое-как развязавшись с этим происшествием и оставив сыщика в отделении, продолжаем свою работу. Пока то да се, уже и времени к десяти часам вечера и вызовов нет. Звёзды сошлись, как надо, можно подумать про обед. У нормальных людей обед в полдень, у ненормальных – в десять вечера. А где же в это время можно перекусить в суровой социалистической действительности? Не в ресторане же, да и не пустят туда. Не потому, что не годимся, а просто им самим скоро закрываться. Но самое главное – народ не поймёт. Так прямо и скажет: наши люди в кабак на обед не ездят. А эти видно богатые. Отсюда и до молвы, что мы мздоимствуем, да ещё там и пьянствуем, рукой подать.

Так, стало быть, куда? Конечно, на предприятие с непрерывным циклом производства, а именно – на металлургический завод. И обязательно взять дежурного по отделению. Голодный дежурный – несчастный наряд. Подменить его великодушно согласился мой напарник Игорь. Он сегодня «берёт деньгами» (или так цинично народ про деньги ещё не говорит?).

На проходной вечная проблема – охрана пытается победить милицию, а в данном случае – не пропустить. Но времена, слава богу, ещё не те. Мы проезжаем. Милиция ещё так может. А я думаю: это какое же искривление мозга в нашем будущем надо получить, чтобы придумать правило, по которому о предстоящей милицейской проверке требуется заблаговременно предупреждать проверяемую инстанцию? Зачем деньги-то казённые на ветер бросать? Всё равно результат будет понятно какой. Но самое обидное – чувствовать себя в подобной ситуации полным идиотом. А ведь придут времена, и вот такую машину с нарядом ни за что на территорию не пустят. А если уж счастье проехать всё-таки выпадет, то перед этим вынут душу многочисленными уточнениями и согласованиями, требованием «бумажки» и тэдэ, и тэпэ. Едем-то мы сейчас всего лишь на обед, а если бы у нас какой другой вопрос был? Что, так вот и рассказать вахтеру, что едем мы, к примеру, задерживать опасного преступника такого-то, работающего там-то?

– Куда, во второй листопрокатный или на «холодный»[4]4
  Цех холодной прокатки металла.


[Закрыть]? – вопрошает Валюшка.

Решаем в «холодный». По пути вокруг всё гудит, шипит паром, сверкает красными всполохами, пронзительно свистят тепловозы и в конце концов нас запирает между двумя составами. Как-то не по себе. Морда козелка почти втыкается в один вагон, корма – в другой, сзади. Вот, если честно, то есть один резон не пускать нас на территорию – можем сдуру не туда заехать и сгинуть, пропасть без вести, раствориться без остатка в какой-нибудь изложнице с жидким металлом. Без остатка, но с небольшим взрывом. Это взорвётся находящаяся в нас влага.

А кто знает, куда мы поехали? А никто не знает, потому что дежурного по горотделу мы в известность не ставили. Поставь – хлопот не оберёшься. Или его взять с собой надо будет, а это крюк, или к тому времени, когда мы за ним заедем, он не сможет составить нам компанию и заставит ждать, а потом окажется, что пора на вызов, или, или, или… Продолжать можно бесконечно. Так что в изложницу нам пока никак нельзя.

Хорошо кормят металлургов, а главное дешево. Нигде так плотно не подкрепиться на полтинник. А они, металлурги, ещё и молоко за вредность пьют. Пьют и смотрят на нас с интересом, но больше снисходительно. Вот, мол, ребята, мы занимаемся настоящим делом. А вы что?

Глава третья
И руку, как товарищу, пожал

Все-таки, самое скверное, с чем я столкнулся здесь, в этом мире – общежитие. Ну, привык я к отдельной квартире, к собственной ванне и, пардон, к унитазу, на который, кроме членов семьи, никто не ходит. Что поделать, нравится мне чистота и уют.

Думал, что привыкну к новым (то есть, старым) реалиям быстрее, что пребывание в больнице меня закалило, но все равно иной раз просыпаюсь от шагов в коридоре, от громких голосов за тонкой стенкой. И в общую душевую хожу с осторожностью, стараясь не вступать туда, куда не надо. А ведь когда-то все было пофиг. И не боялся, что подхвачу какую-нибудь кожную болезнь, постояв на деревянной решетке, и не смущали меня «места общего пользования».

Но спустя какое-то время поймал себя на том, что я уже перестал бояться и деревянной решетки, и трогаю ручки дверей без внутреннего содрогания. Руки, разумеется, мыл, но уже без того фанатизма, как в первое время. Наверное, это тоже правильно, потому что здесь недолго и впасть в маразм, а куда годится участковый, который не просто брезгует, а демонстрирует свою брезгливость, находясь на вверенной территории? У нас, простите, народ до сих пор в бараках живет, где сортир во дворе.

Да, еще я опять принялся пользоваться автоматами с газированной водой, не задумываясь – достаточно ли хорошо вымыт «многоразовый» стеклянный стакан? Зато газировка с сиропом оказалась очень вкусной. А еще – лимонад «Буратино» образца семьдесят шестого года гораздо вкуснее, нежели любая фанта или пепси из будущего, а уж квас из бочек двадцать первого века – это не квас, а пародия, если сравнивать с семидесятыми.

Но все-таки, к тому, что когда-то принималось как должное (да тот же стакан в автомате), пришлось привыкать.

Пытаюсь отыскать что-то полезное в своем проживании в общежитии, вспоминаю статьи из моей реальности, в которых пишут о том, что благодаря советскому коммунальному быту люди были и добрее, и более открыты.

Ну да, более открыты, и более, скажем так, подвержены коллективизму, менее индивидуалистичны.

Ну да, чем хорошо общежитие, так это тем, что в случае чего, можно одолжить у соседей что-то такое, чего не хватает в твоем хозяйстве. Хоть фотоаппарат, а хоть и штук пять картофелин, чтобы сварить нехитрый ужин. А при желании удастся сообразить трапезу из ничего – тут занял сковородку, здесь пять картошин и луковицу, а там немного растительного масла. А пачка соли всегда стоит на кухне. Красота!

Недавно один из соседей купил себе телевизор, так у него в комнате теперь обитает половина общаги. Смотрят все подряд – от спортивных соревнований и до «Невесты с севера» и концерта Ирины Архиповой.

Но плохо, что если ты что-то у кого-то одалживаешь, так будь готов, что и тебе придется давать соседям какие-то свои вещи. Мы не студенты, штаны-рубашки или ботинки друг у дружки не берем, а вот мой утюг постоянно кочует из комнаты в комнату. И возвращают его порой в неприглядном состоянии, поэтому приходится очищать нагар с подошвы. Сделаешь замечание – таращат глаза и говорят: «Ну и чё? Гладить-то можно!». Проще плюнуть и самому почистить, чем что-то доказывать. Вон, Лешка Воронцов, что обитал в моем теле, парень хозяйственный – у него припасен кусочек «бархатной» наждачной бумаги, чтобы чистить подошву утюга от нагара.

А еще соседи передают мой утюг друг другу. Одолжишь, скажем, его Пашке, а у того уже Колька взял, передал Петьке. Ищи-свищи свой же собственный утюг. А не дай, так станут потом гундеть – мол, Леха-жила, не хочет делиться. Помнится, как-то раз, отчаявшись отыскать свое же имущество, я просто купил новый, так в тот же вечер нашелся и старый. Зато теперь соседям одалживаю старый, а новый никому не даю. Зажал, скажем так!

А мне, как порядочному милиционеру, без утюга никак. Ведь не попрешься же на участок в мятых штанах и жеваной рубашке? Что люди скажут? Советский участковый должен служить примером для населения и образцом для подражания. Нет, у нас есть отдельные персонажи, которые и штаны не гладят, да и рубашку не меняют неделями. С ними постоянно борется и Злотин, а то и начальство повыше. Один такой деятель упорно носит фуражку без пружины, утверждая, что никаких уставов он не нарушил. Выглядит, конечно, такой головной убор, как уши у Чебурашки, деятелю уже и выговор объявили за нарушение формы одежды, а ему хоть кол на голове теши.

А мне просто не нравится ходить в мятой форме, вот и все. Вообще, мне и сама форма нравится. Подозреваю, что я и в армии-то согласился взять «Комсомольскую путевку», направляющую меня в Череповец, на службу в милицию, потому что нравилась форма. Наверное, предложили бы отправляться в пограничное училище, то согласился бы. Но не предлагали, хотя я и спрашивал, типа – разнарядки на нашу заставу не было. А вот на сверхсрочную предлагали, оставаться не захотел. Наверное, втайне мечтал об офицерских погонах, и о брюках с кантом. И, обязательно, идеально отутюженных.

Тоже, кстати, пришлось восстанавливать навыки глажки и отпаривания, потому что в двадцать первом веке промышленность выпускает такие брюки, которые держат стрелку сами по себе, без прикладывания усилий.

Но есть своя прелесть в глажке. Пока шуршишь – можно поразмышлять, пофилософствовать.

Итак, Виталий Шматинин, которого я в той, первой жизни, не смог отправить на нары за убийство Коркиной, и не предотвратил тем самым убийство беременной женщины, нынче полным ходом движется к осуждению. Флаг ему в руки.

Только не нужно сейчас вспоминать модное выражение в мое время и говорить – дескать, у полковника милиции имелся «незавершенный гештальт». У психологов незакрытый гештальт – это нечто незавершенное, не доведенное до логического окончания, типа – не познакомился, не сходил, не исполнил. А вот когда понимаешь, что на твоей совести висят сразу две смерти, не до мудреных выражений.

И не нужно мне никаких лавровых венков за раскрытое преступление, пакет с лаврушкой я сам в магазине куплю, стоит копейки. Если начну с ума сходить – венок сделаю, украшу им свою шевелюру.

Но Валентину Гусеву, отмазавшему меня от выговора, огромное спасибо. Служебную проверку Гусев провел так, как положено: объяснение с меня взял, выписки о проведении мной проверок Шматинина и Коркиной присовокупил, в собственноручной справке расписал о факте убийства одного поднадзорника другим, а в заключении написал, что «Участковый инспектор младший лейтенант милиции Воронцов Алексей Николаевич, за проявленную халатность и безответственность к исполнению служебных обязанностей заслуживает строгого наказания, однако, учитывая его незначительный стаж в должности участкового, ограничиться общественным порицанием».

Общественное порицание мне уже вынес Златин на оперативке. Дескать – нужно больше времени уделять поднадзорному элементу, относиться к порученному делу с душой, а не формально, для отписки. И что участковый инспектор обязан заниматься воспитательной работой, потому что она и является профилактикой преступлений и правонарушений. Мол, если бы молодой участковый оказал благотворное влияние на старую рецидивистку, убедил бы ее встать на путь исправления, то она не превратила бы свой домишко в притон для подозрительного элемента, и осталась бы жива. Плохо работает младший лейтенант, плохо.

Классно Николай Васильевич сказал. Любой из нас подписался бы под каждым его словом. Будь это партийное собрание – мы бы еще и поаплодировали.

Но с другой стороны, не сможет участковый инспектор стоять надзирателем над своими поднадзорными, чтобы они не совершали правонарушений. Зато (это уже реплика из зала), если сразу два поднадзорника долой, то Воронцову работы станет меньше.

Но, опять-таки, если что-то где-то убыло, значит, что-то где-то прибыло. И если эти поднадзорники слились (одну зарезали, второй в тюрьме), так другие прибавятся. А уж работы для участкового меньше не будет.

Мы, можно сказать, свою работу и на дом берем. А не берем, так она нас сама отыскивает. Вчера пришлось урезонивать парней с четвертого этажа. Ладно, приняли на грудь по сто пятьдесят (сколько раз, правда, не уточнялось), так они еще и принялись распевать частушки.

Тоже, в общем-то, ничего крамольного – на здоровье развивайте свои легкие, тренируйте голос, если вы не мешаете спать соседям.

Ладно бы нечто нейтральное, про тещу с зятем, про миленка с теленком – но без картинок, так нет, их понесло петь на политическую тему.

 
В колхоз пошла —
Юбка новая,
Из колхоза ушла —
Жопа голая.
 

Ну, это еще ничего, терпимо. Про колхозы частушки поют. А вот следующая была уже совсем диссидентская, да еще и с матом. Вот это уже непорядок. Возможно, в иных условиях я бы и сам послушал, посмеялся, но если эти придурки окно распахнули и принялись оглушать улицу воплями – уже непорядок.

 
Обменяли хулигана
На Луиса Корвалана.
Где б найти такую б…ть,
Чтоб на Брежнева сменять? [5]5
  «Хулиганом», на которого обменяли лидера Коммунистической партии Чили, является Владимир Буковский (1942–2019 гг.) – писатель, диссидент и правозащитник. После выдворения из СССР жил в Великобритании. В 2007 году Буковский был выдвинут на пост Президента РФ. В 2014 году в отношении Буковского было выдвинуто обвинение в хранении порнографических изображений несовершеннолетних.


[Закрыть]
 

Вот тут пришлось надевать рубашку и штаны и отправляться приводить в чувство певцов. Лень было опять влезать в форменную одежду, но что поделать. Если я в футболке и трениках, то буду Лешей или Лехой, а если в рубашке с погонами, так я уже и милиционер. Фуражку можно оставить в комнате. Правда, тапочки тоже не пойдут, хотя бы в летних сандалиях.

Нет, никто бы за частушки, где упоминаются исторические личности, антисоветчину бы не пришил, а вот огрести пятнадцать суток за нецензурную брань – это вполне реально. И неважно, что пьете в общежитии, в своей собственной комнате, потому что комната ваша – не ваша частная собственность, которой, как известно, в нашей стране нет, а общественное место, где распитие спиртных напитков и употребление нецензурных слов карается по всей строгости закона.

Непонятно – что за праздник отмечают? День строителя уже прошел, а больше у нас никаких крупных праздников нет. Оказывается – день археолога! Попытался выяснить – что может быть общего у пролетариата с наукой археологией? Оказывается, один из жильцов, сам родом из Великого Новгорода, а когда учился в школе, то подрабатывал в экспедиции, которая вела раскопки на Рюриковом городище. Мол – именно они и отыскали первые берестяные грамоты.

Не стал спорить и объяснять, что первая берестяная грамота была найдена в тысяча девятьсот пятьдесят первом году, когда «археологу» было лет пять, или шесть. Он сейчас не в том состоянии, чтобы вести исторические дискуссии.

Зато узнал кое-что любопытное – во время работы им платили по рублю в день, а еще и обедом кормили. Правда, обеды не отличались однообразием – на первое суп из макарон с тушенкой, на второе – макароны с тушенкой. День-два так обедать можно. Максимум – неделю. А вот как археологи все лето этим питаются?

Я только покачал головой, посочувствовал труженикам советской науки, но свое мнение высказал еще раз – если через пять минут не допьете, то через шесть сюда приедет наряд, а я собственноручно определю вас на пятнадцать суток. И, радуйтесь, что мы соседи, потому что в ином случае я бы вас сразу упаковал, без предупреждения.

А вообще, я-то ладно, укажу вам на недостатки, а ваши товарищи, которые спят, оттрубив смену, могут и не понять. Слышите, просыпаются? Зачем мне нужно мордобитие? Нет, бить морды – это не методы советской молодежи. И не провоцируйте, сами останетесь виноваты. А они (соседи – та же советская молодежь) уже в стенку стучат. Если вы профессиональный праздник археолога празднуете – то отправляйтесь в лес, на речку, вот там и празднуйте, и частушки матерные орите.

Значит, в лес не хотите? И на сутки тоже? Тогда исполняйте мои законные требования.

Все-таки, в семидесятые годы уважение к милиции было на должном уровне, и товарищ в форме воспринимался, как должное – как начальник. Поэтому, все поняли мои слова правильно, окно закрыли, все быстренько допили и разбрелись по своим комнатам.

А на работе – как на работе. Всем кажется, что у тебя дел меньше всех, и надо тебя подгрузить маленько. Тут недавно следователь подходил, Валера Самсонов, пойдём, говорит, поможешь дом отработать. Валера – мужик хороший, и следователь от бога. Службу начинал простым милиционером, потом уволился, закончил юридический и вернулся уже на офицерскую должность. Улыбка у него располагающая, белозубая. Он своими зубами очень гордится и на спор любит срывать ими металлические пробки с пивных и лимонадных бутылок. Аж мурашки по коже от этого его фокуса. Через пару лет, как мне помнится, он сядет за взятку вместе с ещё одним следователем, а вот с кем – фамилия ускользнула. Какая-то тёмная, странная история с двумя бутылками коньяка. Не думаю, что взятку эту они взяткой посчитали, да и коньяк тот вполне бы сами могли купить. Надо будет постараться каким-то образом отвести Валерку от такого развития событий.

Отказать ему невозможно. Видите, как он спросил: поможешь мне отработать? Другой бы отдельное поручение написал – и дело с концом. А этот не чванился. И мы пошли с ним, хоть это и не мой участок, и отработали, что надо. По дороге он мне объяснил суть задачи – найти возможных свидетелей, видевших тогда-то во дворе грузовую машину такую-то и, если удача подвернётся, вытащить из них максимум полезной информации. И нашли этих свидетелей, и вытащили информацию, и он мне руку пожал, как равному.

Конечно, есть и еще один нюанс, почему я пошел отрабатывать дом на чужом участке. А нюанс этот – Николай Иванович Назаров, мой коллега, который вдруг взял, да и «заболел». «Болеет» он таким образом два раза в год, по неделе, а выздоровев, работает как проклятый, и за себя, и за «того парня». Николая Ивановича у нас и любят, и уважают, несмотря на эти его «заходы», по мере возможности прикрывают, чтобы он сумел доработать до пенсии, до которой остался какой-то год. И начальник отделения майор Семенов смотрит сквозь пальцы, делая вид, что он ничего не знает, хотя тоже все знает. Николай Павлович двадцать лет назад вместе с Назаровым начинал службу, но Семенов майор, начальник, а Назаров всего лишь простой участковый, остающийся старшим лейтенантом в свои сорок пять и ему даже старшего участкового не дадут. Все-таки, участковый – это низовая должность, если сам не засветится – то никто не заметит, а старший – уже на виду, с него и спрос больше.

Так что, и я свою лепту внес в дело досиживания Николая Ивановича до пенсии. Все на пять с плюсом. И Назарова прикрыл, и следователь мне руку пожал.

Ну да, руку он мне пожал, а я вспомнил, что в те времена – которые случились в другой жизни, я очень этим гордился, а вот сейчас. Ну да, руку пожал, но не более. И что, гордиться теперь до пенсии? Эх, со сколькими я потом следователями поручкался, да и вообще, с губернаторами и генералами, а в восемьдесят пятом, когда «Северянку» возводили, довелось поздороваться за руку с Борисом Николаевичем Ельциным, секретарем ЦК КПСС по вопросам строительства. Наша будущая гордость – доменная печь номер 5, призванная стать крупнейшей в Европе, становиться в строй не спешила из-за проблем в строительстве, поэтому ЦК и прислал в Череповец «толкача» в ранге целого секретаря. Кто бы в восемьдесят пятом подумал, что перед нами будущий президент России?