Текст книги "Убей-городок 2 (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

Соавторы: Владимир Зингер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава четвертая
Откровенный разговор

Сегодня вышел на службу пораньше и писал тихонько в нашем закутке накопившиеся рапорта и справки в учётные дела, радуясь отсутствию своих коллег. Мёртвый час: утренняя смена давно разошлась, вечерняя ещё не подтянулась. Работа спорилась. Дела пухли, вбирая в себя всякую фигню. Из своей будущей жизни я вынес хорошее правило: не торопись выкидывать бумажку, кажущуюся ненужной. Если добавить к ней несколько строк в виде пояснительной справочки, почему она здесь (придумать ведь не трудно?), то делу только польза в плане объема. А объем – это тоже показатель работы милиционера.

В это время из-за стенки послышался голос:

– Воронцов, ты ещё здесь?

Я не без удивления ответил:

– Здесь, Николай Васильевич!

– Один?

– Один, Николай Васильевич!

И тут шеф появился передо мной из своей «тайной» двери. Почему тайной? А потому, что у Златина был маленький смежный кабинетик: окно, стол, стул (один) и дверь, спрятанная между двумя огромными шкафами со всякими полезными и не очень бумагами. Если в нашем кабинетике находились посторонние, внезапный выход начальника «из ниоткуда» порой изрядно пугал посетителей.

В этот раз он осмотрелся, присел на стул напротив меня и уже открыл рот, чтобы начать разговор, но вдруг затормозился на мгновение и решительно встал.

– Нет, пойдём ко мне. Бери себе стул.

Ага, смекнул я, разговор предстоит серьёзный, и сидеть на месте просителя – не тот формат. Антураж должен быть другим и мизансцена иначе выстроена: начальник – подчинённый. Затащил к начальнику стул, уселся, но дверь при этом уже закрыть не получилось.

Николай Васильевич покрутил пальцами попавший под руку карандаш и приступил к делу:

– Вот что, Алексей, не буду ходить вокруг да около. Тем более, что слухи до тебя, вероятней всего, уже докатились. А может, и не только слухи. Может уже и какие разговоры были.

Шеф глянул на меня, ожидая помощи. Сейчас вот я разулыбаюсь и сам, скрывая радость и демонстрируя фальшивое огорчение, начну говорить. Но я был невозмутим. Николай Васильевич вздохнул.

– В общем, стоит вопрос о твоём переводе в уголовный розыск. А ты знаешь, как у нас обстоят дела с участковыми – вечный некомплект. Соответственно, я должен быть категорически против твоего перемещения. Да я и на самом деле против.

Ничего себе, перевод в уголовный розыск! Да быть такого не может. Одно дело, если сержанта запаса ставят на должность участкового, а через полгода присваивают ему звание младшего лейтенанта милиции, совсем другое – инспектор уголовного розыска. Там и опыт должен быть, и хоть какое-то образование, кроме средней школы.

Николай Васильевич постучал карандашом по настольному стеклу, сломал грифель, удивлённо посмотрел на него. Оказывается, стучал не тем концом, и продолжил:

– Но и держать тебя я не буду. Я ведь вижу твой потенциал и понимаю, что если судить по большому, то держать тебя здесь – всё равно, что делу вредить. Как участковый ты на две головы выше остальных. Вот, разве что до дяди Пети не дотягиваешь, но до него мало кто дотянет.

Уровень дяди Пети – это вообще нечто. Но такого уровня я ни разу не видел, даже потом, когда отслужил в милиции двадцать с лишним лет, и на участковых понасмотрелся. Но Петр Васильевич – уникум.

А начальник, между тем, продолжал:

– Только не зазнайся мне тут раньше времени. Много до тебя таких было, которые взлетели неожиданно, да быстро упали.

Шеф посмотрел на меня хитровато:

– Сам-то что думаешь?

После такого откровения своего руководителя, который на похвалу был не то, что скуп, а неимоверно жаден, «валять ваньку» было неуместно.

– Да, Николай Васильевич, были предварительные разговоры (это я о предложении Джонсона, значению которому я не придал), но чего уж тут прежде времени языком чесать? Вот и молчу. И если мне окажут такое доверие – перейти в розыск, постараюсь это доверие оправдать.

Златин засмеялся:

– Да передо мной-то в своей преданности уголовному розыску не клянись. Оставь это для будущего начальства!

Он вдруг сменил тему:

– А ты хоть знаешь, как тебя товарищи по службе за глаза зовут? Они же тебе кличку придумали.

– Как?

Этого я не знал. Если кличка обидная, то это плохо. У меня в жизни кличек никогда не было. Ну, за исключением школы, когда дразнили «Вороном», а то и «Вороной». Но это и не считается.

Златин посмотрел на меня с еще большим ехидством, выдержал паузу, потом изрек: – Старик!

Златин внимательно посмотрел на меня. А я обалдел. Вот это да! Такого я ещё не слышал. Неужто по мне всё-таки что-то заметно? Что-то такое, что я сам не контролирую? Образно говоря, из-под звездочки младшего лейтенанта полковничьи погоны лезут?

Не должно же такого быть, а ведь и впрямь, в точку! Сознание-то мое и опыт никуда не делось, все при мне, пусть и с поправкой на сорок с лишним лет.

Вот здесь надо было начинать играть.

– Да почему же старик-то? – с толикой обиды в голосе спросил я. – Что уж я, дряхлый такой? Мне ж двадцать один только. Я уже и после больницы оклемался. Вон, мой председатель опорного пункта зарядку предлагает делать. Думаю – скоро начну.

– Да ну, дело-то не в этом, – усмехнулся Златин. – Вот, сам-то подумай, пораскинь мозгами, почему тебе такую кличку дали?

Я только пожал плечами – дескать, ума не приложу.

Шеф приготовился загибать пальцы.

– Перед начальством никакого пиетета. Семенов тут на днях ржал и рассказывал, как ты его инструктировал для разговора с прокуратурой про повторный осмотр по убийству как её?.. Этой твоей Коркиной. И вообще, на некоторых майоров, как на своих подчинённых смотришь. В мое время младшие лейтенанты на майоров смотрели, словно на господа бога. А ты?

Он загнул мизинец:

– После больницы позабыл всё, как старый дуралей. Людей путаешь, про прежние договорённости не помнишь. Ранение-то не в голову, чай, чтобы забывать всё. Я уж собирался в больницу звонить – может, ты там с койки упал, башкой стукнулся?

Безымянный палец тоже оказался загнут. А я вспомнил, как мы, плюнув на всё отечественное вместе со страной, по-плебейски перенимали американскую привычку подтверждать перечисление разгибанием сжатых в кулак пальцев. Стали американцами от этого? То-то и оно!

– Представляешь, ты уже так себя поставил, что мне иной раз чудится, что я не с подчиненным разговариваю, а с коллегой, – усмехнулся Златин.

Эх, Николай Васильевич, знал бы ты правду. Полноправными коллегами мы с тобой станем спустя много лет, когда ты будешь начальником одного отдела милиции, а я другого. Впрочем, может и так все повернуться, что и не станем.

– Пойдём дальше. Ленинград Санкт-Петербургом называешь, как будто в прошлом веке. Ладно бы еще Питером звал, а то, по старорежимному. Кто ж ты, после этого? Старик и есть.

Николай Васильевич посмотрел на меня, усмехнулся, потом добавил уже более снисходительно:

– Да шучу я, шучу! Но прозвище уже приклеилось, так что, носи без обид. А лучше так, чтобы люди с уважением его произносили. Знаешь, у кого такое прозвище было?

Я помотал головой, делая вид, что не знаю, а Николай Васильевич со значением сказал:

– У Ленина такое прозвище было, когда ему еще и тридцати не было. Фильм я недавно смотрел.

Что ж, ничего против товарища Ленина я не имею. Умный человек был, чтобы о нем не говорили.

Златин, уронив карандаш, собрался было нагнуться, чтобы поднять, но места было мало, поэтому он только махнул рукой. А я хотел сделать полезное для начальника, но карандаш, похоже, куда-то закатился. Ладно, не последний карандаш начальника.

– И вот ещё что, Леша, – перешел вдруг Николай Васильевич на совсем уж дружеский тон. – Я тебе в начале про потенциал-то сказал, помнишь? Так вот, неправильно ты себя ведёшь с точки зрения участкового. Опять же по этому убийству… Любой участковый тихонько молиться станет, чтобы оно нераскрытым осталось. Ну, поругают его маленько за смерть поднадзорной, да и дело с концом. А этот (он взглядом показал, кто – «этот») роет для себя двойную яму. Это надо же – один подучётник порешил другую! И всё на участке одного и того же инспектора. Тут никакая награда от наказания не спасёт.

Ох, знал бы Николай Васильевич, какая мотивация мной руководила.

– И вот ещё. – Шеф снова испытующе посмотрел на меня. – Я, конечно, одобряю твою активную тягу к профессиональным знаниям и вижу, что она приносит ощутимый результат. Для первогодка в милиции ты весьма компетентно разбираешься во многих тонкостях нашей работы. Не знаю уж, что за методику ты используешь, но результат есть… – Николай Васильевич на секунду отвлёкся от разговора, как будто прокрутил что-то в своей голове. – … да, результат есть и результат хороший. И тем не менее должен тебе сказать, что на моей памяти ещё не было такого, чтобы человека без хоть какого-нибудь милицейского образования, да после первого года службы вот так вот запросто взяли в уголовный розыск. Даже без «школы дураков», уж если не законченной, то хотя бы начатой.

Так и я такого не помнил. А «школой дураков», что совсем не политкорректно и очень даже обидно, называли заочное обучение в Ленинградской средней специальной школе милиции МВД СССР, что располагалась в Стрельне. Происхождение такого дикого названия никто толком не знал. Произошло оно, скорей всего, от необременительности обучения и заведомой уверенности, что закончишь, раз уж поступил. А ведь она, школа эта, спасла многих, когда серьёзно встал вопрос об обязательном наличии высшего или хотя бы среднего специального образования для замещения офицерских должностей. Вот и сам Николай Васильевич был выпускником этой школы и не об этом ли он задумался минуту назад?

Шеф между тем продолжил:

– Так что, Алексей, мой тебе совет: не тяни с поступлением в вуз. Вот у нас в Вологде есть филиал ВЮЗИ, туда поступай, или в Ленинградскую вышку, да и другие заведения есть. Только, в другие-то далеко ездить будет. А это и для тебя муторно, да и для всех нехорошо. Вот и выбирай. Идёт?

Я кивнул. Как мне помнилось, в Вологде был не филиал, а учебно-консультационный пункт ВЮЗИ, менее статусное подразделение, нежели филиал, но именно отсюда выходили почти все наши милицейские юристы. А что, диплом не вологодский, а московский, точнее, общесоюзного образца. Чего ещё надо? Да и я в той, первой жизни присматривался к нему в качестве возможного места обучения.

Судя по всему, разговор близился к завершению. И точно, потому что Николай Васильевич легонько хлопнул по столу, как будто точку поставил и произнёс:

– Всё, Алексей, иди работай. И не думай, что в это межвременье тебе удастся посачковать. Шиш тебе, а не отдых. Я позабочусь, чтобы ты был загружен под завязку.

И я пошёл наполнять учётные дела всякими бумажками и думать.

Старик! Ишь ты, какую кликуху мне дали. Значит, коллеги мою неадекватность всё-таки заметили? Ну да, заметили. Вон, недавно обратили внимание, что я на машинке печатаю довольно бойко, только ругаюсь, что клавиши тугие. Привык, понимаете ли, что компьютерная клавиатура гораздо мягче, нежели наша техника, разбитая «пальчиками» участковых инспекторов.

А с другой стороны, чего удивляться, что коллеги внимание обратили? Профессия обязывает. Я вспомнил, что к концу службы мог с точностью до года определять возраст любого человека и ошибался очень редко. А потом, на гражданке, этот свой талант утратил без следа – не нужно стало, видимо.

Но отмотаем чуть назад. Какие-то свои ляпы в поведении и высказываниях я успевал заметить и, старался их как-то объяснить. Но ведь наверняка было то, что проходило мимо моего внимания. Что-то такое, что кажется мне самому очевидным, а других удивляет. Особенно, если учесть короткий стаж Лешки Воронцова в органах внутренних дел. Вот и заработал себе никнейм.

Я улыбнулся и сказал сам себе: вот на таких никнеймах ты и засыпался. Это, конечно, ничем тебе не грозит. Разве что окончательно прослывёшь чудаком на другую букву. Главное, не настолько, чтобы со службы попёрли. Я покрутил на языке новое прозвище. А что, очень даже ничего! Не чудак, конечно, а старик. Вот «сопляк» бы было обидно, в мои-то шестьдесят пять!

А мысли мои вернулись к недавнему разговору. В первой своей жизни до перевода в уголовку, мне пришлось проработать два года, а здесь прошёл только один, да и то, неполный. И происходит это совсем не так, как тогда. Что же такое получается? Я своей деятельностью меняю реальность? Причём самому мне знать не дано, так это или нет, можно только строить предположения. В таком случае рассчитывать на то, что все ходы заранее известны, мне не приходится, так что ли?

Я совсем раздухарился в своих предположениях. Надо бы взглянуть на происходящее трезво. Если в голову приходят мысли, что ты меняешь реальность, то тебе надо прямиком к старику Романову, полному тезке главного героя из фильма «Бриллиантовая рука», которому инопланетяне с Альфы Центавра магнитом просвечивали мозги.

А может, дело обстоит совсем не так? Вполне возможно, что я лежу сейчас в больнице, с трубкой в носу в коматозном состоянии, после ранения, полученного от обидчиков Гоши неподалёку от аквапарка? И моё агонизирующее сознание рисует мне различные виртуальные химеры?

Спокойно! Если это так, значит это легко проверить. Я взял большую «цыганскую» иголку, которой только что шил свои дела и собрался воткнуть её покрепче куда-нибудь… Нет-нет, не туда, куда вы подумали, а в руку! Но передумал. Это испытание с настоящей болью я уже преодолел в больнице и, заверяю вас, что всё очень даже настоящее.

Тогда другой вариант. В фантазиях, всякие там физические законы действовать не должны, например, гравитация. Вот сейчас я подпрыгну и воспарю под потолок, потому что я так хочу. Не будем терять времени!

Ух…

Услышав грохот, из-за стенки живо отозвался Николай Васильевич:

– Что, Воронцов, со стула упал? Кемарнул маленько? А то я слышу, притих что-то.

Пришлось наврать, что это портфель Гусева упал со шкафа. Если бы в эту минуту шеф вышел из своей каморки и не обнаружил в пределах видимости никакого портфеля, что бы он подумал обо мне? Что я всё-таки со стула упал? Да и ладно с этим! Вывод-то какой из происшедшего? Не подвис я под потолком. Или опыт не тот, или реальность, самая, что ни на есть реальная.

А что еще я могу сказать о предстоящем переводе? Да много что могу. А главное, что назначение в уголовный розыск никогда не происходит с бухты-барахты. К человеку долго присматриваются, что за характер, каков в деле, не грешит ли избытком интеллигентности, раскрыл ли на данный момент хотя бы самое ничтожное преступленьице, ну и так далее. И уж никакой начальник не станет предлагать, вот так вот, в лоб переходить к ним. К претенденту сначала ещё не раз подойдут свои же коллеги из розыска и, как бы невзначай, прокачают его взгляды на нынешнюю работу, на дальнейшие перспективы. Его «случайно» возьмут в какой-нибудь простенький оперативный рейд и посмотрят, что к чему. Обязательно посмотрят, какие отказные[6]6
  Постановления об отказе в возбуждении уголовного дела.


[Закрыть] материалы он готовил, случалось ли отказывать в возбуждении уголовного дела по материалам, изначально представляющимся как «глухари», и что из этого получилось?

И только после этого, если всё будет соответствовать ожиданиям, нет, не предложат, а всего лишь косвенно намекнут – вот, мол, сейчас самый удобный момент написать рапорт с просьбой о переводе в уголовный розыск. А начальник уголовного розыска ещё долго будет изнурять претендента неопределённостью, чтобы тот окончательно созрел и каждое утро просыпался с мыслью, что он пока ещё недостаточно достоин и надо трудиться, трудиться и трудиться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия. Или я что-то перепутал?

Да, Владимир Ильич это про учёбу говорил. Но дело не в этом, поскольку вывод один: тебе ничего не предлагают, ты сам просишься в розыск и готов каждым днём своей жизни доказывать, что руководство не ошиблось, выдав тебе такой аванс.

Глава пятая
Аморальное поведение Сани Барыкина

– Воронцов! Алексей! – подозвал меня после оперативки Златин.

– Да, Николай Васильевич? – нахмурился я, предвкушая какое-то особо пакостное задание, возможно, не входившую в прямую обязанность участкового.

– Подожди немного, – попросил меня мой начальник. Ну, пока он еще начальник, стало быть, я обязан выполнять его приказы и поручения.

Как водится, у участковых всегда есть о чем поговорить с непосредственным начальством. Кому-то надо было подписать рапорт, кому-то справку, а кто-то был недоволен тем, что следователь дал «отдельное поручение» именно участковому, хотя речь шла о доставке для допроса несовершеннолетнего, а это значит – обеспечивать явку должен инспектор Детской комнаты милиции. Видимо, когда «поручение» попало на глаза начальнику отделения, тот глянул, что адресовано в службу участковых, и просто взял, да и подмахнул ее не глядя, осчастливив резолюцией – мол, участковому такому-то. И так тоже бывает, ничего страшного.

– Сходи, да и верни Отдельное поручение следователю, который его выписал, пусть переписывает, – устало посоветовал Златин. – Потащишь девкам – они у тебя его не примут. Скажут – начальник подписал, сам и выполняй.

Ну, все, как водится. Никто не любит делать лишнюю работу, а если есть возможность спихнуть и свою на чужие плечи – всегда пожалуйста.

Когда народ «рассосался», Златин спросил:

– Алексей, ты ведь у нас кандидат в члены партии?

– Ага, – подтвердил я.

– Через полчаса заседание комсомольского актива, поприсутствуешь от нас, от участковых. Должен был Тереньев сходить, но он в отпуске, а вытаскивать парня не хочу. Вот, ты и сходишь как представитель, и как почти член партии.

В нашем отделении милиции из-за малочисленности членов ВЛКСМ своего комитета нет, но наличествует группа комсомольского актива, а также комсорг. Надо же кому-то собирать членские взносы, «охватывать» молодежь физкультурой, проводить комсомольские собрания отделения и загонять народ на комсомольские собрания отдела? А бывают еще и открытые партсобрания, на которые явка, хотя и добровольная, но строго обязательна. Но милиционеры – народ несознательный и они норовят увильнуть, отыскивая самые фантастические причины. У опера, допустим, отыскался труп, который он искал почти год (искал-то не труп, а живого человека, но кто ж его знал?), следователь умчался в СИЗО предъявлять обвинение, потому что по закону положено предъявлять его в течении десяти дней, а вот тут, как раз и идет десятый (кто же из следователей предъявляет обвинение раньше? Все тянут до последнего), а участковые дружно разбегаются по участкам, уверяя, что имеется договоренность о встрече, что в паспортном столе у них какая-то залипуха, ну и все прочее.

Комсорг – следователь Тася Анохина. Ей бы уже по возрасту – двадцать шесть лет, пора становиться кандидатом в ряды КПСС, но она пока брыкается, уверяя, что недостойна и может до двадцати семи лет быть членом ВЛКСМ. Но я помню (кто-то еще в той жизни сказал), что Тайка не желает вступать в партию, потому что боится почувствует себя старой. А пока она и студентка (учится в ВЮЗИ), и комсомолка. Вот про спортсменку – про то не помню.

– А что там на комсомольском активе? – полюбопытствовал я.

Златин скривился, а я усиленно рылся в памяти – что же там было? Наверняка я и тогда ходил на это заседание, а вот, что мы там обсуждали, уже и не помню.

– Будет рассматриваться аморальное поведение твоего друга, – сообщил начальник участковых инспекторов. Потом наш капитан скривился еще сильнее: – Я ему, кобелю хренову, сколько раз объяснял – бабы до добра не доведут. Да что я? С ним уже замполит отдела профилактическую беседу проводил. А с него все как с гуся вода. Допрыгается. Либо муж руки-ноги сломает, либо он сам мужа убьет или искалечит. Или заявление накатают.

– А что, муж на Саню заявление написал? – озабоченно поинтересовался я.

– Соседка Санькиной профурсетки накатала, – пояснил Златин. – Хорошо, что она не к Горюнову пошла, а к Семенову – искала начальника участковых инспекторов. А тот ее сам принял, побеседовал и заявление принял. Приказано разобраться на уровне комсомольской организации.

Начальника отдела понять можно. С одной стороны – личная жизнь сотрудников его не должна касаться. Частная жизнь, согласно Конституции, является неприкосновенной.

Стоп. Нет у нас такого термина, как «частная жизнь», а именуется все это «личной жизнью». И «брежневскую» Конституцию примут только в следующем году. А сейчас-то мы по какой живем? Кажется, по «сталинской» одна тысяча девятьсот тридцать шестого года. Помню, что там основной тезис о том, что социализм в СССР победил, и в основном построен. Но что там о частной жизни – убей бог не помню. Но, скорее всего, она считается неприкосновенной.

Но Конституция – это одно, а шашни участкового (неважно, что холостого) с замужней женщиной, это совсем другое, потому что советский милиционер является представителем государства, а семья – это ячейка государства. И участковый, который разрушает ячейку, выступает против государства, а такого не должно быть. В принципе, если о «разрушении» ячейки никто не знает, так и ладно, пусть рушит дальше. А вот коли сведения просочились наружу, надо принимать меры.

Кстати, а почему заяву накатала соседка? А в той реальности, как мне вдруг вспомнилось, заявление написал сам муж-рогоносец. Мол, участковый инспектор, пользуясь своим служебным положением, склоняет его супругу к сожительству. И кадрил Санька не водителя трамвая, у которой муж работает на заводе по сменам, а не то учительницу, не то библиотекаршу, не то еще какую-то представительницу интеллектуальной профессии. А мужем у дамы тоже был не простой работяга, который заявления писать не станет, а просто переломает ноги сопернику, а тоже кто-то такой… Не то инженер по технике безопасности какого-то предприятия, не то небольшой начальник.

И пошло это заявление не к начальнику горотдела даже, а в горком партии. А в горкоме, выяснив, что сотрудник милиции старший лейтенант Барыкин является комсомольцем, переслали заявление в горком комсомола, а там Сашку вызвали на бюрои, без долгого разбирательства объявили, что людям, роняющим честь и достоинство комсомольца, не место в этой организации. Возможно, если бы горком ВЛКСМ получил информацию о недостойном поведении комсомольца-участкового по своим каналам – то есть, из нижестоящей организации, то речь пошла бы о выговоре, может даже о строгом выговоре с занесением в личное дело, а это не слишком страшно, пережить можно. Но коли заявление пришло «сверху», от старших товарищей, то и комсомол не мог позволить себе миндальничать. Еще хорошо, что горком не переправил заявление в прокуратуру, чтобы там разобрались – что значит, склоняет к сожительству?

В результате – мой лучший друг вылетел не только из комсомола, но и из славных наших органов.

Санька, разумеется, в этой жизни не пропал, хотя после увольнения из милиции отыскать работу ему было сложно. Но ничего – на заводе люди всегда нужны, а у Барыкина, худо-бедно, лесмех закончен.

Но начинать парню пришлось почти что с нуля – с простого рабочего. А там, потихонечку, он пошел наверх. Стал бригадиром, потом мастером, старшим мастером. Заочно закончил политех. Может, и выше бы шагнул, если бы не его «донжуанство». Скажем, кто заставлял Саню обольщать жену начальника цеха? Глядишь, тот бы его назначил начальником смены, а потом и свой бы пост передал, уходя на пенсию. Да и супруга начальника была уже в достаточно солидном возрасте – за пятьдесят. Это я в свои шестьдесят пять понимаю, что если женщине за пятьдесят – это еще ни о чем не значит. А вот когда нам было по тридцать-тридцать пять, так не казалось.

Но, в конце концов, почти в сорок лет Барыкин остепенился, женился на молоденькой девушке, почти вдвое младше его. И тут, судьба ему отплатила. Барыкин свою жену обожал, носил на руках, а она… В общем, ничего нового нет на этом свете.

Мы с Александром поддерживаем связь до сих пор. То есть – поддерживали. Созванивались время от времени, и в «вконтакте» обменивались поздравлениями.

Вот только из комсомола Саньку исключили уже тогда, когда я год отпахал в уголовном розыске. Стало быть, это должно произойти не сейчас, а года через три, а то и четыре. Нет, через три. Барыкин меня старше на три года, ему бы стукнуло двадцать восемь. Ну да, точно, он в старлеях ходил. Вот, чуть-чуть не дождался, чтобы выйти из комсомольского возраста. Если бы вышел, то никто бы вопрос об аморалке и поднимать не стал, а членство в рядах КПСС – дело добровольное.

– В общем, товарищ кандидат в члены КПСС, ступай. Защищай этого (дальше Николай Васильевич употребил некое слово, обозначающее Дон Жуана, только на китайском языке, а в нашем оно считается нецензурными я его пропускаю). Комсорг у нас девканеплохая, вот только…

Златин не договорил, что он имеет в виду, а у меня закралось некое подозрение – а не мог ли наш «Дон Жуан» (на китайском!) кадрить еще и Тасю? А ведь все может быть. Поматросил и бросил. А брошенная женщина опасна. И поэтому я пошел в «Ленинскую комнату» с думами – а как же Саньку спасать?

Он, кстати, сегодня не должен был выходить с утра, но ради разбора своего собственного дела – тем более, аморального, в отделение явился. Да и куда бы он делся?

Комсомольский актив – сама секретарь комячейки, да еще пара человек: Володя Иванаев из уголовного розыска, – ответственный за спорт и Вика Суровцева, отвечающая за культурно-массовую работу, из дознания. Ну, а теперь и я. Я ни за что конкретно не отвечаю, но я кандидат в члены КПСС. Так сказать – старший товарищ.

Санька Барыкин сидел в уголке, но я подошел, чтобы пожать ему руку. Ух ты, как же ты так? Вернее – кто ж тебя так? Хотя, вопрос риторический.

Саня сидел в солнцезащитных очках, но фингал, расплывшийся на половине лица, стеклышко закрывало плохо.

Это когда же тебя? Скорее всего, позавчера, когда я его на ПМГ подменял. Как я и думал, «важное дело» у Саньки и являлось свиданием с Дульцинеей. Что-то не рассчитали, задержался, или супруг, по какой-то причине вернулся раньше. Получается, бедный Санька в этой реальности пострадал дважды? И муж ему накатил, да еще и заявление на парня написали? А вот, зараза такая, отправился бы на ПМГ сам, а не послал меня, то все бы и обошлось.

Злорадства по отношению к Барыкину не было – друг, все-таки, хоть и засранец порядочный, но и сочувствия тоже не было. По большому-то счету, накатили Саньке за дело. Да и синяк под глазом – ерунда. Бывает и хуже, это я по опыту (не своему, не подумайте, а по опыту участкового!) знаю. Застал муж супругу с любовником, схватил полено или нож.

– Все в сборе? – официальным тоном спросила Тася. – Если все, то зачитаю вам заявление. – Комсорг прокашлялась, прочищая горло и начала: – Начальнику участковых инспекторов от гражданки Самошиной Юлии Петровны, ветерана труда, проживающей на улице Вологодская… Хочу обратить ваше внимание на недостойное поведение моей соседки Тимофеевой Анны, вагоновожатой трамвая, проживающей вместе с законным мужем Тимофеевым Павлом… Анна Тимофеева, во время отсутствия мужа дома в связи сночной сменой, а иной раз и во время дневной, принимает у себя нашего участкового инспектора Барыкина Александра Ивановича. Во время присутствия участкового инспектора у Анны, из-за стены доносятся женские стоны непонятного происхождения…

При этих словах мужская часть комсомольского актива заулыбалась, а женская… Да и женская начала улыбаться.

Тася, между тем, продолжила:

– Из-за стонов я постоянно не высыпаюсь… А вчера ночью в квартире Тимофеевых произошла драка. Она началась в квартире, а закончилась на лестничной площадке. Я сама видела, как участковый инспектор убегал из квартиры без трусов.

Вот тут уже не выдержал никто. Весь комсомольский актив, представив, как Санька сверкает голой задницей, заржал.

– Сань, а как ты до дома дошел? – спросила сердобольная Вика. – Холодно ведь, с голой-то задницей? И комары еще.

– А ведь могли бы Александра и в милицию забрать, – вдумчиво сказал Володя Иванаев. Подумав, добавил: – Я бы рассказик написал, как участковый бежит, сверкая э-э жопой, а его забирают в отделение… А еще можно приписать, что в отделение с проверкой какой-нибудь полковник приехал. Спрашивает – а где участковый? А ему в ответ – а вот он, прямо тут службу несет.

Вот теперь мы уже почти лежали.

У меня от смеха рана, о которой я стал забывать, опять заколола.

– Сань, так все-таки, как ты до дома голым дошел? – не унималась Вика.

– Да мне Людмила штаны и рубашку в окно выбросила, – буркнул Барыкин.

Кажется, Сашке и самому теперь было смешно, хотя фингал никуда не делся. И денется он через неделю, не раньше.

Подождав, пока народ отсмеется, Тая опять перешла на официальный язык:

– Товарищи, как мы поняли из данного заявления, в действиях участкового инспектора Барыкина имеет место разложением и аморальное поведение, недопустимое ни с точки зрения его, Барыкина, ни в должности участкового, ни в качестве члена ВЛКСМ. Мое предложение – перенести рассмотрение дела Барыкина на заседание комсомольского собрания отдела. Или отправить это заявление на бюро горкома комсомола.

– Таисия Николаевна, нельзя же так, – покачала головой Вика. – А если у Саши, с этой гражданкой Тимофеевой любовь? И что, мы из-за любви человеку жизнь станет ломать? Мы Барыкину поставим на вид, вынесем порицание. А что еще-то?

– Если у них любовь, то пусть Тимофеева сначала с мужем разведется… – начала Тася, но ее перебил Ивантеев:

– А уже потом пусть соседей стонами непонятного происхождения пугает.

Еще немножечко посмеялись, но потом Тася опять построжела:

– Так что, мы это все должны на самотек пускать?

Вот теперь решил вмешаться и я.

– Таисия Николаевна, – обратился я к девушке по имени-отчеству. – А что произойдет, если на комсомольском собрании зачитают заявление гражданки… Как ее? Самошиной?

А что произойдет – тут и ежу понятно. Комсомольский коллектив у нас, в основном, мужской, поржет народ изрядно.

– Тогда отправить персональное дело Барыкина на бюро горкома, путь там решают.

Нет, определенно девушка жаждет крови. И как же ее пронять-то? Нет, нужно, чтобы наша комсоргша сама пришла к нужному решению.

– Таисия Николаевна, если мы отправим дело Барыкина на бюро, то его точно из комсомола исключат. А если исключат, то и с работы уволят.

– Так и пусть увольняют, – усмехнулась Таисия. – Если не уволят сейчас, так потом уволят. А с нас и спросят – куда смотрели?

– Если Александра уволят, у нас и работать некому будет. Вон, дядя Петя, то есть, Петр Васильевич собирается осенью на пенсию уходить. И со мной тут…