Текст книги "Впередсмотрящий. Повесть о великом мечтателе (Жюль Верн)"

Автор книги: Евгений Брандис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

ОТГОЛОСКИ КОММУНЫ

икогда ему не работалось так легко и радостно, как в эти годы высочайшего взлета. «Вокруг света в восемьдесят дней» он написал «между делом», «шутя и играя», «в редкие часы досуга». Главным же делом оставалась робинзонада, которой он отдавал лучшие часы на протяжении полутора лет, превратив ее в трехтомный роман.

Уже в феврале 1872 года он сообщил Этцелю:

«Я весь отдался „Робинзону“ или, вернее, „Таинственному острову“. Качусь, как на колесиках. Встречаюсь с профессорами химии, бываю на химических фабриках и каждый раз возвращаюсь с пятнами на одежде, которые отношу на ваш счет. Это будет роман о химии…»

Действительно, инженер Сайрес Смит создает на необитаемом острове настоящий химический завод. Описание производства различных химикатов начиная с добычи сырья – больше, чем научные экскурсы. От благополучного исхода реакции зависит судьба колонистов. Каким образом удастся Сайресу Смиту найти выход из трудного, казалось бы, безвыходного положения? Но, как всегда, выход найден и цель достигнута: еще раз и снова автору удается доказать, каким безграничным могуществом обладает человек, вооруженный знаниями!

И все-таки «Таинственный остров» – меньше всего роман о химии.

Это роман-утопия. Клочок земли в океане, где преднамеренно собраны многие разновидности флоры и фауны чуть ли не со всей планеты, – поэтическая аллегория земного шара, отданного в распоряжение свободных людей.

Здесь каждый трудится для себя и одновременно для всего коллектива. Плоды совместного труда становятся общим достоянием. Здесь не существует ни денег, ни частной собственности, ни присвоения чужого труда. Здесь – все за одного и один за всех.

Свободный труд свободных людей, живущих на свободной земле…

Боцман Айртон, высаженный Гленарваном на необитаемый остров за совершенные преступления, через несколько лет становится дикарем. Но стоило ему очутиться среди колонистов, как к нему вернулся разум. Дикарь стал человеком. Закоренелый негодяй – честным работником.

Капитан Немо, таинственный покровитель островитян, с восхищением следивший за их деятельностью, осуждает себя за индивидуализм и отрешенность от мира: «Уединение, одиночество – вещь тяжелая, превышающая человеческие силы. Я умираю потому, что думал, что можно жить в одиночестве».

Так сводятся воедино сюжетные линии трех романов.

В делах героев «Таинственного острова» Жюль Верн претворяет мечты утопистов о трудовой общине или даже коммуне как ячейке идеального государства будущего. И вместе с тем в этом замысле, возникшем по горячим следам событий, когда не истлели еще трупы погибших и не развеялся пепел Парижской коммуны, прежде всего отразилась вера писателя в преобразующую силу знаний. Наука для него – Архимедов рычаг социального и нравственного прогресса. Будущее принадлежит таким людям, как Сайрес Смит и его товарищи.

Инженер Смит – всеобъемлющий образ положительного героя. Неистощимая энергия, трудолюбие, сила воли, предприимчивость, находчивость, великодушие, отвага, изобретательность, знания – в нем сосредоточены все лучшие качества, которые помогут человеку завоевать свободу и овладеть вселенной.

Помните эпилог? После благополучного возвращения в Америку колонисты покупают участок земли в штате Айова и основывают на тех же началах новую трудовую общину – островок свободной земли среди океана земель, подчиненных капиталистическому господству: «Под руководством инженера и его товарищей колония процветала», – сообщает автор. Поверить ему на слово? Ведь деятельность колонистов в штате Айова выходит за рамки повествования!

Известно, что все попытки сторонников утописта Этьена Кабе учреждать трудовые коммуны на незанятых американских землях неизбежно кончались разочарованием и неудачей. Жюль Верн это отлично знал. Не потому ли утопические трудовые общины существуют в его романах только на необитаемых островах или… в межпланетном пространстве («Гектор Сервадак»)?

…Осужденных на «вечное поселение» коммунаров переправили в Новую Каледонию. Лагерь находился на пустынном мысе, отрезанном от внешнего мира водами Тихого океана и оградой из колючей проволоки. Ссыльные сами себе строили хижины из глины и тростника и сами должны были добывать себе пищу. Каждый мог получать из дому деньги и покупать что угодно в местной кантине или у торговцев, приезжающих из ближней гавани Нумеа. Разрешалось заниматься огородничеством, ловить рыбу с берега и даже батрачить у окрестных фермеров. За малейшую провинность секли воловьими жилами.

Режим, на первый взгляд не столь уже суровый, в действительности был изощренно жестоким. Помощь из Франции поступала нерегулярно, и не каждый мог ее получать. Коммунаров косили не только болезни, но и голод.

Единственной радостью были книги, попавшие в Новую Каледонию с теми, кто не мог без них обойтись. Из рук в руки передавались романы Жюля Верна. Один из журналистов, побывавших на «проклятом острове», с удивлением увидел в хижине, над койкой Паскаля Груссе, портрет знаменитого писателя. Действительно было чему удивляться! «Отчаянный коммунар» зачитывался юношескими романами, признался, что «Двадцать тысяч лье под водой» его любимая книга…

К осуществлению почти безнадежного плана бегства Груссе готовился долго и тщательно вместе со своим другом Рошфором и молодым коммунаром Журдом. Все трое были отличными пловцами. Пользуясь относительной свободой общения с торговцами из Нумеа, они сумели связаться с нужными людьми и под покровом ночи пустились вплавь в открытое море. Высокая волна не помешала им достичь шлюпки, высланной австралийским угольщиком, притаившимся за близлежащим атоллом. Беглецы счастливо добрались до Мельбурна, а оттуда, после многих мытарств, переправились в Англию.

Первое, что сделал Груссе по прибытии в Лондон, – написал в сотрудничестве с Журдом обличительную книгу – «Политические заключенные в Новой Каледонии», в которой поведал миру утаенную правду о бесчеловечном обращении правительства республиканской Франции с благородными мучениками свободы. В том же 1874 году книга была издана в Женеве.

Как раз в это время на страницах «Журнала воспитания и развлечения» началась публикация нового романа Жюля Верна «Таинственный остров».

В Лондоне Паскаль Груссе жил и писал под именем Филиппа Дариля, кое-как пробавляясь статьями и репортажами для парижских газет. Политическая карьера рухнула. Журналистика не сулила успеха. Груссе решил попробовать себя в юношеской беллетристике. Его посредник обратился к Этцелю и от имени «неизвестного лица» предложил издателю рукопись небольшого романа «Наследство Ланжеволя».

Сюжет оказался интересным, а само произведение беспомощным. Этцель все же приобрел эту рукопись– откупил за полторы тысячи франков, но с условием, что «неизвестное лицо» откажется от права на авторство без каких-либо дальнейших претензий: рукопись будет переработана опытным романистом, быть может, самим Жюлем Верном, который ее сделает «приемлемой». Прощаясь с посредником, Этцель заявил, что охотно будет сотрудничать с этим литератором и, когда тот «набьет руку» – человек он, несомненно, способный, – откроет перед ним двери в издательство.

Жюль Верн долго не мог удосужиться перелистать сочинение «неизвестного». Он только что закончил «Гектора Сервадака» и затем, как всегда, «весь отдался» новому замыслу – работе над «Пятнадцатилетним капитаном». Наконец «Наследство Ланжеволя» было прочтено, и писатель тут же поделился с Этцелем своими впечатлениями:

– Прежде всего роману недостает действия. Интрига ослаблена и не может захватить читателя. Есть хороший замысел и вытекающая из него ситуация, но нет эффектной развязки. Нужно значительно усилить контраст между городом благоденствия и немецким Штальштадтом. Ученый злодей должен понести наказание – стать жертвой своего изобретения, а молодой инженер, от которого зависит спасение Франсевилля– меньше рассуждать и больше действовать. Я бы сделал из такого сюжета конфетку…

– Для того я и откупил эту рукопись!

– Но я не пишу романов в соавторстве.

– На обложке будет выставлен один автор. В нашей практике это исключительный случай, и пусть он останется издательской тайной. В итоге вы сэкономите несколько месяцев, а начинающий литератор, когда сможет сравнить оба текста – первоначальный и окончательный, – извлечет для себя полезный урок.

Жюль Верн нехотя согласился.

Узнав от своего посредника, кто будет перерабатывать рукопись, Груссе раздобыл и прислал Этцелю документальные фотографии военных заводов Круппа, основателя «династии» германских пушечных королей, который послужил прототипом образа мракобеса Шульце. Художник Леон Бенетт на основе этих фотографий выполнил прекрасные иллюстрации.

Роман под названием «Пятьсот миллионов бегумы» вышел в свет в 1879 году, когда Груссе жил еще в Англии.

Книга построена на резких контрастах. Гневное осуждение прусской военщины, милитаризма, захватнических войн, национального чванства. Зловещий Штальштадт – цитадель смерти, плацдарм для завоевания мирового господства «высшей» саксонской расой. Потогонная система эксплуатации рабочих – винтиков чудовищной военной машины. И рядом – утопический Франсевилль, воплощенный идеал демократии, свободы, равенства, братства. Город, где высшие завоевания труда и мысли служат счастью и благу людей.

Саразену хотелось бы осчастливить весь мир. Он приглашает в Франсевилль политических изгнанников, честных людей любой национальности, которых нужда и безработица гонят из перенаселенных стран.

Шульце хотелось бы истребить все народы, которые не желают «слиться с германской расой и посвятить себя служению фатерланду».

Как знакома нам эта гнусная фразеология, распространявшаяся в Пруссии задолго до Гитлера!

Поединок взаимоисключающих сил и победа добра над злом.

«Но если мы будем самыми сильными, – говорит Саразен, собираясь превратить опустевший Штальштадт в арсенал для обороны Франсевилля, – мы постараемся в то же время быть и самыми справедливыми и научим наших соседей любить мир и справедливость».

Франко-прусская война закончилась отторжением от Франции ее цветущих провинций – Эльзаса и Лотарингии. Парижская коммуна обозначила в мировой истории новый рубеж. «Штурмовавшие небо» коммунары впервые попытались революционным путем осуществить светлую мечту утопистов об идеальном государстве будущего.

«Пятьсот миллионов бегумы» – отголосок этих событий, потрясших обоих авторов, глубоко пережитых тем и другим, хотя и по-разному понятых. Жюль Верн, сохранив идеи Груссе и его сюжетную схему, превратил слабый набросок в великолепный роман, соединяющий научную фантастику с высокими гражданскими чувствами.

Позднее роман был признан пророческим. В изобретенной Шульце дальнобойной пушке усматривали прообраз «Большой Берты», из которой немцы обстреливали Париж во время второй мировой войны. В годы Сопротивления гитлеровской оккупации французские патриоты усиленно распространяли «Пятьсот миллионов бегумы», как действенное орудие пропаганды в борьбе с фашизмом.

…Амнистия коммунарам, объявленная в 1880 году, позволила Паскалю Груссе вернуться на родину. Ему было 35 лет. В том же возрасте, что и Жюль Верн, он вступил на новое поприще и нашел того же издателя – Пьера Жюля Этцеля. Фантастические и приключенческие романы Груссе, подписанные псевдонимом Андре Лори, печатались в «Журнале воспитания и развлечения» рядом с «Необыкновенными путешествиями». Андре Лори завоевал популярность. Он считал себя учеником Жюля Верна, хотя ему явно не хватало ни таланта, ни обширных знаний учителя.

Паскаль Груссе, как один из организаторов Парижской коммуны и политический публицист, вошел в историю; как писатель Андре Лори, он давно и прочно забыт. Правда, среди его многочисленных книг есть еще один небольшой роман, в отличие от «Пятисот миллионов бегумы», изданный за двумя именами: Жюль Верн и Андре Лори. Это хорошо известный у нас «Найденыш с погибшей „Цинтии“». Двадцать восьмой роман в списке «Необыкновенных путешествий».

БЫТИЕ И БЫТ

жизнь между тем шла своим чередом, как бы в двух параллельных мирах – с редкими просветами в семейных невзгодах и безоблачным счастьем в творчестве.

Наибольшие огорчения по-прежнему причинял Мишель. Абевильский коллеж под Нантом ничуть его не исправил. Хилый подросток не вылезал из простуд, терроризировал нантских теток и бабушку. Длительное пребывание в санатории завершилось громким скандалом и переводом в воспитательный дом, где он искусно симулировал приступы помешательства и держал в страхе весь персонал. Общение с сыном выводило Жюля Верна из душевного равновесия, но ничего не оставалось, как вернуть его в лоно семьи. Пока он учился в лицее, Жюль Верн с 1874 по 1878 год, кроме амьенского дома, снимал еще и квартиру в Нанте, перевез туда часть библиотеки, в основном там и работал, стараясь как можно реже допускать Онорину в Нант, так как в присутствии матери Мишель больше распоясывался. С отцом, как и со всеми, он держался заносчиво, третировал учителей, репетиторов, гувернера, лишь на короткое время «входил в рамки», а потом становился еще несносней.

Железный распорядок дня и способность мгновенно переключаться из одной сферы в другую помогали писателю не снижать творческой продуктивности даже в этот трудный период, когда он возложил на себя все заботы по воспитанию сына, которого так и не смог обуздать.

В Нанте, Амьене или на борту «Сен-Мишеля» Жюль Верн написал за эти годы несколько книг.

Вслед за «Таинственным островом» он приступил к новой робинзонаде, задумав самый невероятный сюжет из всех, какие ему приходили в голову: кусок Африки, оторванный столкновением с кометой, уносится вместе с ней в мировое пространство, а потом возвращается обратно и с математической точностью садится на прежнее место.

Изложив замысел озадаченному Этцелю, Жюль Верн добавил:

– Я мог бы озаглавить этот роман «История одной гипотезы».

Речь идет, конечно, о «Гекторе Сервадаке», остроумном, озорном произведении, в котором астрономическая гипотеза, нарочито абсурдная и нелепая, позволила жизнерадостному писателю наполнить книгу познавательным материалом и даже некоторыми политическими идеями…

Он отправил героев в Солнечный мир. И вдруг, совершенно неожиданно, родился еще один замысел, показавшийся ему настолько заманчивым, что он не мог отказать себе в удовольствии взяться за него немедленно.

«„Солнечный мир“ подождет, – оправдывался он перед издателем. – Я так погрузился в снега Сибири, что не могу оторваться ни на один день. Это великолепная тема! Впрочем, мой роман скорее татарский и сибирский, чем русский».

Еще одно «Необыкновенное путешествие» с поистине необыкновенной судьбой!

Первая часть «Курьера царя» была отослана издателю в мае 1875 года, вторая завершена к осени. Уже набранный текст Этцель показал Тургеневу и вскоре, 23 сентября, получил ответ: «Мой дорогой друг, книга Верна неправдоподобна, но это неважно: она занимательна. Неправдоподобие заключается в нашествии бухарского хана на Сибирь в наши дни – это все равно, как если бы я захотел изобразить захват Франции Голландией».

И все же русский писатель одобрил роман, проникнутый большой симпатией к его стране и народу, и к политическим ссыльным в Сибири. При этом Тургенев высказал два-три замечания, с которыми Жюль Верн посчитался, а затем по просьбе Этцеля устроил им обоим встречу с русским послом князем Н. А. Орловым. Прием романиста и издателя в русском посольстве состоялся в конце ноября. Посол не нашел в романе ничего «предосудительного», хотя и посоветовал изменить заглавие. «Курьер царя» превратился в «Михаила Строгова». Но опасения, что в Петербурге книгу не пропустит цензура, полностью подтвердились. По мнению петербургского цензора, незачем было напоминать об участниках революционных движений, преследуемых царским правительством, а также строить авантюрную фабулу на вымышленных исторических фактах. Русский перевод «Михаила Строгова» вышел из печати только после революции 1905 года. Во Франции же этот роман выдержал сотни изданий, став своего рода «бестселлером».

Интрига держит читателя в напряжении от первой до последней страницы. Выдуманное восстание «туркестанских племен», в ходе которого они якобы захватывают часть Восточной Сибири, служит фоном для множества приключений. Фельдъегерь Михаил Строгов, преодолев тысячи препятствий, прибывает в Иркутск, к генерал-губернатору, с личным посланием царя и в финале разоблачает предателя, возглавившего восстание кочевников.

Конечно, здесь немало «развесистой клюквы», и в то же время не вызывает упреков географическое описание России на всем пути следования героя от Москвы до Иркутска – через Нижний Новгород с его прославленной ярмаркой, Казань, Пермь, Тюмень, Омск, Колывань, Томск, Красноярск и другие города. Жюль Верн хорошо знает специальную справочную литературу, правильно указывая даже самые захолустные села и посады, почтовые станции и перевалочные пункты, состояние проезжих дорог и объездные пути. Он дает также описания природы, рассказывает о населении и занятиях жителей. В этом смысле роман имел для французских читателей несомненную познавательную ценность. Французские школьники в течение многих десятилетий знакомились с географией России по «Михаилу Строгову».

Ни один роман Жюля Верна не вызывал столь восторженных откликов. За книгой выстраивались очереди, Этцель не успевал выпускать повторные тиражи Позже, когда на сцене Шатле была поставлена пьеса, в Париже вошли в моду каракулевые шапки «à lа Michel Strogoff». Па протяжении пятидесяти лет на инсценировке романа обогащались директора многих театров, а потом в качестве героя популярного фильма Михаил Строгов, впрочем, как и Филеас Фогг, обошел экраны всех континентов. Ошеломленный феноменальным успехом, Жюль Верн решил порадовать Онорину. Бедняжка тосковала по своему любимцу Мишелю и к тому же не переставала жаловаться, что ее третирует амьенская «знать». Будь она женой богатого фабриканта, а не «простого писателя», к ней и к ее дочерям относились бы совсем иначе…

2 апреля 1877 года Жюль Верн устроил в Амьене большой костюмированный бал в честь «Михаила Строгова», разослав более пятисот приглашений. Гости должны были изображать персонажей «Необыкновенных путешествий». В банкетных залах амьенского ресторана встретились пятнадцать Паганелей, одиннадцать капитанов Немо, десять Филеасов Фоггов, восемь Мишелей Арданов и т. д. Лучшим из Арданов был единодушно признан далеко уже не молодой мужчина с длинными усами и всклокоченной шевелюрой, игравший… самого себя. Это был Надар.

Устроитель бала незаметно исчез в начале девятого, а жена его вообще не присутствовала. Не выдержав нервного напряжения, Онорина слегла и болела еще целый месяц. Правда, с того памятного вечера она стала получать приглашения на все светские рауты.

Триумф «Михаила Строгова» обошелся Жюлю Верну чуть ли не в 5000 франков. О костюмированном бале писали в газетах и долго еще говорили в городе. Этцель упрекал своего автора в расточительности, которой он, по-видимому, заразился от супруги.

Но Жюль Верн ответил издателю, что пошел на это не из тщеславия:

– Я только хотел доказать и доказал местной «знати», что такое «простой писатель».

Однако ему было вовсе невесело. Уже на следующий день он укатил в Нант, откуда поступили неприятные вести.

Мишель в очередной раз сбежал из лицея. Предстояли бесплодные переговоры с учителями, репетиторами, должностными лицами, разбирательство его новых проделок, погашение счетов, векселей, долговых расписок, которые он повсюду за собой оставлял, прикрываясь отцовским именем. Его загулы были ужасны. Ни о чем не думая, кроме собственных удовольствий, Мишель исчезал на несколько дней и вечно попадал в некрасивые истории, из которых, хочешь – не хочешь, приходилось его вызволять. В семнадцать лет он выглядел вполне взрослым, входил в компанию «золотой молодежи», не имея денег, просаживал тысячи, предоставляя отцу расплачиваться за свои похождения. И хотя врачи считали его не совсем полноценным, медицинская экспертиза установила, что он должен отвечать за свои действия.

В конце концов, по настоянию полицейских властей писатель вынужден был препроводить сына в нантский исправительный дом и, пока его держали в тюрьме, договорился с капитаном торгово-пассажирского судна, что тот возьмет его к себе на борт учеником штурмана и будет загружать работой. Судно держало курс на Калькутту, куда Жюль Верн когда-то пытался бежать на «Корали», и должно было курсировать в южных морях в течение полутора лет.

Незадолго до прощания с Мишелем, который довольно хладнокровно воспринял решение отца, Жюль Верн отослал издателю рукопись «Пятнадцатилетнего капитана». Отважный, отзывчивый, благородный Дик Сэнд, в критическую минуту принявший на себя командование кораблем, в полной мере наделен чувством ответственности и всеми превосходными человеческими свойствами, которых начисто был лишен сын писателя. Когда Жюль Верн задумал этот роман, Мишелю, как и Дику Сэнду, было тоже пятнадцать лет.