Текст книги "Зоология и моя жизнь в ней"

Автор книги: Евгений Панов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 49 страниц)

Зная о таком вольном характере взаимоотношений между самцами и самками, я был очень удивлен, став свидетелем сцен невинного флирта павлинов в часы дневной сиесты. Дважды пришлось видеть, как самец и самка, сидя друг подле друга, нежно прикасались клювами к голым участкам кожи вокруг глаза партнера. В научной литературе о павлинах мне не удалось, несмотря на тщательные поиски, найти даже упоминания об этом странном явлении, последовательные фазы которого удалось запечатлеть на фотопленку.

В день отъезда из Аскании-Нова мы пришли в зоопарк на рассвете. Сильный туман окутал все вокруг, в его белесой дымке вырисовывались силуэты деревьев, и на одном из них высоко на ветвях сидели павлины. Очертания птиц выглядели тонкими и изящными, они еще не проснулись, были неподвижны и молчаливы. Туман был настолько густой, что сфотографировать это зрелище оказалось невозможно. Ждать, пока туман рассеется, времени не оставалось: пора было собирать вещи в обратную дорогу в Москву.

Коскороба

Перед нами стояла еще одна задача. Дело в том, что существует такой вид пернатых, принадлежность которого к группе лебедей и по сию пору остается для орнитологов спорным. Область его распространения – самый юг Южной Америки. Считают, что название «коскороба» родилось у местных индейцев, как подражание характерному, хриплому и мало приятному крику этих птиц. В англоязычной литературе за ними прочно утвердилось название «лебедь коскороба».

Коскороба действительно напоминает лебедей общей белой окраской оперения и сравнительно крупными размерами (вес около 3.5–4 кг). Но этим, пожалуй, и ограничивается внешнее сходство этого вида с лебедями. Маховые перья крыла у коскоробы не белые, как у тех, а черные. Шейный скелет образован всего лишь двадцатью одним позвонком, тогда как у лебедей их минимум 23 (у черношейного лебедя) – до двадцати шести. Форма карминно-красного клюва и ног того же цвета типично утиные, что особенно ярко проявляется в строении пальцев.

Поэтому один из классиков орнитологии, Сергей Александрович Бутурлин утверждал, что коскороба – это, по сути дела, утка, и вовсе даже не родственна лебедям. Другой крупнейший знаток пластинчатоклювых, Жан Делакур, американский орнитолог французского происхождения, пришел к выводу, что для коскоробы характерно смешение самых разных признаков настоящих уток (таких, например, как кряква или свиязь), свистящих уток и пеганок. В частности, пуховые птенцы коскоробы пестрые, как у всех этих птиц, а не одноцветные светло-серые, как у лебедей.

Мы рассчитывали внести ясность в эти противоречивые суждения, описав особенности поведения коскоробы во время конфликтов их друг с другом и при спаривании и сравнив полученные данные с тем, что удалось узнать про лебедей. Идея состояла в том, что телодвижения и звуки, наблюдаемые в таких ситуациях, остаются в процессе эволюции более устойчивыми, нежели строение и внешний облик видов, как об этом было сказано выше на примере голубей.

Задача поначалу казалась вполне выполнимой. В первый год наших исследований в зоопарке жила пара коскороб. У них даже было гнездо, и яйца в нем поочередно насиживали оба партнера. Впрочем, как выяснилось впоследствии, яйца оказались неоплодотворенными. В этот год мы были поглощены наблюдениями за черношейным лебедем и, к несчастью, пропустили самый важный момент, когда можно было увидеть воочию брачные игры этих птиц. Но мы не особенно огорчались, будучи уверенными в том, что наверстаем упущенное в последующие годы.

Дальнейшее показало, насколько эти наши ожидания были ошибочны. Коскоробы больше не гнездились ни разу. Откуда-то в зоопарк привезли еще одну особь, и это трио каждой весной переводили из зимнего закрытого помещения на пруды – сначала на большой, а в тот год, когда наша работа близилась к концу – на малый, на новой территории. С наступлением теплых дней мы с нетерпением ждали этого момента в надежде хоть раз стать свидетелями какого-либо эмоционального взаимодействия между членами этой компании. Но тщетно: птицы были неизменно на редкость инертны. Они или спали тесной группой, или, проснувшись, недолго плавали, обычно поодиночке, около самого берега. Ни одна из них ни разу не издала ни звука. Представьте себе, каково было, установив камеру на штативе, час за часом тщетно ожидать, что вдруг, на наше счастье, произойдет нечто интересное.

Потеряв терпение мы решили, наконец, попробовать расшевелить их, проиграв им на магнитофоне запись голосов, найденных в Интернете на сайте Xeno Canto. Здесь содержится богатейшая коллекция фонограмм голосов птиц, годами собиравшихся натуралистами по всему свету[300]300
  Кстати, среди всего лишь восьми коротких записей по черношейному лебедю там не оказалось ни одной, которая давала бы сколько-нибудь отчетливое представление о вокализации этого вида. Таким образом, именно нами она была впервые описана во всех деталях.


[Закрыть]. Снова, как обычно, привели в готовность видео– и фотокамеры и включили звук – никакого эффекта! Коскоробы, как будто бы насторожившись, вначале, вытянули шеи, но быстро поняв, что ничего интересного их не ожидает, приняли, не медля, свое привычное положение: положили головы на спины и уткнулись клювы в ее расслабленно распушившееся оперение.

Итак, нам ничего не оставалось, как более тщательно поискать какие-либо сведения о поведении этих птиц в Интернете. То немногое, что нам удалось найти в Youtube, отчетливо указывало на сходство движений головы коскороб при плавании с тем, что свойственно в соответствующих ситуациях черношейному «лебедю». Более интересной и важной оказалась серия прекрасных фотографий, запечатлевших острый конфликт между двумя особями, который окончился дракой. Позы, сопровождавшие это взаимодействие выглядели как нечто среднее между характерными для некоторых лебедей, в особенности шипуна, и гусей (например, сухоноса).

Но наиболее ценной информацией оказались довольно многочисленные фонограммы на сайте Xeno Canto. Мы отобрали 14 записей наилучшего качества и детально проанализировали их с использованием соответствующих компьютерных программ. Две особенности вокализации коскоробы попросту бросались в глаза. Во-первых, поразительно высокая стереотипность временной организации акустических сигналов. И, во-вторых, резкие различия в акусти ческих характеристиках вокальных сигналов самцов и самок. Наибольшее сходство в звуках, которые мы проанализировали, удалось обнаружить с вокализацией древесных уток, древней группы гусеобразных, стоящей где-то у истоков их эволюции. Этот наш вывод оказался хорошо совместимым с суждениями Делакура, который еще в прошлом веке обсуждал загадку систематического положения коскоробы среди прочих пластинчатоклювых.

Уже по окончании нашей работы нам в руки попалась статья, где были приведены более определенные суждения по этому вопросу. На основе сравнительно генетических исследований была предложена гипотеза, согласно которой коскороба стоит в системе гусеобразных ближе всего к куриному гусю Cereopsis novaehollandiae. А его рассматривают в качестве вида, который имеет общего предка со всеми ныне живущими видами гусей и лебедей. О древности этой птицы свидетельствует ее чрезвычайное сходство и, следовательно, близкое родство с гигантским гусем Cnemiornis calcitrans, вымершим несколько сот лет назад. Он обитал на островах Новая Зеландия, весил до 18 кг и был не способен к полету. Если гипотеза, о которой идет речь, верна, то коскоробу приходится отнести к древней, эволюционно угасающей ветви гусеобразных, связанной с лебедями лишь достаточно отдаленным родством.

Глава 13. Этология сегодня: взгляд «с высоты птичьего полета»

В своих рассуждениях о том, каков должен быть плодотворный научный метод, великий английский философ Фрэнсис Бэкон прибег к такой метафоре. Говоря о возможных способах деятельности ученых, он делил их на три категории. Одни «ткут паутину мыслей из своего ума» и в этом отношении подобны пауку (рационалисты). Другие сосредоточены на коллектировании случайных, разрозненных сведений, не затрудняя себя тем, чтобы приводить их в систему и делать какие-либо общие выводы, Этих исследователей Бэкон называл эмпириками и уподоблял муравьям. И наконец, к третьей категории он относил тех, кто собирает лишь достоверные факты, классифицирует их, обобщает и на их основе приходит к открытию законов природы. Здесь он видел аналогию с пчелой, собирающей нектар с цветов, доставляющей его в улей и распределяющей по сотам.

Когда я много лет назад услышал мимоходом от кого-то из коллег об этой триаде, у меня возник образ, отличный от того, как его трактовал Бэкон. Он считал, что менее всего науке дают ученые-пауки, которые выстраивают умозрительные, схоластические рассуждения в отрыве от реальности. Мне же тогда показалось, что приоритеты должны выстраиваться в следующем порядке: муравей, пчела, паук. То есть, истинный прогресс науки обязан как раз рождению в уме ученого некой новой системы представлений, возникшей на основе знаний, которые были получены им на тех этапах, когда он вел себя сначала наподобие муравья, а затем – пчелы. Хорошим примером из истории науки может служить периодическая система Менделеева.

Скептическое отношение Бэкона к рационалистам-«паукам» было, как я полагаю, обусловлено общей ситуацией в сфере накопления знаний в начале XVII века, когда был написан его труд «Новый органон» (1620 г.). Тогда требовался уход от вольных построений натурфилософии к накоплению достоверных знаний о природе и их анализу путем эксперимента. Верный путь к становлению новой науки философ видел в методах индукции. Это способ познания, который можно коротко обозначить как вывод от частного к общему. Его принято противопоставлять дедукции, при которой ход рассуждении идет путем раскрытия сущности частных деталей на основе некого первоначального сформулированного общего положения. Сегодня принято думать, что в плане достоверности полученных знаний дедукция, в общем случае, имеет определенные преимущества перед индукцией, хотя прогресс науки путем движении от общего к частному видится со стороны не столь стремительным, как бы того хотелось.

В действительности же истинный процесс познания осуществляется за счет многоступенчатой регулярной смены этих двух методов. Идя путем индукции, ученый строит гипотезу (общее положение), проверяет ее правдоподобие методом дедукции и приходит в этот момент к необходимости сбора новых фактов, чтобы через их анализ и обобщение укрепить первоначальную гипотезу или же отвергнуть ее, заменив новой.

Именно так, оборачиваясь назад, я вижу свое движение вперед в попытках создать на основе увиденного ту систему представлений о сущности коммуникации у животных, которая сегодня видится мне достаточно истинной. Процесс начался еще в студенческие годы (глава 1) и подошел к завершению в тот период, о котором речь пойдет ниже. В эти годы (с 2012 по 2014 гг.) вышли три книги, в которых подведен итог всему сделанному за прошедшие пять с лишним десятилетий.

Но прежде чем подойти к рассказу о том, как они были задуманы, хочется бросить беглый взгляд в прошлое, чтобы восстановить ход событий, которые в итоге, позволили мне выстроить свою собственную, вполне оригинальную систему взглядов. Она настолько аргументирована фактическим материалом, что может, как мне кажется, надежно противостоять общепринятым ныне концепциям «мейнстрима». Это результат всей моей научной биографии, которую я схематично вижу для себя в качестве последовательности трех этапов: применение стратегий «муравья», «пчелы» и «паука».

На первой из этих стадий, я еще не отдавал себе отчета в том, что именно сейчас нахожусь в критической точке. Не обладая тем багажом знаний, который необходим для осознанного выбора той или иной научной платформы, которой придется придерживаться и далее, я в такой ситуации полной неопределенности (начиная с «чистого листа») интуитивно отдал предпочтение малоизвестной тогда в СССР этологии, а не всецело господствовавшему павловскому учению о рефлексах. К этому подтолкнула меня, поистине случайным образом, студенческая работа с малыми зуйками. О существовании этологических подходов к описанию и анализу поведения я узнал, сравнивая свои наблюдения за этими птицами на отмелях реки Пра с результатами исследований по тому же виду английских и немецких орнитологов.

Стадия «пчелы» пришлась на время моего пребывания в Новосибирском Академгородке. Здесь на рубеже 1960-х и 1970-х гг. ученые были увлечены общими проблемами методологии науки. Благодаря общению с гуманитариями я осознал тогда, в частности, важность системного подхода и его потенциальных возможностей в применении к анализу структуры индивидуального поведения животных и разнообразия их социальных систем (глава 4). Как раз эти идеи оказались тем самым «медом», обладание которым позволило мне отойти от узкопрофессионального взгляда этолога-натуралиста. Я стал думать, как можно было бы приложить к сфере сигнального и социального поведения животных общие принципы описания и анализа массивов данных, разработанные в развитых науках, например, в социологии.

Все это проложило дорогу к той «стратегии паука», как она мыслится мне. Я исходил из банальной истины: «все познается в сравнении». Стало быть, не исключением должна быть и категория явлений, традиционно именуемая «сигнальным поведением животных». Суть его, как мне стало понятно, можно уяснить себе, сопоставляя известное о нем с какой-либо другой системой обмена информацией в живых системах. А в этом плане наиболее полно изучены механизмы коммуникации у людей. Основой ее служат речь и язык, всесторонним анализом которых заняты всевозможные разделы лингвистики. Поэтому мне пришлось познакомится в первом приближении с основами этой науки (глава 5).

В последней декаде прошлого века в центре внимания целого содружества представителей гуманитарных и естественных дисциплин (лингвистов и психологов) внезапно оказалась тема происхождения языка. Здесь сразу же образовались два лагеря, противостоящих друг другу. Одни исходили из веры в то, что язык возник на почве коммуникации у животных, в процессе ее «совершенствования». Чтобы аргументировать эту позицию, ее сторонники заняты поисками таких явлений, которые выглядят, с их точки зрения, отдаленными предпосылками языковой способности людей. Основная идея состоит в том, что «новая система» (язык) была собрана, подобно игрушке лего, из такого рода «старых» компонентов. Их американский биолог Уильям Т. Фитч называет «скрытыми возможностями животных к использованию коммуникативных систем, подобных языку». В недавней книге этого автора «Эволюция языка»[301]301
  Фитч У. Т. 2013. Эволюция языка. М.: Языки славянской культуры. 768 с.


[Закрыть] эта идея постепенности эволюции от сигнальных систем животных к языку отражена в наиболее полной и безапелляционной трактовке.

Признанным лидером второго лагеря единодушно признан английский лингвист Дерек Бикертон. Идея его книги «Язык и виды», опубликованной в 1990 г., состоит в следующем. Эволюционная преемственность, наблюдаемая в трансформациях морфологических структур и неврологии при переходе от млекопитающих (и приматов, в частности) к человеку, более чем очевидна. Но она резко прерывается в сфере коммуникативных возможностей тех и других. Именно это автор называет «парадоксом непрерывности». Тем самым Бикертон отвергает предположение, согласно которому язык развился в эволюции из сигнальных систем животных. Кардинальный разрыв между коммуникацией у животных и системой языковых связей среди людей может оставаться не очевидным лишь для тех, кто не отдает себе отчета во всей необычайной сложности языка, подчеркивает Бикертон. Его гипотеза состоит в том, что язык сформировался преимущественно как способ описания в сознании людей окружающего их мира и лишь вторично приобрел коммуникативную функцию. «До тех пор, – пишет он, – пока мы будем рассматривать язык в качестве системы, возникшей ради нужд коммуникации, нам не удастся уйти от парадокса непрерывности» (Bickerton, 1990: 16).

Содержание моей книги, о которой речь пойдет далее, направлена на опровержение концепции Фитча и в поддержку противостоящих ей взглядов. Поэтому в ее названии я использовал словосочетание «парадокс непрерывности», как квинтэссенцию идей Бикертона.

«Парадокс непрерывности. Языковой рубикон: о непроходимой пропасти между сигнальными системами животных и языком человека»[302]302
  Панов Е. Н. 2012. Парадокс непрерывности. Языковой рубикон: о непроходимой пропасти между сигнальными системами животных. М.: Языки славянской культуры. 456 с.


[Закрыть]

Выдающийся немецкий биолог Иоганн Мюллер[303]303
  Мюллер И. П. (1801–1858) – германский естествоиспытатель. Один из основателей современной сравнительной анатомии, активный пропагандист эволюционного учения Ч. Дарвина.


[Закрыть] более ста лет назад писал: «Единственный значительный барьер между животным и человеком – это Язык. Человек говорит, но ни одно животное никогда не вымолвило ни слова. Язык – это Рубикон, и ни одно животное не осмелится его перейти» (курсив автора цитаты). Эти слова я взял эпиграфом к своей книге. Она была опубликована в 2012 г. издательством «Языки славянской культуры» благодаря всесторонней помощи (в том числе и материальной) со стороны его главного редактора Алексея Дмитриевича Кошелева. Дальше я расскажу о том, как завязалось длительное плодотворное сотрудничество с ним и как по ходу его родилась мысль написать эту книгу.

Кошелев, математик по образованию[304]304
  Кошелев А. Д. – кандидат физико-математических наук. После защиты диссертации работал в Институте общей и педагогической психологии АПН (ныне Психологический институт РАО) в лаборатории «Математического моделирования психических процессов» над темой «Автоматическое распознавание рукописного текста» (семантический и синтаксический уровни). Затем преподавал языки программирования и информационные системы в Московском институте приборостроения (ныне Московский госуниверситет приборостроения и информатики). В 1993 г. организовал издательство «Языки русской культуры», которое затем, с расширением тематики, было переименовано в «Языки славянской культуры» (ЯСК).


[Закрыть], еще ранее серьезно заинтересовался проблемой происхождения языка и, соответственно, тем, как развивается дискуссия между сторонниками и противниками идеи о его возникновении на базе так называемого «языка животных». В сентябре 2007 г. он организовал круглый стол по теме «Коммуникация человека и животных: Взгляд лингвиста и биолога», к участию в котором был приглашен и я.

Сама идея семинара родилась как реакция на выход в свет книги З. А. Зориной и А. А. Смирновой «О чем рассказали “говорящие” обезьяны: Способны ли высшие животные оперировать символами?». В ней ее авторы обсуждали результаты так называемых «обезьяньих проектов» и их место в междисциплинарных исследованиях по теме происхождение языка[305]305
  Об этом см. выше, в главе 5, раздел «Шимпанзе».


[Закрыть]. Однако в дальнейшем задача оказалась существенно расширенной. В предисловии к сборнику материалов семинара, опубликованном на следующий год, было сказано: «Главной целью Круглого стола было соединить в живом диалоге специалистов разных наук: лингвистов, биологов, психологов, генетиков – для обсуждения наиболее перспективных подходов к изучению механизмов коммуникации у животных и человека».

Мой доклад назывался так: «Орудийная деятельность и коммуникация шимпанзе в природе». Я говорил о целесообразности использования этими наиболее близкими родичами человека всевозможных предметов при добывании ими корма и в других сферах поведения. Главная идея сообщения состояла в том, что все это указывает на способность шимпанзе рационально планировать протяженные во времени последовательности действий. А это как раз одно из тех свойств психики, которые служат важнейшей предпосылкой к становлению языкового поведения. Меньше внимания я уделил средствам коммуникации у шимпанзе, как в природе, так и в условиях, максимально приближенных к естественным. Здесь я сконцентрировался в основном на ее роли в поддержании социальной организации в группировках этих приматов в природе.

Со стороны биологов, помимо меня, в семинаре участвовали еще двое: В. С. Фридман и Ж. И. Резникова. Первый пишет о себе так: «Орнитолог, этология интересует меня давно и глубоко, поскольку занимаюсь социальным поведением и коммуникацией пестрых дятлов. Кроме того, совместно с лингвистами (С. А. Бурлак, А. Н. Барулин) стараюсь участвовать в решении проблемы глоттогенеза[306]306
  Глоттогенез – исторический процесс происхождения, формирования и становления человеческого естественного звукового языка.


[Закрыть], консультируя их и высказывая собственные идеи. Работаю на биологическом факультете МГУ, старший научный сотрудник лаборатории экологии и охраны природы кафедры высших растений». Вторая – специалист по биологии муравьев[307]307
  Резникова Ж. И. – доктор биологических наук, профессор, заведующая лабораторией поведенческой экологии сообществ Институт систематики и экологии животных в Новосибирске и кафедры сравнительной психологии Новосибирского государственного университета.


[Закрыть]. Оба они принадлежат к ярым сторонникам идеи о преемственности между сигнализацией животных и языком человека.

В статье, написанной мной по материалам круглого стола[308]308
  Панов Е. Н. 2009. Язык человека и сигнальные системы животных. Успехи современной биологии. 129(5): 492–510.


[Закрыть], я дал развернутый критический обзор выступлений В. С. Фридмана и Ж. И. Резниковой. Здесь я приведу лишь выдержку из заключения к этой публикации, в которой обобщил свои впечатления о прошедшей дискуссии. «Посмотрим теперь, насколько удалось осуществить задачу Круглого стола (“договориться о терминах”, по словам его организаторов) и какие выводы следует сделать на будущее. Мне, как исследователю коммуникации животных, более всего обидно то, что со стороны биологов на обозрение коллег поступило два блока некачественной информации (статьи Ж. И. Резниковой и В. С. Фридмана). Эти авторы едва ли в состоянии на равных обмениваться идеями с гуманитариями, поскольку очень слабо ориентируются в понятиях общей семиотики, которая в подобной смешанной аудитории и должна играть роль метатеории и метаязыка. Чтобы сравнивать между собой две сложные системы (в данном случае язык человека и коммуникацию животных) необходимо иметь достаточно ясное представление об устройстве каждой из них. Между тем биологи, приступая к такому сравнению, зачастую полагаются на чисто обывательские представления о языке, не утруждая себя тем, чтобы познакомиться со специальной литературой на эту тему. Ход мыслей здесь примерно таков: “Ведь мы сами люди и пользуемся языком, как же нам не знать, как он устроен”.

Нечетко сформулированные, путаные интерпретации явления коммуникации у животных особенно опасны тем, что они дезинформируют и дезориентируют коллег из лагеря гуманитариев. Если, как сказано выше, биолог полагает, что он “и так” все знает про язык, то и лингвисты зачастую не утруждают себя попытками ознакомиться со специальной (не популярной) литературой по поведению животных.

Если смотреть в будущее, хочется дать два совета организаторам подобных круглых столов. Во-первых, приглашать на них побольше этологов, серьезно и вдумчиво занимающихся изучением коммуникации животных. Во-вторых, при подготовке сборника к печати организовать рецензирование статей компетентными специалистами, чтобы не тиражировать в научной литературе очевидных нелепостей».

Центральная идея книги

Именно после всех этих событий я четко осознал, что должен противопоставить дилетантским суждениям о мифическом «языке животных» собственную стройную концепцию фундаментальных его отличий от «языка» в строгом смысле этого слова. Соображения на эту тему родились у меня в период пристального изучения коммуникации у каменок. О том, как специфика обмена информацией у птиц виделась мне в то время, сказано в разделе «О сути выводов…» главы 3. Теперь я вернулся к этой теме и понял, что полученные тогда наметки следует привести в более продуманную и стройную систему, с учетом всего того, что мне удалось узнать позже при наблюдениях за рептилиями, млекопитающими (одичавшие ослы) и насекомыми (стрекозы красотки).

Возможность предложить ее вниманию лингвистической аудитории представилась мне на втором круглом столе, состоявшемся в Российском государственном гуманитарном университете в апреле 2011 г. Свой доклад я назвал так: «Что может дать изучение коммуникации животных для проблемы происхождения языка?»

Вот главные тезисы этого выступления, развитые затем в подробностях в тексте книги. Я начал с того, что на первых порах полезно уйти от устоявшегося противопоставления языка человека коммуникативным системам «животных вообще». Бессмысленно сравнивать с естественным языком людей сигнальные средства, наблюдаемые, скажем, у муравьев или китов.

Понятно, что если мы хотим найти в поведении животных нечто сходное с образом действий нас самих, следует брать для сравнения те виды, у которых эти качества должны присутствовать с возможно большей вероятностью. Поведение, как и все прочие особенности строения и образа жизни, тем более сходны, чем ближе в эволюционном отношении находятся сопоставляемые виды. Поэтому в рамках поставленной задачи наиболее целесообразно пристальное изучение поведения представителей отряда приматов, к которому принадлежит вид Homo sapiens.

Одна из двух наиболее молодых ветвей отряда приматов, включающего в себя более 200 видов, – это Надсемейство человекообразных обезьян. Но и ходящие в него виды сильно различаются по эволюционному возрасту. Так, гиббоны отделились от основного ствола надсемейства около 15–20 млн. лет назад. Несколько позже произошло отщепление второй ветви, ведущей к человеку – подсемейства орангутанов, из которого до современности дожил только один вид Pongo pygmaeus. А нашими ближайшими родичами бесспорно являются два вида человекообразных обезьян – шимпанзе (Pan troglodytes) и бонобо, или карликовый шимпанзе (Pan paniscus). Несколько дальше от компактной группы видов, куда помимо этих двух входит третий вид – человек разумный, стоит горилла.

Именно эти три вида должны находиться в центре внимания в наших попытках реконструировать зачаточные стадии эволюции языка. Едва ли стоит искать его истоки не только у макаков и павианов, но даже у обезьян, стоящих гораздо ближе к человеку – таких как гиббон и орангутан. Как было сказано, эти виды миллионы лет назад ушли с пути, приведшего в итоге к появлению на эволюционной сцене общего предка шимпанзе и человека, особенности поведения которого сохранились, по-видимому, в наибольшей степени у шимпанзе.

Эти соображения легли в основу тех стратегий исследования, которые осуществляются сегодня в многочисленных «обезьяньих проектах». Любопытно, однако, что их результаты не показали качественных отличий коммуникативного поведения шимпанзе (и бонобо) от того, что этологи видят в соответствующих проявлениях прочих млекопитающих. Так, известный приматолог и лингвист Майкл Томаселло писал совсем недавно: «Голосовые демонстрации приматов ничем принципиально не отличаются от голосовых демонстраций других млекопитающих: от млекопитающих к приматам, или даже от мартышкообразных к человекообразным обезьянам их сложность и уровень детализации не увеличиваются. Для всех млекопитающих, в том числе и приматов (за исключением человека), голосовые демонстрации, как правило, генетически закреплены, тесно связаны с эмоциями, проявляются как непроизвольные и негибкие реакции на жизненно важные события, и, так или иначе, дают преимущество использующему их животному. Как правило, они не предназначены для кого-либо специально, и потенциальным реципиентам уделяется очень мало внимания… Как такие механические рефлексы могут быть непосредственными предшественниками любой из сложных систем человеческой коммуникации и языка, выходящих за рамки крика “Ой!”?»

А если так, то появляется возможность вернуться к противопоставлению языка сигнальным системам всех высших животных, какими считают, в частности, позвоночных, и дать общую оценку тем фундаментальным свойствам их коммуникации, которые обозначают кардинальный разрыв между ней и языком человека. Можно назвать те главные принципы построения этих систем, которые делают коммуникацию животных полностью несопоставимой с обменом языковой информацией у людей.

Это, прежде всего, континуальность репертуара сигнальных средств, что не позволяет выделять внутри него устойчивые элементы структуры, четко отграниченные от других. При описании репертуара вида границы между такими фрагментами удается провести лишь совершенно условно и, по сути дела, произвольно[309]309
  Репертуар одного и того же вида разные исследователи могут описывать совершенно по разному (произвольно), выделяя в нем неодинаковое количество «сигналов».


[Закрыть]. Далее, каждое звено континуума, которому наблюдатель склонен придавать a priori статус «сигнала», предельно вырожден функционально. Иными словами, ему невозможно приписать сколько-нибудь определенное «значение». Все то, что можно условно назвать «значением» сигнала для социального партнера, выявляется лишь в конкретном пространственно-временном контексте (например, во взаимодействиях, привязанных к центрам социальной активности коммуникантов). Отсюда – явление колоссальной избыточности в трансляции сигналов.

Все это становится очевидным, как только мы переходим от традиционного понимания коммуникации у животных как диалогового обмена стереотипными дискретными сигналами, к иному, который я выработал шаг за шагом по ходу моих исследований. Я пришел к выводу, что коммуникацию следует описывать и анализировать как протяженный во времени стохастический процесс, который разворачивается в конкретном социально организованном пространстве.

В традиционной этологической схеме описания наблюдаемых событий понятие «коммуникативный сигнал» выступает как некая структурно и функционально очерченная сущность. Здесь применяется метод «отбора самых характерных кинокадров»: внимание наблюдателя фиксируется на тех наиболее «броских» (и кажущихся устойчивыми стереотипами) элементах структуры, которые характеризуются максимальной повторяемостью в протоколах наблюдений. Итогом описания здесь оказывается аннотированный перечень так называемых «демонстраций». Его рассматривают в качестве «сигнального кода вида» и негласно уподобляют некоему лексикону слов или выражений, где каждому элементу приписывается более или менее определенное «значение»: сигнал угрожающий, умиротворяющий, брачный и т. д.

Главный порок такого подхода – это его вневременной характер. События оказываются вырванными из контекста, и в результате мы получаем искаженную картину происходящего. В действительности, те поведенческие («сигнальные») конструкции, которые помещают под разными рубриками, сплошь и рядом воспроизводятся животными в единых последовательностях. Например, процесс формирования брачных пар зачастую насыщен антагонистическими актами, он может быть организован в рамках территориального поведения и у многих видов птиц в нем множество элементов активности, наблюдаемой при постройке гнезда. В традиционных классификациях «сигналов» эти органически взаимосвязанные компоненты единого процесса совершенно искусственно отрываются друг от друга.

Мой полувековой опыт изучения коммуникативного процесса у большого числа видов птиц в природе заставил прийти к следующему выводу. Суть происходящего – это параллельные, континуально изменяющиеся линии поведения его участников, тогда как бросающиеся в глаза «демонстрации» вкраплены в эти потоки поведения лишь эпизодически. Иными словами, процесс можно представить себе как постепенно идущую настройку каждого из коммуникантов на поведение партнера. На некоторых этапах процесса действия обоих в значительной степени автономны и определяются эндогенными факторами.

В итоге получается, что обмен информацией невозможно свести к трансляции и приему четко отграниченных друг от друга элементарных «сигналов», таких как телодвижения или отдельные звуки. Значимыми для хода и исхода взаимодействия оказываются протяженные во времени поведенческие цепи, бесспорно континуальные по своей природе.

Существенно то, что при таком подходе понятие «коммуникативный сигнал» автоматически теряет свою онтологическую опору. Это обусловлено и тем важным обстоятельством, что обмен информацией у большинства видов позвоночных идет одновременно по нескольким каналам связи: акустическому и визуальному у птиц, и по тем же плюс ольфакторный у млекопитающих. Эти каналы связи в ряде случаев дополняются тактильным.