Текст книги "Зоология и моя жизнь в ней"

Автор книги: Евгений Панов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 49 страниц)

Положение ее выглядело поистине отчаянным. Она оказалась наедине с семью холостяками, наседавшими на нее со всех сторон. Вскоре они повалили свою жертву, и, лишившись после этого возможности делать садки на нее, принялись кусать поверженную самку за гриву, за уши и за ноги. Возбужде ние насильников достигло максимума. Самцы ревели и делали угрожающие выпады в сторону соседей. Временами рев некоторых переходил в сплошной низкий вой. Короче говоря, перед моими глазами разворачивалась картина полнейшего хаоса.

Я оказался в затруднительном положении. Смотреть на происходящее беспристрастно казалось недостойным, хотя бы уже потому, что за несколько недель моего знакомства с этой самочкой я уже не мог не воспринимать ее как существо в чем-то персонально близкое и очень мне симпатичное. Другой внутренний голос призывал к трезвости: «Фиксируй наблюдения и не вмешивайся в дела природы!»[180]180
  На память пришел эпизод из книги Грэма Биллинга «Один в Антарктике». Там главный герой соорудил катапульту для защиты колонии пингвинов от хищничества поморников, но затем долго колебался, имеет ли он моральное право пустить это устройство в ход.


[Закрыть].

В тот год я поехал в экспедицию против воли врачей. Зимой у меня была серьезная травма левой лодыжки с разрывом связок. Когда меня после нескольких операций выписывали из ЦИТО[181]181
  Центральный институт травматологии и ортопедии, куда меня устроили на лечение благодаря помощи Д. Г. Дервиза и Т. С. Зацепина. Операцию делал Сергей Тимофеевич Зацепин.


[Закрыть], лечащий врач пытался не смотреть мне в глаза, из чего я понял, что хирургам не все удалось сделать в лучшем виде. Но как только я заикнулся, что весной собираюсь в поле, они замахали руками и в один голос закричали: «Какая еще экспедиция! Скажите спасибо, если сможете нормально ходить по асфальту».

Я говорю об этом к тому, что сидя тогда на берегу лагуны, лихорадочно прикидывал в уме, удастся ли мне помочь черной самочке. Ходил я всё то время в особых коротких сапогах, туго застегивающихся на молнию вокруг лодыжек. На левой ноге под сапогом был намотан тугой бинт. Обувь, ясное дело, совсем не подходила для кросса по илистому дну лагуны. Да и быстрый бег не мог не причинить мне в то время весьма ощутимой боли.

И всё же я сорвался с места и кинулся по воде спасать малышку, а холостяки бросились в рассыпную. В этот момент на сцене нежданно-негаданно появился одиночный самец № 1 и увел молодую самку подальше от места драмы. Позже, когда она попадалась нам на глаза, хорошо были видны многочисленные следы укусов на ее передних ногах.

Резюме: о пользе сравнительного подхода

В этой главе я рассказал о том, как выстроены взаимоотношения между особями в локальных популяциях четырех разных видов животных. Всё выглядит очень похожим, различаясь лишь в частных деталях, у эволюционно родственных друг другу речной крачки и чайки хохотуньи. Мало что общего с ними в этом плане мы видим у степных черепах, с одной стороны, и при сравнении этих рептилий и одичавшими ослами, с другой. Последнее вполне ожидаемо, принимая во внимание огромные филогенетические дистанции, разделяющие черепах, птиц и копытных млекопитающих.

Резонно задать вопрос, имеет ли смысл сравнивать друг с другом то, что уже с первого взгляда выглядит совершенно несопоставимым. Между тем, это позволяет применить системный подход в той или иной его форме, о чем речь шла в начале главы 5. Такие сопоставления бесспорно полезны, поскольку позволяют более глубоко уяснить самые общие принципы функционирования социального поведения. Основные различия в социальных системах у чайковых птиц, с одной стороны, и у двух других видов обусловлены следующим обстоятельством. Колонии первых, где мы находим устойчивые социальные структуры, существуют лишь короткое время в году, приуроченное к сезону размножения. По его окончании птицы держатся поодиночке или стаями непостоянного состава, где какие-либо организационные механизмы отсутствуют. Поэтому колонии у чайковых птиц, и у колониальных пернатых вообще, я называю группировками прерывисто-преемственными[182]182
  Преемственными в том смысле, что колония из года в год формируется обычно в одном и том же месте и из особей, переживших зиму, а также из их потомков нескольких поколений.


[Закрыть].

Что касается черепах и ослов, то их локальные популяции можно назвать абсолютно-преемственными, поскольку отношения между особями не прерываются с окончанием сезона размножения. В структурно-организационном плане между локальной популяцией у черепах и у ослов можно увидеть гораздо больше общего, чем кажется на первый взгляд. В обоих случаях это аморфные объединения особей, отношения между которыми подвержены минимальному количеству социальных запретов. У черепах их практически нет, и потому здесь можно смело говорить об отсутствии социальной организации как таковой. Контакты между особями подобны столкновению частиц при броуновском их движении. Единственное ограничение обусловлено привязанностью каждой особи к своему небольшому постоянному участку обитания.

Что касается ослов, то аморфность их социальной структуры выражается в следующих ее особенностях. Это, во-первых, нестабильность состава групп: устойчивые (хотя и временные) связи существуют только между матерью и ее отпрысками. Во-вторых, отсутствие в холостяцком стаде какой-либо иерархии и лидерства в тех или иных его проявлениях. В-третьих, широкое перекрывание участков обитания половозрелых самцов. То есть самец, которого можно условно назвать «территориальным», терпит присутствие на своем участке других половозрелых потенциальных производителей. Здесь можно говорить лишь о тенденции некоторых матерых самцов к эпизодической самоизоляции от прочих себе подобных, что не мешает им, однако, проводить часть времени в холостяцком стаде.

Все эти черты социальной структуры у ослов острова Огурчинский оказались примерно теми же, что ранее обнаружил Юрген Клингель у дикого африканского осла Åquus africanus. Когда мы приступали к изучению одичавших ослов, то видели одной из своих главных задач выяснить, насколько тысячелетия одомашнивания могли повлиять на социальное поведение этого предкового вида. Было интересно узнать, может ли локальная популяция домашнего осла, предоставленная самой себе, возвратиться к состоянию, характерному для диких популяций исходной формы.

Но когда выяснилось, насколько аморфна изученная нами социальная система и сколь велики степени свободы внутри нее, стало совершенно ясно, что такой «возврат» – явление абсолютно тривиальное, не потребовавшее включения в процесс сколько-нибудь специфических эволюционных механизмов. В самом деле, при первоначальном отсутствии строгой организации трудно было ожидать, что на этом месте с течением времени может возникнуть что-либо иное.

Глава 8. Ненаписанные главы: понятие «вид» в биологии и «близкие виды»

В предыдущей главе я рассказал о тех результатах, которые мне следовало бы рассмотреть в книге «Поведение животных и этологическая структура популяций», если бы я писал ее сегодня, и о некоторых забавных приключениях во время этих изысканий. Здесь я хочу таким же образом дополнить содержание другой моей монографии, «Гибридизация и этологическая изоляция у птиц», о создании которой речь шла в главе 6.

Вид и подвид – условность разграничения

Если вы хорошо знакомы с жизнью природы, для вас не составит труда отличить клен от ясеня или домового воробья от полевого. Дело в том, что разные виды растений и животных обычно настолько резко отличаются друг от друга, что принадлежность виденного вами цветка, дерева или птицы к тому или иному виду не должна вызывать каких-либо сомнений.

Но дело не всегда обстоит так просто. Представители тех видов, которые в процессе эволюции разошлись сравнительно недавно (скажем, несколько тысяч, а не многие миллионы лет тому назад), оказываются внешне очень похожими друг на друга. Ученые их так и называют – «близкие виды».

Между тем, понятие это в высшей степени растяжимое – к близким видам одни исследователи могут относить все виды одного рода, как, например, когда речь идет о каменках. Так, к этому роду певчих птиц относятся и плешанка, и плясунья, разошедшиеся как раз миллионы, а не тысячи лет назад. С другой стороны, в ту же категорию попадают так называемые «проблемные» виды. В отношении них возникает вопрос, действительно ли мы имеем дело с двумя (или большим числом) близких видов, или же это всего лишь разновидности одного, особенности которого лишь в деталях отличаются в разных участках области его распространения. Такие формы называют также «полувидами» или, по-другому, «видами на стадии становления».

Всё это заставляет некоторых ученых усомниться в самой реальности категории «вид». Сам Чарльз Дарвин, понимая, что процесс видообразования постепенен, пришел к выводу об условности границы между понятиями «подвид» (разновидность, в терминологии того времени) и «вид», в строгом смысле этого слова. Выдающийся теоретик биологии Эрнст Майр попытался в 1950-х гг. разрубить этот терминологический гордиев узел. Он утверждал, что подвиды отличаются от настоящих («хороших») видов тем, что между первыми возможна гибридизация, а между вторыми – нет.

Но как быть в том случае, если в одном регионе помеси между животными, которых мы склонны отнести к разным видам, не встречаются никогда, а в другом районе совместного обитания эти разные по облику создания более или менее свободно скрещиваются друг с другом? Когда дело обстоит так, ученые мужи могут десятилетиями спорить друг с другом, имеем ли мы дело с одним видом, с двумя или с несколькими. Разумеется, когда мы со временем узнаем больше об интересующих нас животных, вопрос постепенно проясняется и та или иная точка зрения становится несколько более весомой.

Немного о «видах-двойниках»

Особый случай, которого мне придется коснуться далее, связан с вопросом о применимости понятия «виды-двойники» и надежности разных способов их распознавания в природе. Суть явления в том, что животные, относящиеся к двум разным видам, неразличимы по внешнему облику, но обладают существенно разной генетической конституцией. Так, например, только в середине 1960-х гг. отечественные зоологи неожиданно выяснили, что обыкновенная полевка, которая десятилетиями служила модельным видом в исследованиях по динамике численности грызунов, на самом деле представлена в фауне Европы двумя разными видами. Это собственно обыкновенная полевка (Microtus arvalis) с числом хромосом 46 и восточноевропейская полевка (Microtus levis), кариотип которой состоит из 54 хромосом. При совместном содержании этих полевок в неволе они категорически отказываются скрещиваться.

Но даже зная обо всем этом, выяснить, держите ли вы в руках особь того или другого из этих двух видов, можно лишь с применением специальных методов анализа крови или состава белков. Гораздо чаще трудности в распознавании видов, которые имеют между собой много общего во внешнем облике, объясняются попросту недостаточным знанием о тех или иных их важных качествах. В таких случаях термин «виды-двойники» неуместен, он служит лишь прикрытием поверхностного подхода в попытках сравнения одного с другим[183]183
  Об этом шла речь в главе 1, где я рассказывал о своих исследованиях поведения синиц болотных гаичек.


[Закрыть]. В таких ситуациях не следует полагаться только на чисто внешние признаки, такие, например, как детали окраски и размерные характеристики. Необходимо пытаться как можно больше узнать об образе жизни сравниваемых животных. Особенно много могут дать сведения о поведении тех и других. Например, два вида самых обычных наших птиц – пеночек – весничку и теньковку, различить в природе гораздо проще по их пению, чем по внешнему виду. Их удивительным сходством в окраске пользовались недобросовестные птицеловы, торговавшие своей добычей на московском птичьем рынке. Песня веснички приятная и мелодичная, а самец теньковки непрерывно издает свое монотонное «тень-тинь-тинь-тень…», что может быстро привести любителя птиц, приобретшего такого певца, в состояние неистовства или даже нервного шока. Продавцы пользовались именно незнанием, свойственным таким неудачникам. Ведь истинному специалисту различить самцов веснички и теньковки ничего не стоит по цвету их ног, светло желтых у первого вида и черных – у второго.

Пустельги – обыкновенная и степная

На протяжении более чем десяти лет моих полевых исследований в Средней Азии вопрос о том, как различать эти два вида мелких соколов, постоянно заставлял меня погружаться в отчаяние. Позже выяснилось, что видел я все эти годы только обыкновенных пустельг, но подозревал, что попросту не отличаю их от степных и тем самым допускаю непростительные ошибки в своих дневниковых записях.

Причина такой неуверенности коренилась, во-первых, в том, что ни в одном из литературных источников, доступных мне в то время, не было ясных и точных описаний тех признаков, по которым этих птиц можно различать в природе. В первом томе сводки «Птицы Советского Союза» про степную пустельгу было сказано так: «Очень похожа на обыкновенную, только тоньше и стройнее». Во-вторых, я не мог проигнорировать точку зрения крупного орнитолога Л. С. Степаняна, который в своей книге «Надвиды и виды-двойники в авифауне СССР» безапелляционно отнес эту пару видов к категории двойников. Видимо, думал я, распознавание их и в самом деле представляет собой непростую задачу, и мне не решить ее без серьезных усилий.

Эти опасения рассеялись сразу же, как только мне посчастливилось стать свидетелем совместного обитания обыкновенной и степной пустельг. Это произошло при первом же моем посещении Бадхызского заповедника, в 1976 г. В том самом распадке, где мы с Мишей Галиченко метили черепах, на обширной скальной стенке выбрали места для гнезд пять пар обыкновенных пустельг и одна пара степных. Каждая пара держалась около щели или ниши в каменистом обрыве, на некотором удалении от убежищ, облюбованных другими парами. Самки приносили сюда строительный материал для гнезд, а самцы – пойманных ими полевок, в качестве угощений для своих партнерш.

Уже при первом посещении этой своеобразной колонии я убедился в том, насколько существенны различия в вокализации этих пернатых хищников. В акустическом репертуаре обоих видов я насчитал по четыре типа сигналов. Один из них, своеобразное скрежетание, издавали только степные пустельги, как самцы, так и самки. Сигналы другого типа, особое «цик… цик… цик…», были свойственны обоим видам, но хорошо различались на слух.

Самки обоих видов внешне выглядели довольно похожими, но их легко было распознать по голосам. Что же касается самцов, то даже сама окраска их оперения разнилась настолько, что ошибку в их идентификации мог бы допустить только совершенно неопытный наблюдатель. В итоге выяснилось, что все те тревоги, которые мучили меня в предыдущие годы, были абсолютно беспочвенными. Стало очевидным, что назвать обыкновенную и степную пустельг видами-двойниками мог только человек, который лишь мельком наблюдал их в природе, не присматриваясь к очевидным различиям между ними во внешнем облике и поведении.

На следующий год на той же скальной стенке число гнездящихся соколков существенно увеличилось. Теперь здесь в компании с одиннадцатью парами обыкновенных обосновались две пары степных пустельг. Мы с Галей Костиной на протяжении двух недель вели тщательные наблюдения в этой колонии над тем, как ведут себя особи обоих видов в ситуациях спаривания. В результате нам удалось выявить некоторые межвидовые различия в тактических аспектах поведения до, во время и после копуляции.

Члены пары степных пустельг примерно в половине случаев подолгу (до часа и более) сидят перед началом спаривания на расстоянии около полуметра друг от друга, обмениваясь время от времени акустическими сигналами. Зачастую такие совместные посиделки приурочены к ветвям сухих деревьев, значительно удаленных от гнездовой ниши данной пары. Всё это не характерно для обыкновенных пустельг, у которых самец нередко, возвратившись в колонию после временного отсутствия, кроет свою самку прямо слету, недалеко от убежища для гнезда, где она проводит большую часть времени, когда находится в колонии. Самцы степных пустельг отдают пойманных ими полевок партнершам в основном в тот момент, когда те сидят прямо в нише, в которой идет постройка гнезда. У обыкновенных пустельг, напротив, кормление самцом самки может происходить достаточно далеко за пределами колонии.

Пустельга обыкновенная. Falco tinnunculus

Когда наши наблюдения были обработаны статистически, оказалось, во-первых, что акт спаривания имеет в среднем немного большую длительность у обыкновенных пустельг и, во-вторых, что у этого вида последовательные копуляции гораздо чаще, чем у другого, объединены во времени в компактные серии.

«Новая систематика»

Начало моей работы в области зоологии совпало со временем разработки в ней новых подходов к решению векового вопроса, что же такое биологический вид и возможно ли узнать что либо достоверное о том, как реально движется в природе процесс возникновения и становления видов. Эта задача была поставлена ранее в коллективной монографии под редакцией выдающегося английского биолога Джулиана Хаксли «Новая систематика»[184]184
  Huxley J. (ed.). 1940. The new systematics. Oxford.


[Закрыть]. Главная идея редактора этой книги состояла в том, что систематик, основная работа которого протекает в стенах музея, должен обогатиться навыками полевого натуралиста и ознакомиться с фундаментальными принципами генетики популяций. Только так, полагал Хаксли, новая систематика сможет подойти к продуктивному анализу процессов видообразования в действии.

Двумя годами позже вышла в свет книга Эрнста Майра «Систематика и происхождение видов с точки зрения зоолога»[185]185
  Mayr E. 1942. Systematics and the origin of species, from the viewpoint of a zoologist. Cambridge: Harvard University Press.


[Закрыть], переведенная на русский язык и изданная в СССР в 1947 г. В первой главе я писал о том, какое сильное влияние она оказала на развитие моих зоологических интересов. Майр конкретизировал идеи Дж. Хаксли применительно, главным образом, к орнитологии. Он одним из первых понял, сколь многое может дать новой систематике использование этологических подходов, разработка которых находилась в то время на пике развития.

Как раз в те годы стал набирать силы пересмотр привычных представлений, которые еще со времен К. Линнея фиксировали в каталогах видового разнообразия, основанных на анализе музейных коллекций тушек птиц. Мало что можно было сделать в этой новой перспективе, если речь шла о фаунах Европы и Северной Америки, которые десятилетиями детально исследовались поколениями местных орнитологов. По иному обстояло дело с птицами тех регионов, где орнитология отставала в развитии, и куда доступ опытных исследователей из этих стран был затруднен по тем или иным причинам[186]186
  Выгодное исключение из этого правила в истории зоологии дает нам русский исследователь Николай Алексеевич Зарудный (1859–1919). Будучи преподавателем в Ташкентском кадетском корпусе, он объехал обширные пространства Средней Азии и, по поручению и на средства Русского географического общества, совершил четыре путешествия по Восточной, Центральной и Западной Персии и Белуджистану (ныне Иран). Только за одну из этих экспедиций, достигшую берегов Индийского океана, была собрана коллекция из 3 140 экземпляров птиц и примерно 50 тыс. – насекомых (http://birds-altay.ru/nikolaj-zarudnyj).


[Закрыть].

Когда же у европейских и американских орнитологов начал усиливаться интерес к этим «экзотическим» фаунам, как из рога изобилия посыпались заметки в научных журналах такого примерно содержания: «Африканская птица Х – это не подвид вида У, а самостоятельный вид Z. Или, «Южноазиатские формы P и Q – это не самостоятельные виды, а всего лишь подвиды вида R».

Коль скоро ареной моих первых исследований оказались, по воле случая, как раз такие, сравнительно мало исследованные регионы Дальнего Востока, Центральной Азии и Закавказья, я волей-неволей был вынужден включиться в этот процесс уточнения таксономического статуса не только тех птиц, которые стали для меня модельными объектами, но и других, попадавшихся на глаза во время моих экспедиций.

Если говорить в этом контексте о моих модельных видах, то более углубленное ознакомление с литературными источниками сразу же преподнесло несколько терминологических сюрпризов. Например, уссурийского зуйка в шеститомнике «Птицы Советского Союза» ошибочно называли подвидом зуйка галстучника, а не самостоятельным видом. Черношейная каменка, которая в первых моих дневниках поименована латинским названием Oenanthe lugens barnesi, в той же сводке преподносилась в качестве географической расы вида, широко распространенного в Северной Африке и Передней Азии. В действительности же она оказалась подвидом другого вида – Oe. finschii. Здесь я просто повторял ошибку, которая содержалась в двух основополагающих сводках по орнитофауне нашей страны: «Птицы Советского Союза» и четырехтомник «Птицы СССР». Плешанку и испанскую каменку в обеих этих книгах уверенно считали подвидами единого вида: чернопегая каменка Oe. hispanica. О других подобного рода заблуждениях немало было сказано мной в предыдущих главах.

Пустынные снегири

В главе 2 я рассказывал о своем первом посещении Закавказья в 1970 г., куда я отправился по совету О. В. Митропольского. Прекрасный знаток орнитофауны южных пределов тогдашнего Советского Союза, он порекомендовал мне, в частности, обратить внимание на птиц с этим довольно неожиданным названием. По его словам, там, в Нахичеванской АССР, он встречал в одних и тех же местах, две их разновидности – толстоклювого и монгольского пустынных снегирей.

Мне это показалось странным, поскольку в руководстве «Птицы Советского Союза» их называли подвидами одного вида. А между тем, каждому, кто хоть немного знаком с основополагающими принципами систематики, хорошо известно, что подвиды данного вида – это его географические расы и потому едва ли могут быть встречены вместе иначе, чем на общей границе их ареалов. Но карты их распространения показывали, что Нахичеванская АССР лежит никак не на рубеже зон обитания толстоклювого и монгольского пустынных снегирей, но внутри весьма обширной области перекрывания их ареалов.

В один из первых же дней пребывания в горной полупустыне Нахичевани мое внимание привлек совершенно необычный звук. Он поразительно напоминал протяжный дребезжащий сигнал клаксонов, которые в самом начале ХХ века устанавливали на первые автомобили. Вскоре удалось выяснить, что этот звук – не что иное, как песня самца толстоклювого пустынного снегиря. Сам певец выглядел весьма необычно и эффектно, под стать этому совершенно не птичьему своему напеву. Все оперение нежно серовато-розовое, на крыле розовый цвет гораздо более интенсивный, и, в добавление ко всему, – ярко оранжевый клюв, толстый и конический, по форме примерно такой же, как у нашего северного снегиря.

Птица поразила мое воображение, и я почувствовал, что мне необходимо поймать ее, хотя я тогда еще не осознавал окончательно, зачем мне это. Я решил ловить самца на чучело самки. Изготовлять его специально для этой цели мне не хотелось, и я решил прибегнуть к более простому способу. Застрелил самку, гораздо более скромно окрашенную, шприцем накачал трупик формалином и, когда он начал твердеть, придал ему позу спокойно сидящей птицы. Затем, отойдя на сотню метров от лагеря, поставил на открытом месте ловушку-лучок, насыпал в нее семена, собранные с местного травянистого растения, укрепил рядом с лучком самку, присел неподалеку и стал ждать.

Время тянулось медленно. Я уже начал сомневаться в успехе всего мероприятия и отвлекся от лучка, прикуривая сигарету. Взглянул в сторону ловушки и увидел, что на самке сидит роскошный самец, пытающийся спариваться с ней. Только успел подумать, что сдуру не взял с собой фотоаппарат, как на спину этого самца приземлился второй. Делать было нечего – я встал, спугнул самцов и, не особенно рассчитывая на удачу, переставил труп самки прямо в центр лучка. Не прошло и нескольких минут, как под сеткой бился желанный самец пустынного снегиря.

Я посадил его в большую клетку и поставил ее прямо в нашем полевом лагере, чуть поодаль от палаток. Уже на следующий день самец начал петь, и мне удалось получить с близкого расстояния прекрасные магнитофонные записи всех вариантов его вокализации. С этого времени толстоклювые снегири то и дело прилетали в наш лагерь, на голос нашего пленника, и я смог без особого труда получить множество ценных сведений о поведении этих птиц.

А что же монгольский пустынный снегирь? Эта птица, оказавшаяся здесь вполне обычной, обладала некоторыми чертами сходства со снегирем толстоклювым: таких же размеров, с клювом толстым, но темно-желтым, а не ярко оранжевым. В окраске тоже присутствовали розовые тона, хотя гораздо более тусклые. Но ничего не стоило отличить монгольского снегиря от толстоклювого даже на большом расстоянии. У первого во время полета бросались в глаза два чисто белых поля на крыле, которых не было у второго. Поэтому для меня до сих пор остается загадкой, почему Л. С. Степанян называл этих двух столь разных птиц видами-двойниками.

Тем более, что буквально ничего общего не было в песнях самцов этих двух пернатых. У монгольского снегиря звуки песни более всего походили на мелодичный напев нашей европейской чечевицы, хорошо знакомой любому любителю природы. Он передается звукоподражательно фразой: «Витю видел?». Существенное отличие состояло в том, что песня монгольского снегиря много длиннее и обогащена сложными руладами. Но в ней не было и намека на звуки клаксона, столь характерные для снегиря толстоклювого.

Короче говоря, стало ясно, что этих двух обитателей предгорной полупустыни ни под каким видом нельзя считать подвидами одного вида. То, что они в таком качестве фигурировали не только в сводке «Птицы Советского Союза», но и в исчерпывающем руководстве по пернатым Китая, можно было объяснить только неосведомленностью или невниманием орнитологов, высказывавших такую точку зрения. Еще забавнее выглядело следующее обстоятельство. В полевом определителе птиц СССР, изданном в 1968 г., рубрику «Пустынный снегирь» иллюстрировало изображение птицы, которая по фантазии художника выглядела как нечто среднее между толстоклювым и монгольским снегирями.

По материалам наблюдений, полученным мной с помощью Нины Булатовой, мы позже написали статью, где утверждали, что эти птицы представляют собой два разных вида, лишь очень отдаленно родственных друг другу. В местах нынешнего их совместного обитания они оказались следующим образом. Монгольский пустынный снегирь расселился туда с востока, из Центральной Азии, а толстоклювый – с противоположной стороны, из Средиземноморья.

Много позже, более четверти века спустя, я получил письмо от британского орнитолога Гая Кирвана, который в соавторстве со Стивеном Грегори вплотную взялся за анализ эволюционных взаимоотношений между этими двумя видами. В письме содержались несколько вопросов по поводу моего мнения относительно сходства между песнями монгольского пустынного снегиря и чечевицы. Когда статья этих авторов была затем, в 2005 г., опубликована в Бюллетене британского орнитологического клуба, они прислали мне ее оттиск. Результат исследования состоял в том, что птицы, о которых идет речь, представляют собой настолько далеко разошедшиеся виды, что их следует относить даже к разным родам[187]187
  Kirwan G.M., Gregory S.M.S. 2005. A new genus for the Mongolian Finch Bucanetes mongolicus (Swinhoe, 1870). Bull. B.O.C. 125(1): 68–80.


[Закрыть].