Текст книги "Искатель, 2012 №1"

Автор книги: Евгений Константинов

Соавторы: Владимир Лебедев,Александр Юдин,Владимир Гусев,Сергей Борисов,Татьяна Косова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Однажды я спросил у Маринки, получила ли она наследство Эдика.

– Он сказал тебе об этом? – удивилась она. – Нет, я отказалась. Ты же знаешь, я человек нематериальный. Конечно, деньги для моего нового проекта очень пригодились бы. Но родственники так просили и так ненавидели и меня, и Эдика... Им недолго пришлось меня уговаривать. Не люблю, когда меня ненавидят.

Да, Маринка была равнодушна к деньгам, комфорту, славе – ко всей той мишуре, о которой обычно мечтают женщины. Все, что ей было нужно, – это любовь окружающих. И ее она получала сполна – не только от меня.

– Найди и ты себе женщину, – посоветовала как-то Маринка. – За тебя любая пойдет.

Да, иногда я ловил на себе заинтересованные взгляды из-под накрашенных ресниц, но сама мысль о том, что в постели со мною будет не Маринка, а другая женщина, убивала всякое желание ухаживать за кем-то.

– Мне нужна только ты.

Маринка не ответила, только укоризненно покачала головой.

Смотреть на губы, которые я никогда не буду целовать, было невыносимо.

Впрочем, иногда я целовал Маринку – во сне. Сны были яркими, цветными. Но даже там, где души гуляют по ночам, оставив свои бренные тела-темницы, мы не были близки – нам всегда кто-то мешал.

Я вычитал в соннике, что поцелуй означает измену. Однажды, проснувшись и все еще ощущая прикосновение нежных губ Маринки, я догадался: у нее появился новый бойфренд. Но не верил этому, пока не увидел Маринку в «нашем» парке с каким-то высоким, модно и дорого одетым мужчиной. Они шли, взявшись за руки, Маринка смеялась, лукаво поглядывая на спутника, он пыжился от гордости. К счастью, они были так увлечены друг другом, что не заметили меня.

Лишь в тот день я понял, какой смысл Маринка вкладывала в слово «прочувствовать».

Оказалось, неизбывная пустота в груди была лишь предвестником той бури, которая разыгралась над развалинами моей души после этой встречи. Думать о том, что рядом с моей любимой, ласкает теперь ее по ночам Другой, было настолько больно, что я не выдержал и вечером сжевал, словно драже, все оставшиеся в аптечке таблетки снотворного.

Рвота была такой мучительной, что только через два дня я немного пришел в себя – но лишь за тем, чтобы вспомнить: сегодняшнюю ночь Маринка снова проведет с Другим.

Я отыскал в кладовке альпинистскую веревку – память о студенческих походах – и пошел в туалет. Труба должна выдержать вес тела, надо только правильно закрепить...

Очнулся я от яркого света. Прямо в глаза светила лампа. Сколько времени прошло, прежде чем я понял, где нахожусь и что произошло, не знаю. С трудом поднявшись, я обнаружил на полу в прихожей большое пятно крови – при падении я ударился головой о дверь туалета, так и не успев открыть ее.

Слабость была такая, что, с трудом добравшись до постели, я рухнул на нее и заснул, не раздеваясь.

Без таблеток.

Утром, замыв кровь, я подобрал валявшуюся на полу веревку и снова чуть не упал – у меня закружилась готова. Мебель перестала водить хоровод только после того, как я швырнул веревку на полку в кладовке.

Дочь, приехавшая через два дня помочь убрать квартиру, укорила меня в том, что ведро на кухне уже завонялось. Я вынес пакет с мусором, побрился, пшикнул на подбородок одеколоном и понял: в моей жизни теперь не будет запахов.

Мысли о самоубийстве пришлось оставить. Даже если бы я бросился под поезд, все равно каким-то чудом остался бы жив. Но быть бессмертным калекой мне не хотелось.

* * *

Этот кошмар продолжался три года. Потом я понял: все, больше не могу.

Передавать чудесный дар дочери или сыну я не стал. Такого и врагу не пожелаешь.

Перед отъездом я позвонил Маринке, мы встретились.

– Я уезжаю в Крым. Ты знаешь, где меня можно найти. Я буду ждать тебя. Ровно неделю.

– Я не приеду. Прости. Так получилось.

– Ты – лучшее, что было в моей жизни.

– Спасибо тебе за все. Я тебя никогда не забуду.

– Я тебя никогда не увижу.

Мы обнялись, поцеловались – почти как тогда, в разгар нашего романа.

Маринка улыбнулась – грустно, нежно. Повернулась, застучала каблучками.

Я смотрел ей вслед.

Но Маринка не оглянулась.

* * *

Я сидел на большом желтом полотенце, смотрел на море и вспоминал последний поцелуй, последнюю улыбку любимой.

Прошла неделя. Маринка не приехала. Да и не обещала ведь.

Прости. Так получилось.

Неподалеку две девушки установили этюдник и начали писать картину. По очереди. Одна из них, блондинка, выглядевшая немного старше подруги, часто улыбалась.

Как Маринка.

Вскоре я понял, что художницы не подруги, а мать и дочь. У них были похожие фигуры, они одинаковыми движениями рук поправляли прическу, только цвет волос был разный.

Из расположенной неподалеку воинской части привели взвод солдат. В воду они заходили группами, старший стоял на берегу и внимательно следил за купающимися.

Как за детьми. Но все правильно: он отвечает за жизни этих мальчишек; в море всякое может случиться.

Потом служивые начали играть в волейбол, а человек пять расположились вокруг этюдника. О чем они говорили, слышно не было, но, судя по улыбкам художниц, внимание парней им нравилось.

Какой-то юноша постелил полотенце в двух метрах от меня, сел, обхватил руками колени. Лицо у него было миловидное, скорее девичье, чем мужское. Может быть, поэтому он отпустил бородку. Жиденькую – волосы на его лице росли плохо.

Молодой совсем. Лет двадцать, не больше. Я его уже видел два дня назад – такие лица запоминаются.

Минут десять мы молча смотрели то на море, то на художниц.

– Почему вы все время один? – спросил юноша, пытаясь заглянуть мне в глаза.

– Так получилось. А вы?

– У меня пока нет девушки, – солгал он. – Но послезавтра приедут друзья, будет с кем повеселиться.

Я поднял камешек, серый, ничем не примечательный, бросил его в воду.

– Отчего вы такой грустный? – не унимался юноша.

– Оттого, что она... неизбывною, терпкой печалью напоила меня допьяна.

– Вы поэт? – удивился непрошеный собеседник.

– Нет. Мне имя – Марина, мне дело – измена. Я – белая пена морская.

Услышав имя моей любимой, юноша смутился. Совсем как девушка.

– Не поэт, а говорите стихами.

– Это не мои. Как вы узнали меня? По фотографии?

Парень смутился еще сильнее, покраснел и не ответил.

Он.

А Маринка говорила, что ей нравятся мужчины с сильным характером. Не такие, как я. Вкусы изменились?

Мне хочется так много всего узнать, сделать, прочувствовать.

Жалко парня. Молодой совсем.

– Вы знаете, что ваша любовь может стать последней?

Он гордо вскинул голову. Через реденькую бородку просвечивало небо.

– Настоящая любовь и должна быть единственной.

– Вы правы. Но редко какому Ромео удается найти свою Джульетту. Почти никому. Не удалось это – пока! – и вам.

Я, кажется, нашла способ обмануть того, кто затеял эту дьявольскую игру!

– Откуда вы знаете? – перебил юноша, снова пытаясь заглянуть мне в глаза.

– Но шансы еще есть. Не стоит от них отказываться. У вас впереди – целая жизнь. Еще встретите... ту, которая тоже умеет любить по-настоящему.

Солдаты потянулись от моря к обрыву над пляжем, где было сложено их обмундирование. Младшая художница увязалась за ними. Мать, аккуратно накладывая мазки, не забывала поглядывать на дочь.

– Я уже встретил, – признался юноша.

– Нет. Вам только кажется.

Он еще что-то говорил, но я его не слушал. Отчего-то вспомнилась песенка студенческих времен.

– Видишь, я стою босой перед Вечностью?

Бородатый мальчик понял, что вопрос риторический, и промолчал.

Я встал, направился к блондинке, стараясь ступать на песчаные островки, а не на гальку и обходя кучки водорослей.

Когда-то я любил их запах, этот концентрированный аромат моря.

День готовился уйти, уступая берег вечеру, но солнце еще не покраснело от стыда из-за того, что скоро сбежит, спрячется от наступающей с востока ночи за недосягаемый для людей горизонт.

– Вы ничего не хотите мне подарить? – крикнул вслед юноша.

– Нет.

Он только что получил подарок. Не бессмертие – жизнь. Когда-нибудь парень поймет это.

Единственное, что я могу сделать для ее счастья, – это уйти, тихо и незаметно.

Интересно, там, куда попадают души людей, отказавшихся от бессмертия, мы встретимся с Маринкой через несколько земных лет? Пусть даже десятков или сотен? По сравнению с вечностью – это скоро.

Я ведь все равно люблю ее.

Она... необыкновенная. Альтруистка и эгоистка, добрая и безжалостная, непредсказуемая в каждом жесте, каждом шаге.

На этюде, выдержанном в классическом стиле, уже узнавалась гора, возвышающаяся над пляжем. Ее цвет был желто-песочным, море, как и полагается, темно-синим.

– Здравствуйте. Романы довольно часто пишут в соавторстве, но чтобы картины...

Блондинка подняла глаза, улыбнулась, поправила волосы.

– Мы с дочерью тоже делаем это впервые.

– По-моему, у вас неплохо получается. Не спорите из-за оттенков?

– Я пишу море и небо, моя соавторша – пляж и берег. Не о чем спорить.

Дочь направилась было к нам, но, увидев рядом с матерью незнакомого мужчину, повернула к морю.

– Мам, я искупаюсь.

– Далеко не заплывай!

– Не волнуйся, я вдоль берега.

Дождавшись, пока художница вновь посмотрит на меня, я сказал:

– Вы пишете Воду и Воздух, дочь Землю, надо всем этим – Огонь солнца. Четыре стихии.

– Есть еще пятая – Жизнь.

– К сожалению, она не вечна, в отличие от других стихий.

– В этом и трагедия. Не жизни – каждого человека, осознавшего свою смертность.

Я подумал, что это даже хорошо – плыть к солнцу, источнику Огня, а не к темной, постепенно исчезающей грани между Водой и Воздухом. Плыть не прочь от Земли, но так, словно у меня снова есть цель.

Разве тыне чувствуешь, что я не хочу целовать тебя?

– Сударыня, хотите, я подарю вам бессмертие?

Сергей БОРИСОВ

ЧЕРНЫЙ ПАРУС БЕДЫ

Глава первая

Все. Приплыли.

Я тряхнул головой, но чище и просторнее в ней не стало. В глазах суетились какие-то мушки, и почему-то серебряные, с отливом. А во рту... во рту было такое, ну, как бы сказать? Словно кошки нагадили, но не по-большому, а по-маленькому. И еще эта шишка на затылке...

– Ты как?

Вид у Милы был аховый. Растрепанная, жилет порван. Но спокойная, как мамонт, как мамонтиха то есть.

– Нормально, – кивнул я, солгав на все сто процентов. Чувствовал я себя преотвратно, да по-другому и быть не могло. Но это ничего. Спасибо – жив, а что здоров – дело третье.

– Где все?

Прежде чем ответить, Шелестова посмотрела по сторонам, словно хотела пересчитать всю нашу команду. А считать-то оказалось и некого.

– Не знаю.

Я хотел подняться, но не смог. Голова закружилась, проклятые мухи совсем озверели, те еще дрозофилы, так и множатся, так и множатся. Я перевернулся на живот, уперся руками и оторвал себя от земли. Со стоном и скрипом. За такую немощь в былые времена прапорщик Залога меня бы со свету сжил. Я бы у него сутки напролет упор лежа принимал!

Подтянув колени, я утвердился на четырех точках и только хотел продолжить движение дальше и вверх, как меня вывернуло наизнанку. Сначала выплеснулась вода с зеленоватой пеной, потом стало корежить на сухую. Все-таки большую часть океанской водицы я выдал ночью, прежде чем то ли заснуть, то ли сознание потерять. Второе – вернее. Не помню, чтобы мне что-нибудь снилось, даже завалящего кошмара какого. Значит, и не было его. Значит, вырубился я основательно.

Прокашлявшись и прочихавшись, я взглянул на Милу. Она смотрела мимо меня – в сторону моря, и глаза ее были как осколки плохо вымытой молочной бутылки – мутные.

Я сглотнул: вот же, давно нет в моей жизни ни комвзвода Залоги, ни молока в бутылках, сплошь в картоне, а помнятся и тот, и те. Я сглотнул еще раз. Горько, а все же не так мерзко, как раньше. Притомились киски, ну, хоть какой-то позитив.

Дождавшись, когда в голове прояснится окончательно и бесповоротно, я поднялся на ноги. Колени дрожали, плечи не желали распрямляться, но все же я вновь стал существом прямоходящим. И это было отрадно.

– Стою, – сообщил я Миле, но она и головы не повернула. Тогда я тоже стал разглядывать «Золушку».

Когда я увидел эту яхту в порту Кофреси, это неподалеку от города Пуэрто-Плата, то подумал, что имя ей дано не самое удачное. Назвали бы «Белоснежка» или «Рапунцель», прости Господи, все точнее было бы, потому как Золушка большую часть сказки замарашкой проходила. А тут... Яхта, на которой мне предстояло пересечь Атлантику, была, что называется, с иголочки: белоснежная, с небольшой, изящных очертаний рубкой, великолепной тиковой палубой. От яхты прямо-таки разило благополучием и самодовольством, ну, и большими деньгами, естественно. Конечно, я знал, что Федька Полуяров человек состоятельный, вернее, отец его, но что настолько – не предполагал. Роскошь, одно слово. Доступная взорам.

Сейчас же «Золушка» являла собой жалкое зрелище, впервые всецело оправдывая свое имя. Яхта застыла в самом невероятном положении: корма вздернута, корпус под наклоном градусов тридцать... А вот мачта уцелела, хотя стоячий такелаж в беспорядке. Хорошо немцы лодки делают, с запасом.

Тут накатила волна – покрупнее тех, что прежде облизывали берег. Волна ударилась о торчащие из воды скалы, подняв фонтаны брызг, а потом врезалась в борт яхты. «Золушка» вздрогнула и наклонилась еще больше – вперед, и накренилась – вбок. Гик^[1], до того едва лишь касавшийся воды, погрузился в нее.

Яхта лежала на камнях, точнее, на каменной платформе шириной метров двадцать. Справа и слева, судя по цвету воды, было глубоко. Но говорить о том, что «Золушке» не повезло, я бы не стал. Ее бы все равно разбило – не о платформу, так о берег, тут валунов достаточно, не помилуют.

Но что случилось, то случилось. Ночью шальная волна подняла яхту над иззубренным краем платформы, а потом со всей дури швырнула вниз.

Этот удар я помню.

Видно толком ничего не было, сплошь серая муть из ночной черноты и хлопьев пены, которую ветер срывал с гребней волн. Глаза мне были не помощники, зато о происходящем докладывал желудок. Сначала, сжавшись и заёкав, он проинформировал: вот, поднимаемся, сейчас взлетим. Потом, шмыгнув куда-то в район крестца, дал знать, что через миг – кратчайший й решающий – нас так приложит, что никому мало не покажется. Как раз наоборот: покажется много и всем.

Так и произошло. Грохот, треск, крики.

Громче всех кричал Федька.

Джон продолжал командовать, наивно полагая, что экипаж дружно кинется исполнять его приказ по демонтажу контейнера со спасательным плотом. Ага, как же.

Яхту тащило по камням. Шансов у нее не было. А у нас были. Берег – вот он, рядышком. Доплыть бы только. Или вброд добрести.

Над моей головой пронесся гик. Не останься я в кокпите^[2], будь на палубе, куда призывал нас Джон, гик мог запросто размозжить мне затылок. Хотя, должен заметить, лобные доли у меня не крепче.

В общем – пронесло. Помилуйте, ничего неприличного, хотя и по-неприличному могло быть. Запросто.

А другие как? С ними что?

Джон был у штурвала и даже пытался рулить.

Чистый пытался помочь ему в этом бессмысленном деле.

Федор кричал. За мгновение до «девятого вала» он выбрался на палубу и пополз на бак. Может, якорь хотел бросить? Глупость несусветная, но с него станется.

Что касается Милы и Пети Козлова, они оставались в каюте. Туда они ретировались несколько часов назад, хотя Джон заверял их, что в кокпите и безопаснее, и не так страшно.

В этот момент огромная новая волна накрыла яхту. За ней еще одна, и еще. Сколько продолжалось избиение «Золушки», сказать не возьмусь. Может, десять минут, может, час, а может, и два. Все смешалось, как в доме Облонских. А потом обломилось, как в доме Смешанских: волны вдруг перестали терзать «Золушку», бросив ее на камнях с задранной кормой и спутанным такелажем.

– Сели! – прохрипел Джон. – На берег надо выбираться. Федор, ты живой?

Ответом на зов Джона был срывающийся голос Полуярова:

– Живой.

– Давай сюда.

– Не могу, я запутался.

– О, Господи!

Помянув Всевышнего, Джон следом помянул нечистого. Никакой принципиальности.

Повернулся ко мне:

– Андрей, ты в каюту, а я за Федором.

Я скатился по трапу и чуть не упал, споткнувшись о Петьку. Тот лежал на полу каюты, и глаза у него были выпученные, словно Козлов страдал базедовой болезнью, в чем раньше замечен не был. Петьку долго и обильно тошнило, но ему было не до того, чтобы выбраться из лужи. Паршиво ему было.

Я переступил через Козлова и направился в носовую каюту.

Мила лежала на койке. И ладно бы держалась за бортик или скобу в изголовье, которой немецкие конструкторы предлагали пользоваться при качке. Нет, она просто лежала, и если бы не уродливый комбинезон-непромоканец вкупе со спасжилетом, можно было бы подумать, что вот, прилег человек покемарить, а тут ходят всякие, спать мешают.

– Мы на камни вылетели, – сообщил «всякий», то бишь я. – Но берег рядом. Пошли. Помогу.

– Ты ему помоги, – Мила повела подбородком в сторону кормы, где у трапа крючился Козлов. – А я сама. За вами.

Добравшись до Петьки, я пнул его пониже спины – обидно, но совсем не больно.

– Эй ты, кладоискатель хренов, вставай!

Петька заворочался и стал подниматься. Двигался он даже хуже, чем соображал. Но в итоге все для него кончилось благополучно. А что до синяков на ребрах, так это спишем на последствия шторма – одни из. Да, не сдержался, каюсь. Но ведь заслужил, тошнота! Если бы не его рассказы о пиратском золоте, мы бы у этих берегов не оказались, а шли бы себе к Марокко под штормовыми парусами и в ус не дули.

– Шевели сучками! – прикрикнул я, первым выбравшись в кокпит.

Петьку расклинило в проходе, он что-то мычал, и тогда я ухватился за плечевой ремень жилета и выволок Козлова из каюты.

Потом позвал:

– Мила!

И все. Больше ничего не помню. Очнулся я на берегу. Тогда же меня вывернуло раз, другой, и я снова отключился – теперь уже надолго, до утра.

– Как я здесь очутился? – спросил я Шелестову. – Кто меня вынес?

– А с чего ты взял, что тебя кто-то нес?

– Между прочим, я живой и на берегу.

– Когда я выбралась из каюты, ни в кокпите, ни на палубе никого не было. Я прыгнула в воду. Там было по пояс. Пошла к берегу. У самой кромки наткнулась на тебя. Вытащила.

– Спасибо.

– Я думала, ты – труп, а ты продышался.

– Тем более спасибо.

– Принято, – сказала Мила без улыбки. Я даже обернулся, чтобы убедиться: так и есть, серьезна, как на похоронах. Ох и не нравятся мне дамочки с рояльными струнами вместо нервов. Мне бы чего попроще, попонятнее.

– Значит, никого больше не видела? – еще раз уточнил я.

– Никого.

– А следы?

– Здесь камни.

Ах, ну да, мог бы и сам сообразить. Камни, по следам не пройдешь, а без следов – только пр запаху. Но талантливой псины Мухтара мы не имеем.

«Стоп, – одернул я себя. – Ты чего пургу несешь, уродец? Мухтары какие-то, девы с железными нервами. Тебе что, делать нечего?»

– Пойду пройдусь, – сказал я. И поразился, как дико прозвучали мои слова. Слишком обыденно для таких обстоятельств и такой обстановки.

– Я уже ходила. Сто шагов туда, – Мила показала налево. – Сто шагов сюда, – Мила показала направо. – Никого. На яхту надо. Напомним о себе миру.

Мне даже как-то неловко стало. Растерялся, потерялся. Разумеется, нам нужно на яхту. Там есть все, что делает жизнь яхтсменов начала XXI века безопасной. Пусть и относительно, что следует из нашего бедственного положения. Там рация, там спутниковый телефон, там много разных электронных штукенций, с помощью которых можно сообщить людям на берегу, что у нас неприятности. Крупные. Что беда у нас!

– Согласен, – кивнул я и опасливо сделал шаг. Смотри-ка, ничего, вполне, не падаю. Готов к труду, а коли понадобится, то и к обороне.

Я поднял руку и пощупал шишку на затылке. Как источник боли она меня совсем не беспокоила, а вот своим происхождением – даже очень. Я ведь увернулся от гика. Тогда откуда она взялась? Может, когда я вытащил в кокпит Козлова, гик понесло обратно и он заехал-таки мне по черепушке? Дальнейшее укладывается в схему: меня сбросило в воду, но я не захлебнулся, потому что был в спасжилете, волны прибили меня к берегу, потом Шелестова вытащила на камни. Все логично. Правда, больно гладко. А если не что, а кто? Но с какой стати кому-то бить меня по голове? Кому? Джону? Федьке? Чистому? Кстати, где они? И примкнувший к ним Козлов.

О плохом думать не хотелось. Думать вообще было тяжко, и я оставил это занятие. Будем решать вопросы по мере их возникновения и, по возможности, не утруждая извилины.

– Я с тобой, – сказала Мила.

С валуна, на котором сидела, она поднялась легко и легким же шагом направилась к воде.

– Вот здесь надо, – показала она направление. – Я здесь шла.

Так и оказалось: ей – по пояс, мне – чуть ниже. Мы добрели до яхты и забрались на нее. Это оказалось нетрудно.

Тут вот какая штука. Если яхта на ровном киле, подняться на нее из воды без посторонней помощи – задача архисложная. В Голливуде на этом целый триллер построили. Типа: решили люди искупаться – все, всем было жарко, а штормтрап не вывесили, ну, и не смогли вернуться обратно. Я уж не помню в деталях, чем там все закончилось, но закончилось плохо. С «Золушкой» такой сюжет не прокатил бы. Ее проектировали в годы, когда в моде была приплюснутая, точно утюгом выглаженная корма. Имелся на ней и специальный трап для купальщиков, который можно было опустить и находясь в воде. Этим трапом мы и пользовались после освежающих морских ванн. Однако в данный момент «Золушка» стояла, задрав к небу корму, и трап, даже будь он опущен, нам бы не помог. Ну и бог с ним, с трапом этим. Крен яхты был так велик, что мы просто перешагнули через ее подветренный борт и оказались в кокпите.

– Люди! – крикнул я, не особенно надеясь на ответ. Его и не последовало.

Мила разглядывала окошки и датчики на консоли приборов. Я тоже взглянул. Экран картплоттера^[3] был разбит. Я стал нажимать на все кнопки подряд, но приборы дружно игнорировали мои старания: ни одно окошко не засветилось, ни один диод не замерцал, ни одна стрелка не дернулась. А ведь такого в принципе быть не могло! Чему в них ломаться, в приборах этих? Ну, ладно, есть чему, но чтобы все и разом? И к тому же ток-то должен идти! Это как в машине после лобового столкновения: сама всмятку, а указатель поворота мигает и мигает.

– Не пашут, – сказал я не Миле – себе. – Может, что-то с аккумуляторами?

Я повернул ключ, но стартер остался глух и нем.

Ладно, попробуем по-другому.

Ночью каюту освещали лампочки аварийного освещения. Сейчас они не горели, но света, благодаря иллюминатррам, хватало.

Еще отличие, более существенное: ночью в каюте было сухо, а сейчас плескалась вода. Означало это одно: корпус яхты рассадило о камни. Судя по всему, поступала вода откуда-то из района киля.

В каюту я полез потому, что в ней над штурманским столом находились столь нужные нам сейчас средства коммуникации. На консоли в кокпите были только дублирующие экраны с самыми необходимыми рулевому кнопками и тумблерами, а сама аппаратура – вот она, туточки. Но в каком она была виде! Изувечена, изуродована.

Чем ее так?

Ответ плавал у меня под ногами. Это была крышка от ящика с навигационными инструментами.

На протяжении всего перехода через океан я ни разу не видел, чтобы Джон пользовался секстантом, линейкой, циркулем и транспортиром. Все эти замечательные изобретения человеческого ума оказались вытеснены на обочину прогресса компьютерными достижениями последнего времени. И то верно, зачем ловить линию горизонта, погружаться в вычисления, стараясь свести к минимуму погрешности, если за тебя все безошибочно сделает электроника? Тем не менее комплект навигационных приборов на «Золушке» имелся. Секстант, хронометр и прочее покоились в ящике с откидной крышкой справа от штурманского столика. Вот этой крышкой, судя по всему, и лупили по приборам.

Итак, чем – понятно. Теперь следует проверить, насколько вдумчиво действовал разрушитель.

Я вернулся в кокпит.

– Что там? – спросила Мила.

Махнув рукой, мол, потом, я вылез на палубу и распустил молнию чехла спасательного плота. Запустил внутрь руку, пошарил – радиобуя на месте не было. Так, и здесь облом.

Я спрыгнул в кокпит и поднял люк, врезанный в его пол. Влажно чавкнули резиновые прокладки, обеспечивающие герметичность моторного отсека. Оттуда пахнуло так, что я отшатнулся. Солярка с электролитом – адская смесь. И все же я встал на колени, наклонился и... Первое, что я увидел, – это пучок проводов, вырванных из блока цилиндров прекрасного дизеля «Вольво-Пента». Вандалу потребовалась секунда, чтобы лишить мотор жизни – со всем его хваленым шведским качеством. Куда больше времени у него ушло на то, чтобы вывести из строя аккумуляторы: пока еще клеммы сорвешь и пробки открутишь...

Я захлопнул люк и доложил Шелестовой:

– Аккумуляторов нет, тока нет, ничего нет, одна надежда теплится.

– Не смешно, – сказала Мила.

– Да я, вообще-то, не веселюсь. Не с чего. Постой-ка...

Я снова нырнул в каюту. Потому что кое-что забыл. Очень важное. Но если забыл я, с тем же успехом мог забыть и... кто? Джон? Козлов? Чистый? Федор? Кто учинил этот разгром? Кому понадобилось оставить нас без связи? Какого хрена?!!

В каюте я дернулся к штурманскому столу – и выругался: не забыл, стервец!

Крепления были откинуты, полка пуста, спутниковый телефон исчез.

– Андрей!

Я бросился наверх, к Миле.

– Что?

– Там!

Метрах в ста от нас по правому борту я разглядел оранжевое пятно. В воде, среди рифов. Что там такое? Бинокль нужен...

Бинокль оказался на своем «штатном» месте – в нише справа от рулевого. Я достал его, хотел прижать окуляры к глазам, но зрительные трубы оказались сдвинутыми, так что мне пришлось подстроить их под себя.

Так, вот оно, пятно, только не пятно это вовсе...

В одежде яхтсменов торжествует «унисекс» – что для мужчины одежка, что для женщины, все едино. К тому же комбинезоны-непромоканцы нивелируют фигуру, так что со спины не всегда разберешь, кто перед тобой – мужчина или женщина, высокий человек или не слишком, худощавый или средней упитанности. Ну а если человек в воде, если над ней только «горб» спасжилета, а голова скрыта капюшоном, то не разберешь ни за что и никогда.

Пока я возвращался на берег, пока бежал по нему, пока понял, как подобраться к человеку среди камней, я гадал: «Кто?» И перебирал, как несколько минут назад, ту же обойму имен. Федька? Чистый? Джон? Козлов?

Дважды я оступился: раз – по горло уйдя в воду, а второй раз – с головой. Эта заминка позволила Шелестовой опередить меня. Я нагнал ее в тот момент, когда она ухватила человека за плечи, приподняла...

Это был Чистый.

Глава вторая

Мы выволокли Чистого на берег.

Я был спокоен – ни трепета, ни дрожи. Будто дело это для меня привычное, даже наскучившее, тела бездыханные таскать. А это не так, переноска трупов – занятие мне незнакомое, так что можно было бы и психануть. Чего ж не психую? Да, мне не нравился Чистый, но мое нынешнее хладнокровие прежняя неприязнь не оправдывает. Нравился, не нравился... Человек все-таки, можно и поскорбеть, и вздохнуть горько, а то и слезу смахнуть. Но не получается, не скорбится и не плачется. Отчего так?

И тут я понял. Потому что о себе больше думаю, чем о Косте. Потому что у меня шишка, а у него точнехонько в этом же месте череп проломлен. А могло быть наоборот: я лежал бы хладным трупом на берегу португальского острова Селваженш-Гранди, а надо мной склонялся бы помятый, но живой Костя Чистый. И за что поручусь, так это что ни слезинки бы он по мне не проронил, сволочь этакая.

Я натянул капюшон на лицо покойного. Для этого мне пришлось слегка распустить молнию у горла и поддернуть куртку вверх. Оранжевая ткань скрыла посиневшие веки и щель полуоткрытого рта.

А зубы-то у Чистого сплошь керамика, невольно отметил я и даже поежился от того, что обращаю внимание на такие вещи в такую минуту.

Я быстро взглянул на Шелестову. Не заметила ли она чего по моему лицу? Не претит ли ей находиться в обществе растленного типа, на которого даже смерть близкого человека никак не действует? Ну, не близкого, но давнего знакомого, не так уж много это меняет.

– Это гиком его, – сказала Мила.

– Не думаю, – покачал я головой. – За борт скинуло, может, и гиком, но вмятина на затылке аккуратная, почти круглая, это его, наверное, о камень приложило.

Мы помолчали, потом Шелестова проговорила с запинкой:

– Что делать будем?

О том, что связи с материком у нас нет и в ближайшее время не предвидится, я ей уже рассказал.

– А что делать? – пожал я плечами. – Только ждать. Рано или поздно на острове появятся люди. Сюда и экскурсантов возят, и орнитологи здесь частые гости.

– Я о другом. Что с ним делать будем?

Опять я ее не сразу понял. Я про Фому, а она про Ерему, про Костю то есть.

– Петька говорил, тут пещер много. Можно туда отнести. Но ее еще найти надо, пещеру. А можно и здесь оставить, только камнями завалить, а то птицы расклюют. Вон их сколько!

Над скалами вдали царила суматоха. Несколько десятков птиц кружились в воздухе. На земле их было во много раз больше. Тот же Петька рассказывал, что на островах архипелага Селваженш находится одна из крупнейших колоний атлантических буревестников, а эти гордые смелые птицы падалью не брезгуют.

– А с остальными как?

– Искать будем, – сказал я. – И надеяться.

Я обложил Чистого камнями. Шелестова мне не помогала. Видно было, что нет у нее сил. Если какие и оставались после минувшей ночи, то за последний час все истратила, до капли.

– Можно идти, – сказал я и швырнул булыжником в птицу, приземлившуюся неподалеку и проявлявшую к нам здоровый голодный интерес. Не попал.

Прежде чем двинуться в поход, как тот Мальбрук, я постоял над холмиком, укрывшим Константина Чистого. Пусть земля ему будет пухом. Хотя тут и земли-то нет, камни одни...

С Чистым я познакомился три года назад.

Предшествовало встрече мое решение воплотить в жизнь давнюю мечту.

Многие мальчишки в детстве грезят парусами. Я тоже не избежал этой участи. Каравеллы, фрегаты, бригантины. Колумб, Джеймс Кук, Васко да Гама. Стаксели, брамсели, топсели. Приказ: «Свистать всех наверх!» В общем, полный набор.

Любимой моей книгой стал «Морской волчонок» Майн Рида. Ему на смену пришел «Остров сокровищ» Стивенсона, с которым мирно уживалась «Одиссея капитана Блада» Сабатини. В классе восьмом на полку с любимыми книгами встала еще одна – «Наследник из Калькутты» Штильмарка.

К этому времени я уже перестал ходить в судомодельный кружок, оставив бесплодные попытки воспроизвести в дереве шхуну «Испаньола», на которой Джим Хокинс, Сильвер и компания отправились за сокровищами капитана Флинта. Оказалось, руки у меня не под то заточены и не оттуда растут. Как ни старался, ничего путного не выходило, все вкривь и вкось, ну, я и бросил это дело, чтобы не позориться.