Текст книги "Искатель, 2012 №1"

Автор книги: Евгений Константинов

Соавторы: Владимир Лебедев,Александр Юдин,Владимир Гусев,Сергей Борисов,Татьяна Косова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

– Вы можете дать вашему приятелю идею и получше, – сказала дядя Том и поднялся. – У меня есть нечто подобное, я вам сейчас покажу. Прошу вас, вот сюда.

Дик вышел вслед за ним в гостиную и увидел на стене гобелен. Он так и застыл на месте.

– Но как же... – спросил он, – как же так?..

Дядя Том сделал ему знак вернуться в комнату и, плотно закрыв за собой дверь, сказал:

– У меня был такой гобелен, весь усыпанный драгоценностями, и я его продал. Но я знал, что мой племянник Томас, который мне дороже родного сына, будет тосковать по гобелену, поэтому заказал вышивальщице его точную копию из стекляшек. – Дик понимающе кивнул и расслабился было, но тут дядя Том вдруг добавил:

– Так, во всяком случае, думает Томас.

Дик снова насторожился, поднял брови.

– Не понял.

Дядя Том вздохнул.

– История этого гобелена, – сказал он, – может подсказать вашему приятелю отличный сюжетный ход. Если он так же умен, как и вы, то сразу оценит его простоту и изящество. Гобелен у меня был столько, сколько я себя помню. Когда родился Томми, я показывал ему гобелен и рассказывал о знаках Зодиака и о числе двенадцать. Конечно, на ребенка это производило огромное впечатление, и я для пущей важности сказал ему, что камни на гобелене – это настоящие бриллианты, сапфиры и изумруды.

– Что значит – «сказал»? – воскликнул изумленный Дик.

– То и значит. Вы только что видели настоящий гобелен. Он всегда был сделан из бисера и стекляруса. Просто мне хотелось еще сильнее поразить Томми, и я сказал ему...

Настал черед Дика удивляться.

– Должен признать, – медленно сказал он, – что ничего подобного мне и в голову не приходило.

– Не вам одному, – сказал дядя Том не слишком любезно. – Благодаря Томми весь город знал, что гобелен драгоценный и стоит огромных денег. Томми учился в колледже, научился разбираться в драгоценных камнях, так что, когда он вернулся, пришлось под каким-то дурацким предлогом убрать гобелен из поля его зрения, чтобы он не разобрался, что к чему. И потом стараться показывать его только издали и не больше, чем на несколько секунд.

– А потом вы ему сказали, что это копия? И что вы продали оригинал?

– Не пытайтесь меня поймать, – сказал дядя Том. – Я ничего не говорил вам, это вы морочили мне голову романом своего приятеля. Кстати, как он там собирается доказывать весь свой этот блестящий замысел?

– В том-то и дело, что он просто ума не приложит, – сказал Дик доверительно. – Я и подумал: может, вы сможете мне помочь.

– Э-э, нет, – хитренько улыбнулся дядя Том. – Это доказать нельзя. Разве что через сообщника.

– Сообщник умер, – сообщил Дик. – В прошлом году.

– В самом деле? – удивился дядя Том. – Ну, тогда и вовсе никакой надежды нет. Пусть ваш приятель лучше напишет, что у Стрельца были смягчающие обстоятельства. Например, сначала он хотел свалить вину на другого Стрельца, но потом устыдился. Или та крупная сумма, которую он отдал на благотворительность – совершено анонимно. Или то, что Стрелец кое-что знал о том, откуда взялись деньги на уставный капитал этого вашего «Альфа-банка» – ведь вы, кажется, так его назвали.

– Не я, а мой приятель, – поправил Дик.

– Или что деньги он хотел взять не для себя, а для своих родных... Кстати, надеюсь, вы не собираетесь рассказывать свою сказочку моему племяннику Томасу, – сказал дядя Том, в первый раз проявляя признаки беспокойства.

Дик пожал плечами.

– Еще не знаю. Не решил.

– А впрочем, рассказывайте, – махнул вдруг рукой дядя Том. – Томми никогда не поверит вам.

– Да, я тоже так думаю, – кивнул Дик Уиллет.

– Могу вас утешить, – сказал дядя Том медленно. – Я уверен, что если бы ваш приятель ввел этого самого бескорыстного сыщика на страницы своего романа пораньше, то никакой Стрелец не ушел бы от него.

– Благодарю вас, – неизвестно почему сказал Дик.

В дверь постучали, появилась Джеки.

– Томми пришел, стол накрыт, – сказала она. – Детей я уже накормила, так что прошу вас к столу, пожалуйста.

Дик поколебался немного, потом, решившись, кивнул.

– Я не голоден, Джеки, – сказал дядя Том. – Я лучше посижу с малышами, пока вы будете ужинать.

Дик прошел в просторную кухню и пожал руку Томаса Клейна, который приветливо поднялся ему навстречу. За ужином Томас очень удивлялся, что у дяди есть еще какие-то знакомые, о которых он ничего не знает. Дик больше помалкивал и наблюдал за ним. Бездоказательные обвинения, которые все равно не помогли бы наказать виновного, могли разрушить в один миг жизнь этого милого человека, который, несмотря на богатство, много работал и имел большую семью. Пусть Бог простит его, но у него, кажется, не хватит духу.

Поблагодарив за ужин, Дик Уиллет сказал хозяевам, что спешит, попросил не провожать его и поднялся. Медленно направился он к входной двери. У простенка, перед гобеленом, стоял дядя Том – на каждой руке по близнецу, рядом в высоком детском стульчике малышка.

– Вот это знаки Зодиака, они властвуют над людьми, – говорил дядя Том. – Вы оба родились под знаком Рака, – он слегка встряхнул близнецов. – Прекрасный знак! Аты, чудо курчавое, – под знаком Льва, – и он ласково поглядел на девочку. – Знаков Зодиака всего двенадцать. Это самое лучшее число на свете, запомните его! Есть даже специальное название – дюжина! Запомните это прекрасное слово!

– Дю-жи-на, – зачарованно пропели хором близнецы.

– Дю-зи-на, – прошепелявила малышка.

Дик Уиллет бесшумно открыл дверь и вышел.

Владимир ГУСЕВ

ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ

И на зависть даме с именем Вечность

Мы с тобой целуемся у ворот, Д. Кимельфельд

Мужчина сидел на брегу моря и смотрел на закат.

Еще он время от времени, когда купающихся не было поблизости, бросал в воду камешки.

Вторую неделю я приходил на этот пляж. Вторую неделю мужчина сидел или полулежал на потрепанном покрывале и возвращал морю потерянную им во время недавнего шторма гальку.

Ты сразу узнаешь его – по смертельной печали в глазах.

Мне не нужно заглядывать мужчине в глаза. Бессильно поникшие плечи, склоненная – перед судьбою, перед неизбежным? – голова...

Его зовут Эдик. Но знакомиться вам не стоит. Так будет проще и тебе, и ему.

Берег, утомленный дневными заботами, медленно отворачивался от солнца. С нудистского пляжа потянулись отдыхающие. Две девушки, все еще без лифчиков, о чем-то щебеча, прошли прямо перед мужчиной. Но он не поднял голову, не полюбовался стройными телами, упругими грудями, миловидными личиками.

Он. Эдик. Но знакомиться мы не будем.

Я подошел, стараясь ступать босыми ногами по песчаным проплешинам, а не по гальке. Аккуратно постелил большое желтое полотенце метрах в двух от мужчины, сел, уставился на море.

Он скосил глаза, но ничего не сказал, хотя мог бы и возмутиться: что, другого места не нашел?

На этом все еще диком пляже, без кафе и шашлычных, и днем-то бывает немного людей, а к вечеру вообще становится пустынно. И вдруг – непрошеный сосед. Что ему, то есть мне, надо?

Но мужчина был настолько равнодушен ко всему – морю, девушкам, вообще к жизни, – что никак не среагировал на вторжение в его одиночество.

Он.

Вот тебе на всякий случай фотография. Смотри, не ошибись!

Не ошибусь. Уже не ошибся.

Я смотрел на море и думал о том, что именно здесь, как нигде, столь очевидной становится извечная борьба и любовь четырех стихий. Ветер задирает воду и выбивает песчинки из обрывистого берега. Волны гасят ветер. Отняв у Воздуха часть энергии, Вода то нападает на Землю, то ластится к ней. Суша, защищаясь, изредка обрушивает в море глыбы, часть своей плоти. И Вода, и Воздух завидуют ее силе, спокойствию, твердости. Земля тоскует по изменчивости, подвижности, летучести этих двух стихий. А энергию всем дарит неистовый Огонь, вечный и щедрый, не получая ничего взамен.

– Люблю смотреть на закат, – сказал я минут через десять. – Есть в нем что-то невыразимо печальное и в то же время обнадеживающее. Сегодняшний день умирает, но завтра родится новый. И все надеются, что он будет лучше, чем прошедший.

– Не для всех он настанет, новый день, – разжал мужчина плотно сомкнутые губы.

– Никому не дано знать, настанет или нет.

– Некоторым – дано! – усмехнулся он.

Его усмешка была чем-то похожа на красный перец – красивая, но жгуче-горькая.

У него замечательная улыбка. Жаль, что она умрет вместе с ним.

Жаль.

– Не позавидуешь таким, – не удивился я и процитировал: – «Скажи мне, Господи, кончину мою и число дней моих, дабы я знал, какой век мой».

– Плохо, когда кто-то сам назначает себе число дней.

– У вас депрессия?

– Нет. Любовь.

– Это может быть еще хуже. Но ведь «на то она и первая любовь, чтоб вслед за нею шла очередная»?

– Очередной не будет. У меня была – последняя.

Он поднял камешек, серый, ничем не примечательный, швырнул его в море. Недалеко, без удали.

Я понимал: отбрасывал он не камешек. И даже не последнюю любовь. Нет, все было гораздо печальнее.

Он отбрасывал жизнь.

– Не бывает последней любви, есть только первая. И каждая следующая – тоже как первая. Если она настоящая, конечно.

– Что вы знаете о любви, молодой человек! – усмехнулся мужчина и бросил еще один камешек, на этот раз далеко.

Давно меня так не называли.

– Каждый считает, что именно его любовь – самая сильная и неповторимая. Если она случается, конечно.

– Вот вы сейчас – влюблены?

Мужчина наконец повернул голову и посмотрел на меня. Глаза у него были голубые, бездонные, как небо, и такие же пустые. Жизнь уже ушла из них.

– Нет, – солгал я.

– Но надеетесь влюбиться в ближайшее время, так ведь?

Скажи ему, что разочаровался в любви. Для него это важно.

– Тоже нет. Я... разочаровался в любви. Она всегда преходяща, непостоянна, изменчива – как ветер, в лучшем случае – как вода. Оставляет после себя лишь горечь и сожаление о не-сбывшемся. Нет, все, хватит. Теперь – только секс, по обоюдному согласию!

Я поспешно подобрал камешек и бросил его в воду.

Совсем не умею лгать. Только что с восхищением говорил о любви – и сразу же от нее отрекся. Заметит или нет?

– А как же плоды любви – дети?

Не заметил.

– Свой долг перед видом Хомо Сапиенс и обществом я выполнил, двоих детей вырастил. Ну, почти – дочери семнадцать, сыну двадцать два. Осталось доучить. С этим я как-нибудь справлюсь. Да и моя бывшая поможет.

– Вы развелись?

– Я не смог простить ей измену.

– Теперь понятно, почему вы то воспеваете любовь, то отказываетесь от нее. Знаете, именно вы мне и нужны! А я – вам.

Он впервые оживился. В его глазах даже блеск появился. И поникшие плечи распрямились. Так домашний цветок, о котором забыли хозяева, отвечает на долгожданный полив.

– Скоротать время в беседе – занятие взаимоприятное.

– У вас будет столько времени, что скоротать его будет непросто. Если захотите, конечно, получить его – в неограниченном количестве.

– Я тоже люблю фантастику.

– Да, это фантастика. Но вполне реальная. На себе проверил. Работает.

– Какая-нибудь капсула, в которой время течет быстрее? – начал я вспоминать сюжеты прочитанных в юности рассказов. – Зашел в нее, переделал кучу дел, вернулся – а здесь прошло пять минут. Если бы еще и биологическое время в капсуле не бежало вприпрыжку...

– Да нет, – нахмурился он и даже отмахнулся от моего предположения рукой. – Все гораздо проще. Я подарю вам свое бессмертие.

– Как в сериале «Горец»? А другие бессмертные будут пытаться отрубить мне голову?

Я не мог удержаться от смеха. Но мужчина не обиделся. Терпеливо объяснил, словно учитель нерадивому ученику:

– Самый лучший способ дезавуировать просочившуюся информацию – высмеять тех, кто в нее поверил. Или обрядить истину в шутовской наряд фантастики. В сериале «Горец» правдиво только одно: у получивших бессмертие не может быть детей.

Спрашивать, почему, я не стал. Не захотел еще раз показаться туповатым школьником.

– И что вы хотите взамен? Мою душу? Но если я стану бессмертным, вы ее никогда не получите!

То, что он предложит, покажется тебе фантастическим. Верь ему!

– В обмен вы потеряете возможность любить, – не среагировал он на шутку. – Лично мне от вас ничего не нужно, кроме согласия. Хотя кое-что я тоже получу.

Я перестал смеяться. Очень уж серьезно говорил он о несбыточном.

– И что вы приобретете, отдав мне свое бессмертие?

– Способность умереть.

– Забавная сделка! Хотя... в чем-то логичная. А любовь? Кто получит ее?

– Наверное, тот, кто затеял эту дьявольскую игру. Кто он – я не знаю. Зачем ему это нужно – тоже. Но все работает! И душа, заметьте, останется вашей... собственностью.

– Отказаться от радостей секса ради гарантированного бессмертия... – колебался я.

– Любовь и секс – вещи взаимосвязанные, но разные. Ваши сексуальные потребности и возможности сохранятся и даже усилятся, запрета на плотские утехи нет.

– Заманчиво, даже очень. На сумасшедшего вы не похожи. Но и на нормального человека, извините, тоже.

Я постарался улыбкой смягчить жесткость своих слов. Но Эдик отреагировал спокойно, даже равнодушно.

– Я – бессмертный, следовательно, ненормальный. Думаю, и вы сможете стать таким. А не получится – вы ведь ничего не теряете. Все останется, как есть.

– Надо подумать. Монахи безо всяких гарантий отказываются от многих мирских радостей, даже от секса. Правда, они верят. А я... Знаете, в чем причина моих сомнений?

– Да. Вас удивляет неравноценность обмена. Но здесь есть один нюанс. Возможность любить вы утратите не навсегда. Один шанс у вас останется. Но – единственный.

Он перестал бросать на меня косые взгляды, впрочем, как и я на него. В них не было ничего плохого, просто мы оба смотрели на море, на медленно падающее в него солнце. Теперь он повернулся ко мне, я последовал его примеру.

Волосы светлые, стрижка короткая, морщин на лице почти нет. Торс внушительный, без животика. Наверное, занимается каким-то спортом. Интересно, сколько ему лет? Тридцать, сорок, пятьдесят? Про таких говорят: мужчина неопределенного возраста. Дышать начал часто и мелко, чувствуется – для него происходящее сейчас между нами важно.

Очень.

– Я потому и спросил, не влюблены ли вы. Если примете от меня этот дар, то ваша... текущая любовь станет – последней.

На этот раз в его улыбке не было горечи. Я усмехнулся в ответ.

– Другой уже не будет, – продолжил Эдик, – и разлюбить вы тоже не сможете. Именно это произошло с женщиной, которая передала мне свой дар. Она не смогла жить без меня, я теперь не могу жить без моей любимой. Это – расплата за мою прошлую нелюбовь. Подумайте, хорошо подумайте, стоит ли менять любовь на бессмертие.

Не соглашайся сразу. Это может вызвать подозрения.

– Женщина, которую вы не любили, передала вам свой дар? – удивился я. – Не попыталась отомстить, убить соперницу, не возненавидела, в конце концов?

– Могу лишь повторить: вы не знаете, что такое настоящая любовь. Это – когда счастье любимого человека становится важнее собственного. Когда оно становится смыслом жизни. Когда... Впрочем, вы все равно не поймете.

Он швырнул еще один камешек. Волны приняли его с раздражением.

– Любовь должна быть основана на равенстве и свободе, – блеснул я эрудицией. – Если влюбленный теряет себя, свою личность, то это – мазохистская зависимость.

– Вы что, Фромма цитируете? – догадался мужчина. – Он, наверное, никогда по-настоящему не любил. Подгонял все, о чем философствовал, под свои концепции. На самом деле любящие всегда взаимозависимы, привязаны друг к другу, иначе и быть не может. Но при чем здесь мазохизм? Что, все родители, отказывающиеся от собственных удовольствий ради воспитания детей – мазохисты? И ребенок, радостно бросающийся на шею отцу, вернувшемуся с работы, – тоже? А ведь более прочную взаимозависимость найти трудно.

– Ладно, оставим философию, – заподозрил я неладное. – Но если для вас счастье любимой женщины – главное, почему вы предлагаете этот чудесный дар случайному знакомому, а не ей? Значит, есть какой-то подвох?

– Моя любимая... Она уже бессмертна. В этом и трагедия – ей от меня абсолютно ничего не нужно. Единственное, что я могу сделать для ее счастья, – это уйти, тихо и незаметно.

– Ничего не понимаю... У вас же впереди – вечность! Она еще полюбит вас!

– Нет. У нас уже был роман, короткий и бурный. Будь иначе – да, тогда оставалась бы надежда. Но то, что прошло, уже не возвратится. Я же сказал: бессмертный может влюбиться только один раз, последний. Это со мною и произошло – но не с нею! Она... она полюбила другого.

Он поднял было камешек, но не бросил его в воду, а уронил. Обнял колени руками, положил на них голову, закрыл глаза.

Минут пять мы молчали.

Вечерний бриз становился прохладным. Волны с шипением гасли теперь у самых наших ног. Если ветер еще усилится, придется оттащить подстилки подальше.

Я надел тенниску.

Мужчина не шевелился.

Заснул?

– Ну, и жили бы себе! В мире столько всего интересного!

Он поднял голову, посмотрел на меня, как на школьника, не сумевшего взять первую производную от икс в квадрате.

– Вот на этом мы и разошлись. Она молодая совсем, еще первую сотню не разменяла. Ей сейчас интересно все: восточные танцы, педагогика, живопись, альтернативная энергетика... Не понимает, почему я не увлекаюсь новыми идеями, не пытаюсь изменить жизнь, свою и окружающих, к лучшему.

– Почему?

– Потому что все это уже было. Были революции и войны, капитализм сменился социализмом, потом возродился в своем изначальном, джунглевом варианте, но счастливы от перемен всегда были лишь подлецы и властолюбцы. Я перестал верить в перемены к лучшему и вернулся к жизни обычного человека – неплохо фехтовал, метко стрелял, был богат и беден, играл в хоккей и волейбол, поднимался в горы и опускался на дно морское, прыгал с парашютом и летал на планере, жил в Париже и Сингапуре. Мои романы и труды по социологии пылятся на полках библиотек, картины хранятся в запасниках музеев. Можно, конечно, заняться чем-то новым, сноубордингом например, но не думаю, что он сильно отличается от моих любимых горных лыж. Да дело не в этом! Просто я полюбил, понимаете? Все стало неинтересным по сравнению с этим: быть рядом с нею, слышать ее чарующий голос, видеть неповторимую улыбку, целовать ее губы.

– Она красивая?

Он недоуменно пожал плечами.

– Какое это имеет значение? Для меня – самая желанная, вот и все. Хотя на этих дурацких конкурсах она не победила бы. У нее не топ-тело, а топ-душа. Но слепые судьи этого не увидят. Она... необыкновенная. Альтруистка и эгоистка, добрая и безжалостная, непредсказуемая в каждом жесте, каждом шаге. С нею всегда интересно. Без нее – невыносимо скучно.

– Ну, и любили бы ее... как друга. Ведь есть же платоническая любовь.

– Последняя любовь не может быть платонической. Все или ничего. Жизнь или смерть. Tertium non datur – третье не дано. К тому же... Я бы просто мешал ей жить. Понимаете?

– Нет. Уехали бы в Сингапур или Лондон, Рим или Венецию. Чем бы мешали?

– Безответная любовь – это всегда беда двоих. Она мучилась бы не меньше моего, вспоминая о том, как мне плохо. Я отравил бы ей жизнь. Она ведь знает, что я никогда ее не разлюблю. Нет, выход только один. Выручите меня? Возьмете мое бессмертие?

Теперь он смотрел на меня, как смертельно больной на знахаря, знающего рецепт исцеления.

– Если возьму, то вы сможете ее разлюбить? – догадался я.

– Увы, нет! Последняя любовь умирает только вместе с тем, кто стал ее жертвой.

– Может быть, еще не все потеряно? Она поймет, что любит вас, а не другого, роман вспыхнет с новой силой...

– Нет. Она должна была приехать три дня назад. Так мы договорились – если бы, после разлуки, любимая поняла, что я все-таки нужен ей, хоть для чего-то, то прилетела бы. Но вчера она позвонила, попросила прощения, пожелала добра и счастья. Ну, так что, вы берете бессмертие, или я предложу его кому-то другому? – спросил он тоном рыночной торговки.

Я улыбнулся.

– Вы и продавцом работали?

– У меня много профессий... было.

– Хорошо, я выручу вас. Что мне нужно делать во время...

– Инициации? О, почти ничего. Разве что... Запомните мои действия. Вдруг пригодятся. Они очень простые.

Он встал передо мной...

«...как лист перед травой» – вспомнил я сказку, которая вот-вот могла стать былью.

– Моя ладонь должна быть над вашей головой, примерно в дециметре от места бывшего родничка, пальцы напряжены и максимально распрямлены. Собственно, слова не так важны, главное – мысль. Сейчас я скажу фразу, начинающуюся словами: «Я передаю вам...» После этого вы произнесете фразу: «Я принимаю от вас...» Главное, чтобы мы оба искренне хотели этого. Вы готовы?

– Да.

Мы произнесли короткие фразы, одинаково заканчивавшиеся словами «...дар бессмертия».

Ничего не произошло. Во всяком случае, я ничего не почувствовал. Разве что легкий холодок над головой. Наверное, из-за порыва ветра.

– Вы уверены, что инициация произошла?

– Да. Вы ощутите это позже, чем я.

Мужчина встал. Плечи его распрямились, словно он только что сбросил тяжелую ношу, но лицо как-то сразу осунулось. Вокруг глаз проступили морщины, на висках заискрилась седина.

– Завещание я давно оформил. На нее. Надеюсь, хотя бы от этого она не откажется.

Он вошел в воду, повернулся ко мне, улыбнулся.

– Будьте счастливы!

Сделав несколько шагов, мужчина красиво, без всплеска поднырнул под очередную волну и поплыл брассом в сторону солнца, багровый диск которого только что коснулся линии горизонта.

Я понял: улыбка была его прощальным подарком. Чтобы незнакомец, принявший дар, не переживал, не сомневался в принятом решении и не печалился о том, кто ушел.

Через час, когда совсем стемнело, убедившись, что Эдик не вернется, я отправился в свое временное пристанище.

Получилось!

Я понял это, когда вечером, почистив зубы, обнаружил, что морщинки у глаз начали разглаживаться.

Так вот почему Маринка так молодо выглядит... Она говорила, что намного старше меня, но я не верил.

Энергия переполняла меня.

А еще радость. Впереди у нас с Маринкой – вечная любовь!

Позвонил. Обрадовал: я принял дар, прилечу завтра утром. Безумно соскучился!

Конечно, мужчину, уплывшего к заходящему солнцу, было жаль. Но последний выбор всегда делает женщина. И в том, что она выбрала меня, я не виноват. Так устроена жизнь.

* * *

Маринка встретила меня в аэропорту.

Безумно красивая, безумно желанная.

Я попытался обнять любимую, прижать к себе, как полторы недели назад, когда мы прощались и не могли насмотреться друг на друга перед долгой разлукой. Но Маринка положила мне руки на грудь, отстранилась.

– Разве ты не чувствуешь, что я не хочу целовать тебя?

Я смотрел в ее серые глаза, мгновенно ставшие чужими, и ничего не понимал.

– Маринка, родная, что случилось?

– Я поняла, что не люблю тебя.

Лучше бы она меня ударила.

– Но неделю назад, здесь же, ты не один раз сказала, что любишь и хочешь, чтобы наша любовь была вечной. И что для этого я должен отыскать на пляже...

– Я поняла это вчера, после твоего звонка, – прервала мои воспоминания Маринка. Ей, кажется, было неприятно их слышать. – Хотя подсознательно чувствовала и раньше. То, что было между нами, – не любовь, а... искушение. Ты бы все равно через год или четыре ушел от меня – любовь смертных недолговечна. И тогда я отдала бы тебе свой дар. Так уж повелось. Но мне он нужен самой! У меня столько планов, проектов... Надеюсь, и для тебя это было лишь искушением.

– Нет! Я люблю тебя! И не разлюблю ни через год, ни через двадцать четыре! Тебе не придется отдавать...

– Тебе только кажется, – перебила меня Маринка. – Пройдет время, и ты поймешь: права я, а не ты.

Руки, упирающиеся в грудь, мешали мне по-настоящему обнять любимую. Я старался приблизиться к ней, она отступала, пока не уперлась спиною в парапет. Губы Маринка прятала, но целовать щеки, глаза, лоб позволяла.

Я что-то говорил, лихорадочно подбирая слова, она что-то отвечала, и почти в каждой ее фразе было слово «нет».

На нас удивленно оглядывались люди, спешившие на регистрацию или к стоянкам такси и автобуса-экспресса. Маринке это не нравилось, мне было все равно. Ну и пусть меня принимают за пьяного, сумасшедшего, кого угодно.

Я терял не любовь – жизнь.

В небо, к высоким облакам, с шумом и свистом ушел очередной лайнер, прервав наш сбивчивый диалог. Воспользовавшись паузой, Маринка оттолкнула меня.

Мои руки опустились.

– Я привыкла к тебе. Мне будет трудно без тебя. Я хочу, чтобы ты участвовал в моих проектах, помогал мне.

– Да, конечно! – обрадовался я. – Мы все будем делать вместе!

– Нет, не все, – насупила брови Маринка. Она редко хмурится, чаще – да почти все время! – улыбается. – Спать вместе мы больше не будем.

– Но почему? Нам ведь хорошо было вдвоем, всегда и везде, ты не раз это говорила!

– Ты – ревнивец и собственник...

– Да, потому что люблю тебя! – поспешно согласился я и попытался обнять Маринку. Она снова уперлась локтями мне в грудь.

– Я не об этом.

– И я об этом. Любить, не ревнуя, можно только Родину.

– Для меня проводить ночи с тобою стало... обязанностью, что ли. А я хочу оставаться свободной. Да, ты не раз говорил, что полной свободой может похвастаться только абсолютно одинокий человек. Что ж, я всегда стремилась к одиночеству. Меня оно не страшит, наоборот – манит. Этим самым – полной свободой во всем.

– А как же я?

Более глупый вопрос придумать было трудно.

– У нас с тобою будет нежная вечная дружба. Теперь уже в буквальном смысле – вечная!

Она осветила меня той самой улыбкой, в которую я год назад влюбился с первого взгляда.

– Я хочу вечной любви, а не дружбы.

Маринка отвела мои руки, поправила рассыпавшиеся по плечам волосы.

Мне так нравился этот ее жест...

Она плотно сжала губы. Их кончики опустились вниз.

– Все уже решено.

Я мог бесконечно долго смотреть на Маринку, любоваться ее улыбкой, ловить лукавый взгляд из-под коротких белесых бровей. И даже морщинка между ними, появлявшаяся, когда любимая сердилась из-за какого-нибудь пустяка, была очаровательной. Но жестко сомкнутые губы делали ее лицо чужим.

Ох уж эти ее решения... Всегда неожиданные, чаще всего преждевременные, иногда безжалостные. Я много раз просил ее не торопиться, ведь жизнь сама все расставляет по своим местам. Но у Маринки – мужской характер, и она почему-то гордится этим.

– Пожалуйста, не ставь на свое решение печать окончательности! Все еще может измениться! Ты поймешь, что тоже любишь меня!

– Нет. Я уже поняла, но – противоположное. Пожалуйста, прости меня... за все.

– Не прощайся! Мы еще будем встречаться!

– Конечно! – улыбнулась Маринка, и я чуть не задохнулся от нежности. – Но как друзья. Едем, как раз экспресс подошел.

В автобусе я продолжал уговаривать Маринку не уходить от меня, хотя бы до тех пор, пока она не влюбится в кого-нибудь другого. Из многих сказанных нами слов запомнилось немногое.

Главное.

– Ты хочешь, чтобы я встречалась с тобой из жалости? Разве это не унизительно для тебя?

– Нет. Я готов на все, лишь бы ты была со мной.

– Я и буду с тобой. Но не твоей гёрлфренд, а просто подругой – надежной, преданной, вечной.

А еще запомнилась фраза: «Я, кажется, нашла способ обмануть того, кто затеял эту дьявольскую игру!»

Проводить до дома, в котором я столько раз бывал, Маринка себя не позволила. Наверное, догадывалась, как горько мне будет уходить, не побывав в ее уютной, такой милой и женственной квартире.

Прощальный поцелуй – в краешек губ.

Лучше бы его вовсе не было.

* * *

Проснувшись на другой день утром, я, как обычно, обрадовался новому дню, предстоящей встрече с Маринкой, и лишь через секунды вспомнил о нашем вчерашнем разговоре.

Солнечные зайчики, кравшиеся по линолеуму от пианино к шкафу, стали черными.

Такое же чувство я испытал, когда получил телеграмму о смерти отца. Билетов на самолет не было, поезд отправлялся утром и шел почти сутки, но я успевал. Проснувшись по будильнику, я не сразу вспомнил, что мне не на работу идти, а на похороны ехать. И с трудом удержался от слез.

Вот и теперь я вспомнил о Маринке так, словно вчера навсегда потерял родного, бесконечно любимого человека.

Эдик обманул меня, сказав, что душа останется моей собственностью. Вместе с Маринкой из моей жизни ушла и часть души. Теперь я точно знал, где она прячется в теле человека, почти физически ощущал, что за солнечным сплетением появилась пустота, заполнить которую может только Маринка – если вернется ко мне. Но она не вернется, а пустота не исчезнет, не затянется, словно рана. Нет, отныне она будет со мною, во мне – всегда.

Потом мы с Маринкой еще не раз встречались – как друзья. Иногда мне казалось, что она права: то, что было между нами, – всего лишь искушение. Но стоило мне ее увидеть или даже просто поговорить по телефону, как любовь вспыхивала с новой силой.

Я пытался забыть Маринку, неделями и даже месяцами избегал встреч. Но потом не выдерживал, звонил, чтобы просто услышать ее голос, или приезжал туда, где мог увидеть... любимую.

И каждое утро вспоминал о Маринке так, словно вчера она умерла.

Разве ты не чувствуешь, что я не хочу целовать тебя?

Маринку никогда не интересовали мои чувства, мои желания. Она всегда прислушивалась только к своим. Почему я раньше не замечал этого?

Потому что на мою долю выпала ослепительно яркая любовь.

Я похудел на десять килограммов. Не будь у меня дара бессмертия, все наверняка закончилось бы инфарктом или инсультом, как минимум язвой.

Но бессмертные не болеют.

Москвичей пугали калифорнийским гриппом. В метро многие надевали маски, ходили слухи, что заболевшие буквально сгорают за два-три дня.

Я завидовал умершим.

Заснуть я мог только после двух таблеток снотворного.

Маринка сочувствовала мне.

– Хочешь, я перестану тебе писать, звонить? – спросила как-то она. – Может быть, так тебе будет легче забыть меня? Не могу смотреть, как ты мучаешься!

– Вернись ко мне.

– Нет. Потом тебе будет еще труднее. Я ведь не смогу с тобой долго быть. Мне хочется так много всего узнать, сделать, прочувствовать. А с тобою... ничего нового уже не будет.

Да, ничего нового, кроме своей любви – последней, безрассудной, безответной и потому отчаянной, – я предложить Маринке не мог.

Разве ты не чувствуешь, что я не хочу целовать тебя?

Работать я тоже не мог. Целыми днями сидел в кресле, игнорируя телефонные звонки. Вспоминал наш первый поцелуй, парк, в котором мы гуляли, словно дети, взявшись за руки, жаркие зимние ночи, ни одна из которых не повторяла предыдущую. Дела фирмы меня совершенно не интересовали; она была на грани банкротства, пришлось передать бизнес сыну. Нужда ездить в офис отпала, и я целыми днями бродил по квартире или по улицам, бормотал стихи, даже пел. И сходил с ума при мысли о том, что моя любовь навсегда осталась в прошлом, больше никогда ничего подобного не будет.

Изредка мы виделись с Маринкой у наших общих друзей. Она, как всегда, была жизнерадостна и энергична. Улыбка не сходила с ее лица. Со мною она вела себя так, словно между нами ничего не произошло – ни до моей поездки в Крым, ни после.