332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Евгений Астахов » Ботфорты капитана Штормштиля » Текст книги (страница 9)
Ботфорты капитана Штормштиля
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 19:52

Текст книги "Ботфорты капитана Штормштиля"


Автор книги: Евгений Астахов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

Глава 20. Хозяин старой часовни

Над Нижним мысом висела пелена мелкого, как пыль, дождя. Он бесшумно ложился на траву, на листья кустарника, на скользкую гальку, на плотный, набухший от воды песок.

Невидимое в темноте море нехотя, словно борясь со сном, шлепало о берег невысокой волной.

Тошка то принимался бежать во весь дух, путаясь ногами в высокой, мокрой траве, то останавливался и, замирая, прислушивался к ночной тишине. Ему все время мерещились голоса, всплески и хруст гальки под чьими-то тяжелыми, страшными шагами. Неотступно преследовала одна и та же мысль. Даже не мысль – он просто видел, ясно видел, как на пологий берег мыса волны выталкивают безжизненное тело боцмана Ерго.

«А может, он только ранен? И сумел добраться до берега... Он же очень сильный. А я бросил его и бегу, а он там умирает и зовет меня на помощь...»

И снова волна толкала к берегу обмякшее тело, полоскала широкий суконный клеш и гладила твердое, колючее лицо боцмана...

Тошка бежал. Исцарапанные ноги горели и чесались. Струйки дождя стекали по лбу, по щекам, цеплялись за уголки рта. Тошка слизывал их языком и бежал, бежал, продираясь через кусты, шарахаясь от взлетающих из-под ног перепелов.

– Йя-ха-ха-ха! Ы-ы-ы!.. – визгливо хохотали и плакали шакалы. Тошка знал, что это шакалы. И все равно каждый раз мороз пробегал у него по коже, когда вдруг где-то совсем рядом, раздавалось пронзительное и дрожащее:

– Йя-я-я-ха-ха-ха! ..

Тошка не мог понять, сколько времени прошло с тех пор, как он выбрался на берег. Может, час, а может, и больше. Он вспомнил, как долго шла к мысу шлюпка, как занемела у него рука, которой он держался за рукоятку бебута..

«Нет, не проплыть боцману такое расстояние. Погиб боцман... Почему так долго не рассветает?.. Куда я бегу? Может, совсем в другую сторону, вовсе не к городу?..»

Мрак был тяжелый и плотный. Тошка не видел даже своих вытянутых вперед рук. Бежал вслепую, через колючие кусты, напрямик, наугад.

Неожиданно земля ушла у него из-под ног и он полетел куда-то вниз, в черную пустоту. Больно ударился плечом. Канава. Став на четвереньки, выбрался из нее, хватаясь руками за скользкую траву.

Широкая серая полоса замаячила перед глазами. Дальний ее край растворялся в темноте. Тошка понял: это шоссе. Но куда по нему идти? Вправо или влево? Он очень устал, колени мелко дрожали и подгибались. Хотелось сесть прямо на мокрую обочину и сидеть так, вытянув ноги, закрыв глаза. Сидеть, пока не взойдет солнце, пока не кончится эта постылая, туманная ночь.

Но сзади рыдающими голосами вопили шакалы. Тошка, не оглядываясь, быстро пошел по шоссе. По-прежнему наугад.

Он шел и считал шаги. На тысяча триста восьмом впереди, едва различимая за сеткой дождя, мелькнула желтая полоска света. Тошка подошел ближе. Желтая полоска оказалась узким окном, освещенным изнутри керосиновой лампой. Окно было прорезано в толстой каменной стене и забрано решеткой. Тошка стал на цыпочки и, ухватившись пальцами за холодные, ноздреватые камни стены, заглянул в бойницу. В маленькой комнате, низко склонившись над самодельным столом, сидел Оришаури и что-то внимательно разглядывал.

«Он живет за городом, по дороге к Нижнему мысу. Там часовня стоит...» – вспомнил Тошка Бобоськины слова.

Сейчас они показались ему зловещими. А вдруг Оришаури и вправду бывший немецкий шпион? Вот он сидит, согнувшись над столом, а на столе портативный приемник. Сыплется в эфир бисер морзянки. Неуловимый шпион передает закодированный текст. Сколько таких фильмов видел Тошка! И всегда шпионы очень невежливо расправлялись с теми, кто заставал их врасплох. Вороненая сталь пистолета или сверкнувший, как молния, нож, сдавленный крик – и все кончено.

«По-моему, он просто добрый...» – Так говорила Кло.

Ну и что же? Шпионы всегда скрываются под хитрой маской. Иначе какие же они шпионы...

Уставшие пальцы выпустили скользкий каменный выступ. Тошка неловко спрыгнул вниз, загремел какой-то железякой, наверное, старым тазом, валявшимся под окном.

Залаяли собаки. Оришаури поднял голову. Из глубины мрачноватой комнатушки надвинулась на окно его неуклюжая фигура. Заслонила спиной свет лампы.

Тошка не знал, что ему делать. Снова бежать в темноту по мокрой и скользкой дороге он просто не мог. Ноги совсем не держали его.

Оришаури отошел от окна. Хлопнула дощатая дверь. Снова залаяли собаки.

– Заходи! – крикнул Оришаури. – Что стоишь? Дождь!

Тошка протиснулся в полуоткрытую дверь и остановился. Ему стало страшно. Оришаури стоял в тени, лица не было видно, только чуть заметно поблескивали глаза да белела высунувшаяся в разрез ворота лохматая голова Костика.

«А что я ему скажу, если станет расспрашивать? – подумал Тошка. – Откуда я взялся здесь ночью и совсем мокрый? Что сказать ему?»

Оришаури молчал. По-прежнему закрывали лампу его широкие, вислые плечи, и не было видно лица, и непонятно было, что сейчас сделает этот человек.

– Я устал, – тихо сказал Тошка. – А мне надо домой. Дома не знают, что я здесь. А я уже не могу идти...

– Я тебя знаю. – Оришаури сделал резкое движение, приблизив свое лицо к лампе. – Открой глаза! Зачем спишь?

– Я не сплю. Я устал. Мне надо домой...

– Дождик – шыр, шыр, шыр. Люди боятся дождика. Я не боюсь. Хо-то! Ты хороший. – Оришаури подмигнул Тошке блестящим хитрым глазом. – Ты песни поешь. Ты хороший. Я дам тебе хлеб...

На оклеенной журнальными обложками стене висели старые ходики. Стрелки показывали половину пятого. Неожиданно цветастые обложки мягко скользнули в сторону, потом остановились на секунду и поплыли обратно. Керосиновая лампа с круглым жестяным колпаком метнулась вверх, и все сразу исчезло: и Оришаури, и его худые, все в репьях собаки, и грязный брезентовый плащ, висящий на гвозде, и стол с разбросанными по нему яркими детскими книжонками...

Очнулся Тошка не скоро. По-прежнему тихо шуршал мелкий дождь. Едва заметно серел рассвет тусклого непогожего дня. Все вокруг слегка покачивалось. Тошка хотел протереть пальцами тяжелые, непослушные веки, но кто-то крепко держал его за кисти рук. Наконец он сообразил, что сидит на спине у Оришаури, а тот легко, широким шагом идет по дороге, разбрызгивая мелкие лужицы громадными рваными сапогами. Рядом, поджав облезлый хвост, трусит собака. Следом за ней еще две. Тошка попытался спуститься на землю, но Оришаури яростно замотал головой.

– Нельзя! Сиди! Опять умрешь!

Когда они входили в пригород, было уже совсем светло. Оришаури опустил Тошку на землю.

– Спасибо вам большое! Теперь я успею домой...

Он стоял на покрытом лужами асфальте и смотрел на человека, который столько километров тащил его на своей спине. И так выручил. Теперь оставалось только незаметно пробраться к себе в комнату и подальше запрятать мокрую одежду. И тогда дома ничего не узнают...

Тошка не знал, чем можно отблагодарить Оришаури. Здесь, на этой мокрой от дождя пустынной дороге, у Тошки ровным счетом ничего нет. И вдруг он вспомнил о компасе. Никелированный, со светящейся в темноте стрелкой, с позолоченной красивой цепочкой. Подарок незнакомого матроса. И к тому же память о такой великолепной драке у Интерклуба. Но что поделаешь – другого-то ничего нет.

Тошка достал компас, протянул его Оришаури. Тот блеснул глазами и замотал головой. Потом резким движением выбросил вперед ладонь и рассмеялся отрывистым, хриплым смехом.

– Что? – не понял Тошка.

– Ори шаури! Хо-хо!..

Тошка тоже попытался улыбнуться. Разыскав в кармане размокшую рублевку, он отдал ее этому парню в старом брезентовом плаще. Тот взял рубль, выгреб из кармана мелочь и, отсчитав девяносто копеек, протянул их Тошке.

Глава 21. Письма, оставшиеся без ответа

Боцмана Ерго хоронил весь город. Люди шли, подставив дождю непокрытые головы. Оркестр из Морского клуба играл похоронный марш. На медных трубах дрожали дождевые капли, точно слезы.

Впереди всех широко шагал старый бородатый рыбак, дядя Неофит. Рядом шла его внучка с большой плетеной корзиной. В ней лежали сбрызнутые дождем астры. Рыбак шагал медленно и торжественно, бросая на мокрый асфальт венчики неярких осенних цветов. Прохожие останавливались, снимали кепки, милиционеры отдавали честь. В домах открывали окна, и люди смотрели вслед боцману Ерго.

– Хороший человек был...

– Кто же это его?

– Неизвестно пока. На Нижнем мысу нашли, волна к берегу прибила.

– Он один там был?

– Наверное, один...

– У кого только рука поднялась на такого человека?

– Да-а...

А оркестр все играл. И дождевые капли, срываясь с труб, падали вниз, под ноги музыкантам.

В самом конце похоронной процессии шел Тошка. Растерянный и поникший. Он до сих пор никому ничего не рассказал о той страшной ночи на Нижнем мысу. Никому, кроме Бобоськи...

Сначала хотел было рассказать папе, да вовремя раздумал. Ведь пришлось бы заодно сознаваться в том, что удирал из дома на всю ночь и к тому же спускался со второго этажа по скользкой водосточной трубе. Конечно, обо всем этом тут же узнала бы мама, а у нее и так больное сердце...

Да и потом – что мог предпринять папа, такой нерешительный и тихий? Сообщил бы в милицию. Ну, а дальше что? Ведь Тошка не знал, кто были те люди, он не видел их, только слышал приглушенные туманом голоса.

Все время мучила мысль – он не помог боцману, не попытался спасти его, а вдруг тот был только ранен. И, словно опровергая это, вновь и вновь слышал Тошка гундосый голос:

«Потопить надо лодку. Тогда его дольше не найдут...» Конечно, они убили боцмана. Они боялись его и потому убили...

Тошка понимал: нельзя молчать, нельзя скрывать даже то малое, о чем он знает.

После долгих раздумий пришло решение, показавшееся самым верным. Надо сообщить обо всем тому человеку, который скрывается под именем капитана Штормштиля. Игра кончилась, он же поймет это и напишет, что делать дальше. А скорее всего сам придет и тогда все сразу же станет на свои места.

– Нам поможет один капитан, – сказал Тошка Бобоське. – Обязательно поможет, вот увидишь! Я сегодня же сообщу ему обо всем.

– Капитан? Чего же ты раньше не сказал? Давай быстрей иди к нему! Хочешь – вместе пойдем?

– Нет! Сначала я один. А то неудобно как-то...

И в тот же вечер он написал Штормштилю письмо, совсем не похожее на предыдущие письма. В нем не было традиционных пожеланий вроде «семь футов вам под киль!», не было вопросов о том, куда держит курс «Фантазия» и как чувствует себя юнга Клотик. Игра кончилась.

Тошка с нетерпением ждал ответа. Но капитан молчал.

Тошка бросил с волнореза подряд три бутылки. Ответ не пришел ни на одну. И теперь он не знал, что ему предпринять. Совсем не знал...

Он шел вместе со всеми, глубоко задумавшись, не глядя под ноги. Рубашка его насквозь промокла. Где-то там, впереди, возле самого гроба, обтянутого красным сатином и украшенного траурными бантами из черных шелковых лент, шла Женщина с Грустными Глазами и ее дочь Кло. И еще совсем маленькая, смуглая старушка с распущенными седыми волосами. Волосы были мокры от дождя. Они прилипали к щекам, к упавшей на плечи черной шали. Но она не замечала ничего – шла словно слепая, протягивая к гробу тонкие сухие руки.

– Тц-тц-тц... – качали головами люди. – Бедная Ники! С войны дождалась сына и где потеряла!..

Процессия поравнялась с мастерской Серапиона. Все три красильщика стояли на пороге. Глухонемой равнодушно жевал что-то, Сушеный Логарифм скорбно тряс плешивой головой, а Серапион снял свою истертую фуражку из желтой кожи и глубоко вздохнул.

– Ва! Как жалко, как жалко...

Бобоська стоял в стороне, под навесом. Увидев Тошку, он пробрался через толпившихся на тротуаре прохожих.

– Ну, что ответил твой капитан? – спросил Бобоська.

– Ты понимаешь... Он не прислал мне ничего... Я...

– Не мог сам сходить к нему домой? Мама не пустила, да?

– Да нет. При чем здесь мама? Ты понимаешь...

– Ничего я не понимаю. Где твой капитан? Говори толком.

– Его нет.

– Уехал, что ли?

– Его вообще нет... Я... Я придумал его.

И Тошке ничего не оставалось, как рассказать Бобоське все о славном, благородном и отважном Штормштиле, капитане клипера «Фантазия».

– В игрушечки все играешь! – хмуро сказал Бобоська, выслушав Тошку. – Детские сказочки, веселые песенки. А здесь дело керосином пахнет.

– Ты погоди злиться. Пойдем, я тебе письма покажу. Их же кто-то писал. А почему сейчас не пишет, понять не могу.

Прочитав письма Штормштиля, Бобоська задумался. Он повертел в руках бутылку из-под ямайского рома, еще раз пощупал Тошкины ботфорты.

– Говоришь, бутылки приплывали в Старую гавань?

– Да. Точно по адресу.

– А ну, пойдем!

– Куда?

– В Старую гавань, куда же еще...

Под ржавыми эстакадами волны сонно выгибали гладкие спины. У берега, прикрученный канатами к палам, покорно стоял черный облупленный сухогруз со снятыми палубными надстройками. «Красный Батум» отчаянно дымил, флаг на его мачте был уже совершенно черным от копоти.

Тошка смотрел на море. Оно казалось неуютным и пустым. Дождь прошел, но вода была еще бурая и тусклая. На волнах качались арбузные корки, старые рыбацкие поплавки, выжатые половинки лимонов.

– А это не она? – спросил Бобоська и поднял с гальки бутылку, оплетенную потемневшей соломой.

– Она! Она, Бобоська! Из-под ямайского рома! – Тошка нетерпеливо вырвал бутылку. – Ответ пришел! Ответ! Ее выкинуло волной на берег, вот я и не заметил.

Пробку протолкнули внутрь бутылки и вытрясли из нее свернутое в трубку письмо. Тошка нетерпеливо развернул белый бумажный лист. «Тому, кто принял имя капитан Штормштиль!» – прочел он.

– Постой, постой... Это же мое письмо. Это я писал...

Побродив по берегу, они нашли еще две Тошкины бутылки. Одна из них была надколота.

– Откуда ты их бросал? – спросил Бобоська.

– Я же говорил тебе: с волнореза.

– Идем на волнорез.

– Зачем?

– Идем. Хочу проверить одну вещь.

Они пошли к воротам Старой гавани. Оглянулись. Привязанная к свае, одиноко покачивалась лодка боцмана Ерго. Она была выкрашена в веселый голубой цвет. На носу блестели написанные бронзовой краской буквы:

«КАПИТАН БОРИ...»

На волнорезе Бобоська заново запечатал бутылку. Воткнул в пробку кусок проволоки, привязав к ней белый лоскут.

– Кидай, как кидал, – сказал он. Тошка, размахнувшись, швырнул бутылку далеко в море. – А теперь будем следить, куда она поплывет...

На следующее утро бутылку принесло в Старую гавань.

– Теперь понял, в чем дело?

– Нет.

– Э, нужно было соображать! Море – это тебе не твоя Воробьиха. У него течение не сверху вниз. У него течение как хочет крутит. Вот от волнореза оно жмет сперва по прямой, а потом где-то там поворачивает – и понесло в Старую гавань. Тот, кто посылал тебе письма и получал их от тебя, хорошо знал это течение.

– А может, это сам Ерго был Штормштилем? Бобоська! Это Ерго – Штормштиль! Потому теперь никто и не отвечает мне.

Бобоська задумался. Потом покачал головой.

– Нет. У Ерго был другой почерк. Совсем неважный. И потом он не смог бы так выдумывать. Он кому-то передавал твои письма.

– А как же ответы? Ведь я получал ответы! И бутылки приходили не только сюда. Первую я выловил знаешь где? В десяти километрах от Старой гавани! У берега, где ставят веники на рачков.

Бобоська грустно улыбнулся. Похлопал Тошку по плечу.

– Эх, олан! Ту бутылку подбросил тебе сам Ерго. Конечно, Ерго. Он сидел на носу, так?

– Так.

– А ты на корме. Он незаметно вынул ее из мешка и пустил за борт. Ты и выловил.

Это было похоже на правду. Боцман, боцман! Как же теперь без тебя связаться со Штормштилем? А Штормштиль или кто бы там ни скрывался под его именем, нужен был позарез.

– Я тебе сейчас такую историю выдам, – вполголоса сказал Бобоська, когда они шли с волнореза обратно в город. – Понимаешь, я теперь часто ночую в мастерской. Надоело мне у тетки. Она все про те шесть тысяч рублей бакланит. А в мастерской никого. Заберусь на тюки и сплю. Мягко, хорошо. Куда лучше, чем у Скорпиона. Там тоже покоя не дают. Сбегай за вином, вынеси помои, принеси воды. Сдохнуть можно. То, что я в мастерской ночую, об этом, конечно, никто не знает. Скорпион бы голову оторвал. Он думает, я у тетки.

– Как же ты в мастерскую пробираешься?

– А я ход нашел. С чердака. У них красильня с железной шторой, а на чердаке пол гнилой. – Бобоська презрительно сплюнул. – Вот я и лазаю. Позавчера засыпать уже стал и вдруг слышу: гремит засов. Кто-то открывает мастерскую. Я вначале думал – воры. Но больно уж гремят. Потом слышу: Скорпион лопочет. Я тогда за тюки и затаился. Вошли четверо: Сушеный, Скорпион, глухонемой и еще один какой-то, я его раньше не видел. Вошли, дверь прикрыли и зажгли свечку, электричество не включали.

Тот, незнакомый, начал:

«Давайте с Гундосым решать дело. Потому что в первый же туман Ахмет уйдет за рубеж».

«Как это уйдет? – удивился Серапион. – У него же лицензия на лов тунца. До Нового года».

«Он сказал, уйдет. Одно дело контрабанда, другое дело стрельба. Он на такое не договаривался».

Серапион страшно разозлился. Он ходил по мастерской и ругался последними словами.

«А кто же будет доставлять товар? – шипел он. – У Ахмета фелюга, как баклан. Летит быстро, и ночью не увидишь – черная. Где еще с такой договоришься? И ребята все на подбор. Это что же, выходит, дело закрывать? да?»

«Выходит. Что поделаешь – на время придется завязать. Нам и так начинают пятки жечь».

«Ва! И все это из-за проклятого шума. Что делать! Что делать?»

«Я уйду с Ахметом, – неожиданно сказал глухонемой.– Мне здесь больше оставаться нельзя... Накроют, и тогда хана».

Тошка чуть не подпрыгнул.

– Глухонемой?!

– Он, оказывается, такой же глухонемой, как и мы с тобой. – Бобоська пнул ногой подвернувшуюся консервную банку. – Я его голос сразу узнал. Это он отнял у меня сверток с кожаным пальто. Его кличка – Гундосый. Он еще пудру «Ша нуар» мне тогда продал. За тридцатку. Выходит, пудра тоже контрабандная. А мы дарили...

– Бобоська! Бобоська! – Тошка в ужасе схватил друга за руку. – Это он убил Ерго!

– Кто он?

– Гундосый!

– Откуда ты взял?

– Он! Он! – твердил Тошка, размазывая по лицу слезы. Все разом встало перед его глазами: черная вода, подернутая рваным туманом, острый нос фелюги и старая шлюпка с гундосым человеком, сидящим на корме, над самой Тошкиной головой.

Глава 22. Встреча с капитаном «Фантазии»

Лодки были зачалены за толстый железный брус, который тянулся вдоль стенки набережной. С кормы каждой из них было заброшено по якорю. Лодки качались на пологой волне, вскидывая вверх то корму, то нос. Они вели себя неспокойно, совсем как норовистые лошади у коновязи. Бобоська плыл вдоль строя лодок, время от времени цепляясь рукой за якорные цепи.

– Это лодка старика Трофима, – выплевывая воду, кричал он Тошке. – А это Аршака с Приморской улицы...

С моря дул сырой порывистый ветер, и набережная была пустынной. Никто не обратил внимания на двух мальчишек, один из которых плыл зачем-то вдоль берега, а другой шел и нес на плече его одежду.

Бобоська нырнул под одну корму, под вторую, потом поплыл дальше. Было видно, что он устал.

– Вылезай! – крикнул Тошка. – Замерзнешь.

Но Бобоська махнул рукой и снова нырнул. Он долго не показывался. Наконец над водой мелькнула его темноволосая голова. Бобоська ухватился двумя руками за борт шлюпки и прижался к нему мокрым лбом.

– Что? – Тошка перегнулся через парапет набережной. – Что там?

– Бебут Ерго... В днище, у самой кормы... – Бобоська подтянулся на руках и влез в лодку. – Здесь ящик под банкой, вот они и не заметили его. Бандюги!..

В этот же день у Тошки с Бобоськой был решающий разговор.

– Ты понимаешь, – убеждал Тошка, – мы обязаны сообщить обо всем в милицию. Ночью может быть туман, и этот самый Ахмет уйдет на «Черной пантере», и с ним улизнет Гундосый. Ведь я и ты – единственные, кто знает о шайке контрабандистов, о тех, кто убил боцмана. Как же мы можем молчать? У нас улики в руках.

– Что ты меня уговариваешь? Что я, маленький? Я согласен, но сначала скажи, куда ты отправил Штормштилю первое свое письмо? Ведь в бутылках ты стал посылать со второго, да?

– Да.

– А первое как попало к нему?

– Сам, Бобоська, не пойму. Это какая-то тайна.

– Опять тайна? Ты куда его сунул?

– В стену. Оно провалилось в пустоту.

– В какую еще пустоту?

– Пустота в стене. Вентиляция. В подвале у нас эта стена. Идем, покажу...

Они спустились в подвал. Тошка приставил к стенке стремянку, взобрался по ней и засунул руку в щель.

– Вот сюда я бросил. Вот так. – Он вынул из кармана «Пионерскую правду», сложил ее пополам и пропихнул в щель. Газета исчезла. – Вот видишь – там пустота.

Бобоська, хмуря лоб, сосредоточенно молчал. Черные брови сошлись у переносицы. Потом он вдруг повернулся и решительно зашагал к выходу.

– Ты куда?

– Сейчас вернусь. Может, без милиции обойдемся...

Тошка стоял на стремянке, прижавшись спиной к сырой кирпичной стене. Он думал о Штормштиле. О том, каков из себя человек, писавший ему такие хорошие письма. Конечно, на нем нет ни камзола, ни треуголки, ни ботфорт с серебряными пряжками. Это все выдумки. И Клотика нет. Тошка вздохнул. И все же Штормштиль, когда он, наконец, появится, будет не таким, как, скажем, директор кинотеатра, тот самый, что живет в соседней квартире – лысый, толстый, с мягким, как у женщины, лицом и в белых парусиновых туфлях. А вдруг!.. Тошка вспомнил, как однажды этот самый директор подмигнул ему при встрече. Просто так, на лестничной площадке, взял ни с того ни с сего и подмигнул, словно заговорщик. Тогда Тошка не обратил на это внимания. А зря. Может, он и есть Штормштиль? Ведь это его банкетка и ломберный столик стоят в подвале... Нет! Нет... Что за чепуха! Штормштиль будет совсем другим. Он окажется сильным и красивым, похожим на капитана Борисова. Да, именно на него. А капитана Борисова Тошка всегда представлял себе высоким, широкоплечим с веселыми глазами и рокочущим голосом. И с прямой английской трубкой, зажатой в обветренных губах.

Что-то зашуршало за Тошкиной спиной. Он обернулся. В щель просунулся кончик газеты. Тошка потянул его. Это была та самая «Пионерская правда», которую он десять минут назад запихивал в вентиляционный продух. На газете было написано Бобоськиной рукой: «Поднимись во двор и спустись в подвал из первого подъезда. Никакой пустоты нет. Щель-то сквозная, олан!..»

Тошка выбрался из подвала. Солнечный свет ударил в глаза.

– Тошенька! Кушать! – крикнула ему из окна мама.

– Сейчас!

Он юркнул в первый подъезд, сбежал вниз по замусоренной лестнице. Толкнул тяжелую, обитую жестью дверь. Бобоська сидел на корточках в торце подвала, смежного с Тошкиным, и что-то с интересом разглядывал.

– Чей это может быть? – спросил он Тошку. – Ты не знаешь?

Тошка глянул, и... газета выпала из его рук. У самой стены, в старой, облупленной ванне, сияя всеми цветами радуги, плавал пучеглазый морской петух. Над ванной висела картонка с категорической надписью: «Не трогать! Мор. петух. Принадлежит Кло Борисовой».

– Вот кто получил твое первое письмо, – усмехнулся Бобоська. – Морпетух. Ну, ладно, пошли к ним. Они должны знать, где Штормштиль.

Дверь им открыла Кло. Она стояла в своем красном в горошину платье и смотрела на друзей без тени удивления.

– Здравствуйте! – сказала Кло и добавила строго: – А ты, Топольков, почему сегодня в школе не был?

– Не до школы мне, – буркнул Тошка. – Мама твоя дома?

– Дома. Заходите. Только ноги вытирайте. Вон какие сапожищи пыльные.

Тошка глянул вниз. Ботфорты капитана Штормштиля, испачканные кирпичом и известкой, выглядели рядом с Бобоськиными тапочками очень внушительно. Одни голенища чего стоят – словно граммофонные трубы. «Как бы мама их из окна не заметила» – подумал Тошка и тщательно обтер ботфорты о половик...

Женщина с Грустными Глазами стояла у письменного стола. Перед ней белела стопка бумаги, из бамбукового стаканчика торчали остро отточенные карандаши. Бобоська с Тошкой сели на краешек дивана и рассказали, почему им так срочно потребовался капитан Штормштиль, вернее, тот, кто подписывает этим именем свои письма. Они рассказали обо всем. И о ночной встрече в мастерской, и о поездке на Нижний мыс за перепелами, и о бебуте в днище шлюпки.

– Они товар свой с фелюги сгружали где-то за городом. У Нижнего мыса, наверное,– продолжал рассказ Бобоська.– А в мастерскую после привозили на арбе, вроде это химикаты. В чулане складывали. Скорпион, то есть Серапион, Изиашвили в общем, запаковывал товар в свертки, ну, а я уже разносил по адресам. Спекулянтам всяким, перекупщикам. Я не знал конечно, думал – это заказы на чистку там или на окраску. Но когда меня из города в другие места посыла начали, я, знаете, понял – дело дрянь. Это уже не чистка, а что-то другое. Вот только что – не мог понять. И свертки боялся спечатать. Серапион их клал в бумажные мешки и на швеиной машинке застрачивал. Как здесь распечатаешь, чтоб незаметно было? И потом еще это кожаное пальто... Он мне все из-за него милицией грозил...

– Скажи, а ты сможешь вспомнить адреса тех, кому относил свертки?

– Конечно! – Бобоська даже привстал с дивана. – Я помню все адреса и все морды серапионовских клиентов. Я их среди ночи узнаю. Так они у меня в печенках застряли.

Женщина с Грустными Глазами слушала Бобоську, и лицо ее было строгим и взволнованным. Потом она сняла телефонную трубку и позвонила кому-то. Тошка догадался: Штормштилю звонит.

Пока она набирала номер, Бобоська толкнул друга в бок и показал глазами на большую фотографию. Фотография висела над столом, на стене. Высокий широкоплечий моряк с веселыми глазами и длинной английской трубкой в углу прямого рта стоял рядом с тоненькой женщиной. На ней полосатая тельняшка, кожаные брюки и... Тошка приподнялся с дивана, чтобы получше рассмотреть фотографию. Сомнения быть не могло. На женщине были ботфорты капитана Штормштиля. Те самые что висели в гроте Больших скал, а сейчас были натянуты на Тошкины ноги. Он, конечно, узнал не только ботфорты, но и жену капитана Борисова. Правда, глаза у нее на фотографии были совсем не грустные, а наоборот, смеющиеся и счастливые.

– Алло, – сказала она в трубку. – Да, это я. Здравствуй, Сергей. Есть новости?.. Я понимаю, что не для газеты пока... Так, так... У тебя очень усталый голос... Двое суток? Я понимаю... Ты молодец, Сергей... Да? Примерно минут через сорок? Ну, что ж... У меня тут гости. Да, да, тот самый Тоша и его друг. Я их возьму с собой... Лучше всего с волнореза. Хорошо... Передавай привет твоим ребятам!

Женщина с Грустными Глазами положила трубку.

– Кло, – шепнул Тошка. – Кто этот Сергей?

– Меня вообще зовут Таня. Но я согласна на Кло. Я уже привыкла...

Они вышли на улицу все вместе.

Солнце, перевалив через зенит, неторопливо спускалось к еще далекому от него, размытому морем горизонту. Оно попрежнему светило ослепительно и щедро, но было уже не таким жарким. В эту пору люди обычно выходят из своих домов, ставят стулья прямо на тротуары, в густую тень камфорных деревьев. Тень расползается по асфальту причудливым лохматым узором и, если с моря дует ветер, то она шевелится как живая, уползая из-под ног, раскачивает тротуар, словно палубу. И тогда начинает чуть-чуть кружиться голова и кажется, что ты на корабле и что совсем рядом, прямо за высокими, зелеными бортами газонов, бушует неспокойная озорная вода. Но это – когда ветер.

Тошка шел рядом с Кло, стуча ботфортами по асфальту. Люди смотрели ему вслед и говорили:

– Хорошие сапоги. Очень интересно, где он их достал?..

Тошке хотелось остановиться и крикнуть им:

– Да если б вы знали, какая удивительная история связана с этими ботфортами!..

Но он, конечно, не останавливался и ничего не кричал. Он понимал, что эта история не для всех и ее нельзя просто так рассказывать на улице первому встречному.

– Давайте возьмем фаэтон, – предложила Кло. – Я так люблю ездить на фаэтоне. Гораздо лучше, чем на такси. Правда, мама?

– Правда. Я тоже люблю наши фаэтоны. – Она помолчала. – Когда Ерго был совсем маленьким, он мечтал стать фаэтонщиком. Да... Ну, ладно, на фаэтоне так на фаэтоне...

Извозчик попался разговорчивый. Он держал ременные вожжи в широко расставленных негнущихся руках и, не поворачивая головы, выкладывал все городские новости. При этом не забывал время от времени угрожающе кричать прохожим:

– Хабар-да-а-а!

Когда проезжали мимо красильни, извозчик ткнул кнутом, показывая на опущенную железную штору и прилепленную к ней записку:

«Закрыто на учет».

– Как это их раньше не учли да не прикрыли? Был бы жив хороший человек. Эхе-хе, дела-то... А говорят, поймали всю компанию. В море, у самой границы накрыли. Тех, кто возил. И глухонемого с ними. Только вроде никакой он не глухонемой оказался.

– Откуда вы все это знаете?

– Э-э, хозяйка! Я ведь людей вожу, не дрова. А люди между собой говорить любят. Поймали, это точно. Судить их теперь надо. Всем городом судить. По законам военного времени, хоть и войны давно уже нет...

Море за волнорезом было спокойным. Оно тихонько гладило шершавые бетонные блоки, ластилось к ним, будто никогда и не было между ними никакого шума, будто никогда не пыталось море перепрыгнуть через ненавистную ему преграду, с воем понестись к причалам, раскидать в стороны захваченные врасплох корабли. Море делало вид, что смирилось, что всегда теперь будет таким прозрачным, тихим и ласковым. Но волнорез продолжал стоять тяжело и неподвижно, подняв вверх белую мигалку. Он не верил в покорность моря

– Кто же все-таки этот Сергей? – снова шепнул Тошка, тронув Кло за кончик рукава. Ему не терпелось узнать о Штормштиле. Хоть что-нибудь, хоть самую малость.

– Не будь любопытным.

– Так я ведь, понимаешь, Таня...

– Зови уж меня Кло. – Она не шутила, лицо ее было серьезным. Тошке показалось, что у него сзади сквозь рубашку прорезываются два огромных, невидимых никому крыла. И они вот-вот поднимут его высоко в воздух, выше стрекозиных глаз мигалки, и понесут навстречу белым хлопьям облаков, навстречу южному ветру, пахнущему щемящими тайнами далеких полуденных стран. Его даже перестало интересовать, кто же такой этот самый человек, которого Женщина с Грустными Глазами называла Сергеем.

– Он начальник погранзаставы, – совсем неожиданно сказала Кло. – Сергей Петрович Дорохов. Мама училась с ним когда-то в нашей школе. Он такой веселый и шумный и любит икру из баклажанов.

Далеко, от самого горизонта, шли к берегу три черные точки. С каждой минутой они становились все крупнее и крупнее.

– Что-нибудь уже видно, мама?

– Да, видно... – Борисова оторвала от глаз большой морской бинокль, протянула его Тошке. Голубой мир, окружавший волнорез, сразу резко придвинулся. Вот белым комком упала на воду чайка, и Тошка успел разглядеть серебряную рыбешку, бьющуюся в ее остром клюве. Он повел биноклем дальше и тут увидел «Черную пантеру». Парус ее был спущен. Там, где обычно торчал смуглолицый рулевой с тонкой трубкой в зубах, теперь сидел пограничник в зеленой фуражке. Больше никого на фелюге не было видно. Она покорно и словно испуганно тащилась за патрульным катером, привязанная к нему стальной ниткой буксирного троса. Чуть поодаль шел еще один катер. Тоненькие стволы спаренных пулеметов были направлены в небо, в белые хлопья застывших облаков...


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю