332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Евгений Астахов » Ботфорты капитана Штормштиля » Текст книги (страница 1)
Ботфорты капитана Штормштиля
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 19:52

Текст книги "Ботфорты капитана Штормштиля"


Автор книги: Евгений Астахов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Глава 1. Старая гавань

Из теплой воды, подернутой нефтяными пятнами, поднимались стальные сваи. Они переплетались в замысловатый каркас, по верху которого шел настил из выбеленных солнцем досок. Ходить по настилу было опасно. Доски местами провалились, и стоило только глянуть в большие с рваными краями дыры, как сразу начинала кружиться голова. Гораздо интереснее было внизу, под настилом, где царил зеленоватый полумрак и можно было лазить, цепляясь за раскосы и поперечины каркаса, или просто сидеть на колючих ржавых балках, свесив вниз ноги. Сваи обросли водорослями, словно бурыми нечесаными бородами. В бородах прятались осторожные креветки и рыбья мелюзга. У самой поверхности серебряными огоньками поблескивала на солнце ставридка, а иногда в тень причалов забредала стая круглоголовой, толстогубой кефали.

Здесь, в Старой гавани, была своя, особая, нешумная жизнь. Пять причалов, покачиваясь на тонких кривых ногах, с опаской уходили в море. Возле них давно уже не швартовались корабли. Даже буксир «Красный Батум», который приводил в Старую гавань обреченные на слом коробки судов, закончив работу, возвращался в порт. Мертвые пароходы стояли прямо у берега, между причалами. Они были мертвые, но их все равно притягивали канатами к палам – пузатым чугунным тумбам. Точно боялись, что суда вдруг уйдут из своей последней, печальной гавани обратно в согретое солнцем море.

Каждую неделю в Старую гавань приходила бригада газорезчиков. Трещали аппараты, шипя, падали в воду капли расплавленной стали, словно слезы бывших кораблей.

Беловолосый мальчишка лет тринадцати не отрываясь смотрел, как кран поднимал в воздух то кусок стального борта, то часть шпангоута с остатками обшивки, то разрезанный пополам форштевень.

– Тошка! Ну чего ты, не слышишь, что ли?

Мальчишка обернулся.

– А, Бобоська! Я уж думал, не придешь. Лопатку принес?

– А как же? Его без лопаты не возьмешь. Пошли?

Тошка, хватаясь руками за раскосы, выбрался из-под причала. Прыгнул на заскрипевшую под ногами гальку.

– А где копать будем?

– За волнорезом, где труба выходит. Там самый червь...

Всю свою жизнь Тошка прожил в далеких от моря краях, в небольшом поселке Нефтегорске, затерявшемся в безводной заволжской степи. Впрочем, километрах в пяти текала речка Воробьиха. Заросшая талами и шиповником, она вилась по степи узенькой голубой полоской. К середине лета Воробьиха пересыхала, превращалась в цепочку луж. Между ними на пыльном сером песке блестели расклеванные воронами раковины перловиц.

Настоящая рыба в Воробьихе не водилась. Жили в ней только пескари, щиповка да еще худые юркие уклейки. И все-таки Тошка любил Воробьиху. Любил запах шиповника и таинственный полумрак, царящий в густых непролазных талах. И еще уклеек, которые изредка попадались на крючок. А главное– это была вода. Она, тихо журча, текла куда-то далеко, в неизвестные и, наверняка, удивительные края.

Вечерами, забравшись на диван, Тошка читал растрепанные книги о теплых морях, по которым плывут легкокрылые барки с черными флагами на грот-мачтах. Над соленой океанскои водои стелился пороховой дым, и узколицый пират с серебряной серьгой в ухе забрасывал абордажный крюк на снасти купеческого корабля.

– Читал бы ты лучше Тургенева, – говорил Тошке отец. – Или других классиков. Ну, что это у тебя за книжки такие? Где ты только берешь белиберду эту?

Но Тошке не хотелось читать «Бежин луг», который ему упорно подкладывал отец. «Бежин луг» проходили в школе. А в Тошкиных книгах было то, о чем не знали даже учителя. Ну, что мог сказать вечно хмурый учитель алгебры о приключениях знаменитого клипера «Золотой Рог» или о грозе Карибского моря корсаре Фаралетто, по прозвищу Пепино-Ягуар. Достать такие книги было непросто. Они месяцами не возвращались в библиотеку, и их приходилось выпрашивать у знакомых ребят или выменивать на что-нибудь.

Когда нечего было читать, Тошка пробовал сам выдумывать героев. Занятие оказалось увлекательным, но не таким уж простым. Труднее всего приходилось с именами. Годилось далеко не каждое: ведь их должны были носить необычные люди, жившие тревожной и смелой жизнью морских бродяг.

Как только появлялось подходящее имя, новый Тошкин герой сразу становился живым и понятным. Тошка видел его лицо, походку, костюм и знал наперед, чего можно ожидать от этого человека.

– Пусть себе сочиняет, – говорила Тошкиной матери старушка библиотекарша. – Не мешайте ему. Может, он будет поэтом или путешественником...

Ей очень хотелось, чтобы Тошка стал поэтом.

За поселком, в степи текла Воробьиха. Текла куда-то на юг за синий степной горизонт. По ней можно было весной, в большую воду, добраться в челноке до другой реки, а потом до третьей и в конце концов попасть в Волгу. А там только плыви! Мимо лесистых крутых берегов, минуя незнакомые, шумные города и рыбачьи села с широкими улицами, на которых сушатся сети. Все на юг, на юг, навстречу теплому дыханию больших морей.

Большие моря... Они всегда казались Тошке живыми. У них был свой нрав, свой цвет. Смотря по настроению: от веселого – голубого и до неистового – свинцово-серого. Были они громадные, яркие и пахучие, как степь, когда зацветают тюльпаны...

Через три года после окончания войны Тошка уехал из поселка. Его отца перевели на работу в небольшой южный порт. Это был уютный городок с вымытыми дождем тротуарами, с полутемными кофейнями, с крикливым Турецким базаром, где продавалось все что угодно: лески из конского волоса, тонко резанный табак, копченая барабулька и живые перепела. На рейде, за брекватером, стояли океанские суда. Разноцветные флаги, разноцветные трубы и желтые стрелы судовых кранов. По вечерам у морского Интерклуба громко смеялись парни в синих беретах с помпонами, в парусиновых каскетках, в шерстяных вязаных колпаках. Французы. негры, норвежцы. Они ходили обнявшись и покупали в магазинах цветастые цыганские шали.

День и ночь над городом плыли пароходные гудки. Торжественные, и бархатистые, и чуть хрипловатые, простуженные где-то в сырых широтах Атлантики.

– У каждого парохода свой голос, – говорил Тошке боцман Ерго – хозяин Старой гавани. – Пассажирский должен красивый голос иметь, приятный, как у артиста в театре. Военному какой голос надо? Никакого не надо. Ему сирены хватит. Ему петь некогда. Буксир, тот всегда злится. Работа тяжелая, весь в мазуте, красоты у него в жизни нет. Вот и кричит, как старуха Марго, которая моет чашки в кофейне на Трапезундской улице.

Ерго был черным, словно буксир, у которого тяжелая работа и нет в жизни красоты. Казалось, солнце прокалило его кожу до самых костей. Тошка впервые увидел боцмана, когда тот, по пояс голый, мускулистый и ловкий, ловил брошенную с «Красного Батума» чалку.

У Ерго не было ноги. Вместо нее деревянная култышка с толстой набойкой, вырезанной из автомобильной шины. По асфальту боцман ходил быстро и уверенно, лишь слегка ныряя правым плечом. А вот на гальке култышка скользила, и Ерго сердился.

Мокрый линек с тяжелым шаром на конце пологой дугой прочертил воздух. Ерго вскинул руки, чтобы поймать его, но култышка скользнула, и он промахнулся.

– Черт тебя забери! – выругался боцман.

На буксире рассмеялись. Оплетенный веревкой шар, стукнувшись о берег, покатился к воде. Тошка подбежал и наступил на него. Весельчак с буксира изо всех сил дернул линек, и Тошка покатился по гальке. Команда «Красного Батума» просто стонала от хохота.

– Эй, олан*  Олан – обращение, принятое на юго-восточном берегу Черного моря; соответствует нашему «человече», «старина» и т. п.


[Закрыть]
! – крикнул Ерго, свирепо поблескивая синеватыми белками глаз. – Я тебя на берегу встречу – ты не смеяться, ты плакать будешь. Вот такими слезами.

– И он показал два черных, увесистых кулака, На буксире стихли.

Снова просвистел в воздухе линек. На этот раз Ерго поймал его. Толстый мокрый канат выползал на горячую гальку нехотя, как сонная змея. Ухватившись за петлю, боцман потащил канат к причальной тумбе.

– Иди, втоРой конец лови, – сказал он Тошке. Сможешь?

– Смогу.

– Давай...

Они проработали все утро. у берега, крепко притянутая канатами к причальным тумбам, высилась серая махина крейсера. Палубные надстройки и мачты были уже срезаны, орудия сняты. Крейсер стоял пустой и мрачный, как брошенный дом. Черная тень падала от него на испачканную мазутом гальку.

– Я его знаю, – сказал Ерго, словно крейсер был человеком. – Старый очень. Скорость плохая. Но ничего, всю войну плавал. Сколько раз нас прикрывал. Я на военном транспорте тогда ходил, боцманом. Вот до сих пор и зовут: боцман Ерго. А тебя как зовут?

– Тошка. То есть Антон. Антон Топольков.

– Тошка лучше. Я почему тебя никогда не видел? Всех здесь знаю, а тебя не видел...

– Я недавно приехал. Три недели назад. Раньше мы в другом месте жили. Далеко отсюда. За Волгой, в Нефтегорске.

– Угу, ясно. В хорошее место переехал. Сколько тебе лет

– Тринадцать в мае исполнилось. Четырнадцатый пошел.

– А почему такой маленький, белый, худой? Надо меньше за книжкой сидеть, больше руками работать. На лодке грести, плавать, сети тащить. Рыбу ловить умеешь?

– Да вот пробую все. Только не клюет что-то.

Тошка достал из кармана купленную в магазине удочку: шелковая леска с с поплавком, грузилом и крючком. Ерго покрутил ее в пальцах, покачал головой, потом колупнул ногтем остатки засохшего на крючке дождевого червя.

Ты что, рыбу за дурака считаешь, да? Зачем морская Рыба будет земляного червя кушать? Где она его возьмет? Это интеллигентная удочка, ее для курортников в магазине держат. Ты пойми – такую леску за две мили в воде видно. А рыба, она тоже, Тошка, жить хочет, Ей другая еда нужна – мидии, креветки, морской червяк. Его кефаль любит. И леску из конского волоса плети. На Турецком базаре сколько хочешь есть. Дешево продают, дешевле этого. – Он вернул Тошке удочку. – Ладно, чего краснеешь, ты же не знал. Я тебя научу, приходи. Ты парень ничего...

Морских червей копали за волнорезом. Здесь было тихо. Из большой, покрытой слизью трубы узеньким ручейком вытекала густая темно-бурая жидкость. Вода вокруг была грязной и пенистой.

– Ну и вонь, – Тошка зажал ладонью нос.

– А ты что, червей в кондитерском магазине захотел копать? – Бобоська скинул тапочки, вошел в воду. Ноги по щиколотку уходили в вязкий ил. Он взял у Тошки лопату, копнул и осторожно вынул ее из воды. Вонючая жижа стекала с лопаты черными густыми струями.

– Быстрее ищи! – крикнул Бобоська. – Уйдет червяк! Тошка, морщась, копался кончиками пальцев в иле. Нашел четырех червей, положил их в баночку.

– Кончай рожи строить! – обозлился Бобоська. – Тоже мне рыбак. Тебе рыбу на мармелад ловить, вот тогда бы приятно пахло.

– Да ты здесь, небось, лет пять уже промышляешь, а мне впервой.

– Восемь лет, – поправил Бобоська и, порывшись в кармане, вынул смятую пачку папирос.

Глава 2. Бобоська, Скорпион и Сушеный Логарифм

Тошка познакомился с Бобоськой в Старой гавани совершенно случайно. Как-то раз его окликнул коренастый черноглазый паренек в тельняшке.

– Эй, слушай, кóрма у тебя есть?

Говорить «наживка» или «насадка» в Старой гавани считалось неприличным. Право хождения имело одно слово: «кóрма». Под ним подразумевалось все: и креветки, и морские черви, и нарезанная полосками хамса, и мясо мидий.

– Есть, – ответил Тошка и протянул пареньку горсть уснувших креветок.

Через полчаса тот попросил закурить.

– Я не курю. – Тошка, как бы сожалея, развел руками.

– Мама не позволяет?

– Да нет. Не хочется.

А мне хочется. – Бобоська сплюнул в воду. – Ерго не дасг. И просить не стоит. Не даст. – Он замолчал, подергал леску, пытаясь отогнать от крючка настырную морскую собачку – небольшую темно-серую рыбешку, прожорливую и несъедобную.

– У тебя, может, есть копеек тридцать, а?

– У меня рубль мелочью, – ответил Тошка. – Тебе нужно?

– Дай, папирос купить. Я рыбу продам, верну.

– Пустяки! – Тошка вынул из кармана гривенники и медь. Протянул Бобоське.

– Это ты выручил! По-моряцки. Подержи-ка мою леску, пока я смотаюсь за куревом...

Потом они встречались в Старой гавани почти каждый день. Здесь, под настилами причалов, было не так жарко. К тому же всегда хорошо брались ставридка и кефаль. А однажды подошла стайка длинных, похожих на змей рыб. Они плыли у самой поверхности, неторопливые, с длинными зубатыми рыльцами.

– Игла! – прошептал Бобоська. – Скусывай грузила, режь хамсу! Быстрей, уйдут ведь!

Он первым нацепил на крючок серебристую ленточку. Осторожно бросил в воду, потянул на себя. Ближайшая игла лениво повела узкой головкой. Тошка не дыша следил за этой странной на вид рыбой. Вот она шевельнула плавниками и вдруг, словно стрела, рванулась вперед. Р-р-раз! Бобоська подсек и уже через секунду, зажав иглу в руке, вынимал крючок из ее усеянной мелкими зубами пасти.

– Как у крокодила!..

– Игла подошла? – спросил Ерго с берега. – Хорошая рыба. Если шуметь не будете, много поймаете. Вы ей кóрма бросьте. Стая остановится, дальше не пойдет.

...Однажды Бобоська пришел в Старую гавань под вечер. Тошка уже кончил ловить и, смотав леску, нанизывал пойманную рыбу на проволоку.

– Чего не ловил сегодня? – спросил Тошка.

– Отловился, – нехотя ответил Бобоська. – С завтрашнего дня работать буду. В красильне, у Серапиона. Тетка уже договорилась с ним.

– А как же школа?

– Чего школа? Семилетка есть – и хватит...

Бобоська жил у тетки, в маленьком домике, неподалеку от порта. Домик был собран из старых шпал и обшит снаружи листами жести. Цепляясь за протянутые веревки, ползли по его стене узловатые лозы винограда. Шершавые листья, преодолев карниз, расползались по крыше. От этого весь дом казался зеленым.

Бобоськина тетка, толстая, сердитая женщина лет пятидесяти, торговала на Турецком базаре рыбой, креветками и цветами. А осенью еще и перепелками. По воскресеньям она не прочь была распить с товарками бутылочку виноградной водки. И тогда добрела, вздыхала и, вытирая глаза концом фартука, говорила:

– Вот когда был жив Степан, Бобоськин папаша...

Отец у Бобоськи был моряком. Он плавал на танкере. И однажды – это случилось перед самой войной – не вернулся из рейса.

– Пожар на танкере произошел, – рассказывал Бобоська. – В Средиземном море. А знаешь, что такое пожар в открытом море? Да еще на танкере. Взорвет все, и только мазутное пятно на воде останется.

– И что, взорвался танкер?

– Нет, потушили. А отец умер от ожогов. Он в самом огне был и с ним еще трое. Огонь сбили, а сами потом... В общем, от ожогов.

Бобоська долго молчал, глядел куда-то в сторону, прищурив темные глаза.

– А мать у меня фельдшерицей работала. Как война началась, пошла медсестрой. Под Керчью была с десантом. В Севастополе тоже. И в Туапсе, когда немец с гор нажимал. А потом, в конце войны, в Дунайской флотилии. Она отчаянная у нас была. Через год, как война окончилась, моряк один приезжал к тетке. Мичман. Орденов у него девять штук. Привез чемодан, вещи там разные мамины. «От сестрички, – говорит, – от нашей, от Нюры осталось. Примите, мамаша, на сохранение». В прошлом году еще раз приезжал. Мне форменку подарил и ботинки новые. «Хорошая у тебя, – говорит, – мать была, пацан. Геройской жизни человек...»

Тошка слушал Бобоську, и какие-то совсем непривычные, взрослые мысли приходили ему в голову.

Война не докатилась до маленького поселка нефтяников, в котором он жил. Только почтальоны да кинофильмы приносили в Нефтегорск вести о ней. И вдруг сейчас, через три года после последней сводки Совинформбюро, Тошка снова столкнулся с войной. Война смотрела на него суровыми Бобоськиными глазами.

Тошка вздохнул: «И почему это у него тетка такая?– подумал он. – Злая и скандальная. С Турецкого базара не вылезает...»

Турецкий базар был для Тошки запретным местом. Ходить туда ему не разрешали.

Вокруг базара, в кривых и узких переулках, теснились артельные мастерские, склады, магазинчики, закусочные и кофейни.

Здесь с утра и до позднего вечера толкался крикливый, беспокойный народ, пахло жареной рыбой, винными бочками, кожей и смолеными канатами. Гремели деревянными молотками жестянщики, сердито шипели паяльные лампы, взвизгивали ножовки, смеялись и спорили люди, и во всем этом гаме и шуме скрипучим голосом пела шарманка:

 
Моряк, когда уйдет твои кеч*  Кеч – небольшое двухмачтовое парусное судно.


[Закрыть]

В далекие края,
Ты не ищи там новых встреч,
Ты не ищи там новых встреч,
Не забывай меня...
 

На углу тесной и горбатой Трапезундской улицы, в полуподвале с железными ставнями помещалась мастерская химической чистки и крашения. Заведовал мастерской длинноносый человек с маленькими глазами. Звали его Серапион. Никто в городе по-другому и не называл его, этого узкоплечего, вертлявого красильщика с темными ладонями. И зимой и летом Серапион ходил в желтом кожаном картузе и в высоких до колен, шнурованных ботинках.

Кроме него в мастерской работало два человека: помощник заведующего, или, как называл его Серапион, технолог, да еще подсобный рабочий, глухонемой угрюмый детина. Никто его раньше в городе не видел, и откуда он взялся, знал, вероятно, только сам заведующий красильней. Работы у этой троицы было немного. Серапион целыми днями сидел напротив в кофейне, глухонемой спал, а технолог – высокий, сухой, как таранька, старик – монотонно отвечал заказчикам:

– Зайдите через неделю. Химикатов и реактивов нет. Поступят, тогда примем ваш заказ. Мы артель – нас обеспечивают в последнюю очередь...

Несмотря на неважные дела, Серапион все чаще и чаще надоедал Бобоськиной тетке:

– Зачем он бездельничает? Лишних денег у тебя много? Пятнадцать лет скоро парню! Я в его годы уже два ремесла знал. Профессор из него все равно не выйдет, семь классов есть – хватит. Я пять классов имею – и ничего, уважаемый человек, большим производством руковожу. Химическим! Я из твоего хулигана специалиста сделаю, верныи кусок хлеба обеспечу.

– Да ведь вам самим делать нечего, – нехотя отбивалась тетка. – Вон глухонемой весь день по базару бродит, а то дрыхнет на пляже. А ты – четвертого брать.

ня будет. И еще тебе триста рублей в месяц. У меня технолог, научный человек, тыщу двести получает, на всем своем. А тут на всем готовом – триста!

– Сиди и слушай! – не унимался Серапион. – Что за человек! У меня сегодня есть химикаты, краски, завтра кончились. Через неделю опять привезли. А клиент разве знает? Он не знает, не ходит. Мы без работы сидим, план не выполняем. Когда не вовремя приходит – мы ему отказ даем. А вот возьму твоего парня, организуем заказы на дом. Сами ходить будем. Приносить, уносить. Культурно! В газете о нас напишут. А сейчас кого я пошлю? Глухого-немого, да? Или технолога? Ва, дорогая, он ученый, но очень старый человек, он на третий этаж пять раз поднимется и умрет. А я отвечать буду, да? Скажешь: сам ходи? Сам я не пойду. Я заведующий. Мне парень молодой нужен. Отдавай племянника. Как сын у меня будет.

– А платить станешь?

– Кормить буду, одевать буду, делу учить. Жить у меня будет. И еще тебе триста рублей в месяц. У меня технолог, научный человек, тыщу двести получает, на всем своем. А тут на всем готовом – триста!

– Сам говоришь – хулиган он...

– Ва! Может, мне как раз хулиган нужен? Может, я сам хулиган был, сочувствие имею?

Серапион ходил к тетке чуть ли не ежедневно. Ерошил худыми пальцами длинные черные волосы, заглядывал в глаза, совал задаток. И тетка в конце концов согласилась.

С тех пор Бобоська не появлялся в Старой гавани. Тошка ловил рыбу один. И один ходил за волнорез копать морских червей. Приносил домой куканы ставридки и кефали, но это уже не радовало его, как прежде.

Однажды он все же пошел на Турецкий базар. На пороге красильни в потертой кожаной куртке с молниями и в черных брюках клеш сидел Бобоська. Куртка и клеш выглядели шикарно.

– Здорово, Бобоська!

– А, Тошка! Привет! – Бобоська обрадовался, встал, хлопнул друга по ладони. – Чего ты здесь?

– Да вот пришел тебя повидать. Боцман о тебе спрашивал.

Бобоська помрачнел. Он глянул в темный квадрат распахнутых дверей. В глубине красильни маячила тощая фигура технолога.

– Бобоська! – крикнул тот резким птичьим голосом.– Воду в третьем чане смени. Быстро!

– Ладно! Сейчас... – буркнул Бобоська и добавил под нос: – Сушеный Логарифм.

– Что, что? – заинтересовался Тошка.

– Сушеный Логарифм. Это я его так прозвал. Он все на линейке своей что-то считает. Считать на ней можно. Делить, умножать. Он, как баклан, заладит: расчет, процесс, логарифмы, это понимать надо, это голову иметь надо... Ну, я и прозвал его – Сушеный Логарифм.

– А Серапион твой знаешь кто? – сказал Тошка.

– Кто?

– Вылитый Скорпион. Черный скорпион. Ерго про него знаешь что сказал: «Он нехороший человек. Он, как «фараон». Рыба есть такая с ядовитыми колючками.

– Знаю. Скарпена...

– Почему ты не уйдешь отсюда? Ведь скоро в школу.

– Тетке выгодно – Серапион ей платит. Она все жалуется – денег нет, денег нет. Уйду – рева не оберешься.

– Бобоська! – снова крикнул технолог. – Я Серапиону пожалуюсь, что ты мне весь процесс нарушаешь.

– Процесс, процесс... Иду! Слушай, Тошка, на вот тебе. – Он вынул из кармана что-то круглое, завернутое в обрывок газеты. – Ты, помнишь, говорил насчет годовщины. Подарок тут, в общем... Отдашь вместе со своим. Пока!..– И он нырнул в красильню.

Тошка развернул сверток. В нем оказалась небольшая коробка. На глянцевитой оранжевой этикетке дугой выгибалась черная, как уголь, кошка с большими наглыми глазами.

«Ша нуар», – прочел Тошка. Он понюхал коробку. Пахло от нее сладко, а на ладони оставался розовый бархатистый налет.

«Пудра, – подумал Тошка. – Это он для Женщины с Грустными Глазами. Это он здорово... «Ша нуар»... Черная кошка... Да, это он здорово сообразил...»


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю