Текст книги "Ускользающий город. Инициализация (СИ)"

Автор книги: Евгений Булавин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

– Так и представляю, – усмехнулся, доставая из сумки тщательно сложенный костюм, – полиция выламывает дверь, а сижу на этом стульчике, разодетый, в кровище, и с порога кричу, что ни в чём не виноват…

Костюм сидел как влитой, блистая дорогой отделкой. Алан достал из сафьянового чехла столь полюбившиеся запонки с купидончиками и степенно вплёл их в рукава. Теперь он готов. Осталось только понять, как дозвониться до полиции. Стационарного телефона в номере не было, а собственный вытворял нечто непонятное. Надо будет поменять симку.

– Эй! – крикнул Алан, подойдя к входной двери. – Есть тут кто?!

Послышались чьи-то шаги, и он что есть мочи забарабанил ногами по двери. Шаги замерли, и устремились к номеру Алана.

– Что там у вас? – Голос на сей раз был мужской.

– Помогите! – почему-то радостно воззвал Алан. – Я… слил ключ в унитаз, а изнутри дверь не открывается.

– Слил ключ в унитаз? – после небольшой паузы повторил мужчина. Ситуация его явно развлекала. – Вот что говорится, потерпевшего не жалко!

– Стомефи?.. – не веря своим ушам, проговорил Алан.

– О. Вы меня знаете, – несколько растерялся мужчина, но вмиг вернул голосу прежнюю весёлую жёсткость: – И кто это из моих знакомых умудряется сливать ключи… Я за администратором.

Алан прослушал его шаги до самого лифта. Лишь когда скрипучая машина укатила вниз, он отошёл от двери но, поразмыслив о близости трупа, вернулся к двери и упёрся в неё плечом.

Стомефи с администратором приехали быстро, о чём-то переговариваясь между собой по-немецки. Алан был готов поклясться, что раза три услышал «Mein Kampf».

Замок щёлкнул, и Алан поспешил отлепиться от двери.

– Прошу прощения за инцидент, – пробормотал администратор с порога. – Мы не рассчитали, что ключи так легко пролезают в слив унитаза. Надеюсь, наше дальнейшее сотрудничество не омрачится подобными недоразумениями. Если хотите занести произошедшее в книгу жалоб и предложений…

– Ты что, издеваешься? – вырвалось у странника.

– Прошу прощения! – почти возмутился администратор. – Чтобы мы…

– Оставь, – посоветовал Алану Стомефи, – а то простоим до вечера. Что у тебя стряслось, Похититель?

Ну да. Похититель. Старая шутка, которая стоила Алану этой безумной поездки.

– Убийство, – выдавил Алан.

– Да ладно, – отозвался Стомефи, будто услышал по телевизору, что в Англии родилась розовая овечка. – Кого?

– Тебе не понравится, – пообещал Алан, давая бизнесмену пройти. И Стомефи прошёл, разглаживая складки на сшитом явно на заказ синеватом костюме. Стильных перчаток с рук он так и не снял. «Как предусмотрительно», почему-то подумалось Алану.

– Вот, значит, как, – заключил бизнесмен, увидев труп. Алан глазом не успел моргнуть, как Стомефи схватил его за горло и впечатал спиной в стену. – Ты?!

– А… агх…

Стомефи ослабил хватку.

– Нет, – выдохнул Алан.

– В глаза смотреть!

– Нет! – взревел Алан, тщетно пытаясь вырваться.

Стомефи долго свербел его взглядом, прежде чем наконец-то отпустить. Лицо бизнесмена, всё какое-то угловатое, заострённое, разом сползло и постарело.

– Я тебе верю.

Странник сделал глубокий, до рези, вдох и сплюнул.

– Верит он, бл…

– Попрошу… – обронил администратор, прикидывая в блокнотике нанесённый ущерб.

– Зови Азилева, – велел, не глядя на него, Стомефи. Администратор спрятал блокнот в карман и поспешил удалиться.

Бизнесмен нащупал рукою стул, развернул его спинкой вперёд и сел, сцепив руки на вершине спинки. Алан неловко опустился на кровать. Их со Стомефи разделяли пять метров, труп на полу и тягостное молчание. Бизнесмен приглаживал аккуратную бородку, улыбаясь каким-то мыслям. В улыбке этой таилась тень кинжала, и Алану стало не по себе.

Неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы в номер не заскользнул гаденький тип с белёсыми волосами и кожей обгорелого альбиноса. Алан сразу отметил его костюм а-ля колхозный директор и нижнюю губу, которая слишком привыкла морщиться.

– Он? – с порога вопросил тип, кивнув на странника.

– Нет, – покачал головой Стомефи.

– Ну вот. А думал, успею домой к пельмешкам.

– Азилев у нас полицейский, – с холодцой пояснил Алану Стомефи.

Тип порылся в перекинутой через плечо борсетке и извлёк оттуда чёрную гелевую ручку.

– Мать её, бумага! – И, глянув на странника, добавил: – Говорите. С чего начался ваш попахивающий день?

Алан собрался с мыслями и поведал свою историю, утаив, правда, кем именно был его извозчик. Азилев делал пометки прямо на руке.

– Значит, будем искать этого шансонье, – плохо скрывая зевоту, подытожил он. – Описать можете? Что запомнили?

– Не знаю… У него была такая же куртка. Как у… ну, этого.

– Трупа, – что-то записывая себе на руке, подсказал Азилев. – Это всё?

– Всё.

– Какого хера ты сдвинул этот стул?! – наорал вдруг Азилев на Стомефи. – С хера ли ты на нём сидишь?!

– Уж извини, принцесса, – прошипел тот, вставая. – Чтоб к завтрашнему ужину отыскал виновника.

– С такими условиями – хер. А точнее, прошу прощения.

Алан поморщился от этих навязших слов и поспешил вслед за Стомефи к выходу. Бизнесмен прошёл весь бордовый коридорчик не проронив ни звука и как будто не дыша. Заговорил он, только когда они встали у лифта:

– Так бездарно просрать брата, уж простите мой francais… Как насчёт пары часов в покер?

– Знаете, нет.

Стомефи пусть натянуто, но улыбнулся:

– Люблю, когда учатся на своих ошибках.

Алан буквально мозжечком почувствовал, что веселье только начинается. И действительно – Стомефи нажал на кнопку девятого этажа. После знакомства с этим гадом странник до дрожи в стиснутых зубах возненавидел все возможные девятки этого мира. Лифт тем временем пыхтел как тягловой ослик из зубцов и шестерёнок.

– Забавно, что эта камора – самое звукоизолированное место в гостинице, – сообщил Стомефи, как бы между прочим щёлкая по красной кнопке. Лифт застопорился, высвечивая на подрагивающем табло цифру семь.

– Чаю не предложите? – поинтересовался Алан.

– Потом, – серьёзно ответил Стомефи, – не предложу. А сейчас самое время обсудить причину твоего приезда.

– Всё уже сказано по скайпу.

– О, mein lieber! – улыбнулся бизнесмен, отстегнув петличку на левой перчатке. – Твой

долг даже поводом трудно назвать. Причина кроется в роли, которую ты возложил на себя – волей, неволей, по легкомысленности, либо по воле дремлющего в подкорке осознания.

– Похититель сердец, – процедил Алан, и отзвук собственного голоса унёс его в прохладное небо прошлогоднего Нью-Йорка. С плеч железобетонного атланта казалось, что это небо поместится в кулаке, стоит только протянуть руку. И он протянул – совсем забыв, что газ имеет неприятное свойство просачиваться меж пальцев.

– Похититель сердец… – вкрадчивым эхом отозвался бизнесмен, и на дне его въедливо-чёрных глаз промелькнул призрак зелёного стола. – В тот вечер ты произносил это с куда большим… азартом.

– Не будем об азарте.

– Не будем, – согласился Стомефи. – Итак. Я открою свои угодья, дабы посмотреть, на что ты способен. У тебя весь этот вечер и ночь, дабы похитить сердце любой, кого ты встретишь на девятом этаже.

Алан машинально глянул на свои часы и понял, что забыл их перевести.

– Который час?

– Ровно восемь вечера.

«Долго же я там проносился… или пролежал… или… Что?! Я ведь приехал утром!»

– Проблемы? – прочитал Стомефи замешательство на его лице. Алан перевёл тему:

– Это то, ради чего я пёрся из Штатов?

– Нет. Я же сказал – хочу посмотреть, на что ты способен. Сказка будет впереди.

– Кругом одни сказочники, – пробурчал Алан, нервно переводя часы на восемь. Куда подевался целый день?!

– Ещё одно, – сказал бизнесмен, доставая из внутреннего кармана пиджака запасные перчатки. – В них ты не будешь смотреться как браток из девяностых.

Странник глянул на свои перебинтованные руки и был вынужден согласиться. Перчатки подошли идеально, хотя без повязок оказались бы безнадёжно велики. Алан покосился на руки Стомефи, но в полутьме этого убогого лифта, да из-за перчаток, оценить их размер оказалось затруднительно.

– И никаких благодарностей? – приподнял бизнесмен серповидную бровь.

– Ты о чем?

– А зря, – промолвил тот, вновь нажимая на красную кнопку. Лифт очнутся и с натужным лязгом пополз вверх.

В лучших традициях агорафобии весь девятый этаж занимала одна-единственная зала. Мрачным багрянцем пели её заскорузлые стены, а с бездн потолка мироточил тусклый черноватый свет. В тенетах бесчисленных ниш угадывались бюсты, по памяти передранные у эпохи Ренессанса. Живых людей тоже было предостаточно. Но, несмотря на неоспоримую свою многочисленность, по пространству они были рассеяны редко – словно тени дерева, погрязшего в осенний декаданс. Ослепительные мужчины, чьи рубашки только, наверное, не фосфоресцировали, женщины в насыщенно красном, непредсказуемо синем и обманчиво пурпурном – все они таились в тенях, щекотали нервы перешёптываниями и безо всякой системы переходили из одного кружка в другой.

Алан ощутил себя в центре подпольной ткацкой фабрики, где по непонятной причине любят портить нитки соседа собственными. Он повернулся к Стомефи, чтобы сообщить ему об этом, но бизнесмена простыл и след. Алан сжал, затем разжал ставшие вдвойне неловкими из-за перчаток и бинтов пальцы.

Похититель пробудился.

Он прошествовал среди этих людей, слушая, смотря и притягивая взгляды. Обнаружил, что далеко не все несли бремена изящных тел на своих двоих – многие оккупировали кресла и диваны. Большинство потенциальных жертв Похитителя грудилось возле двух диванов, центрами которых были два одинаково неприятных человечка.

Первого он узнал сразу. Лидера известной поп-готик группы BrokenHeavenz Люцифера крутили, как сенсацию, даже по телевизору. Кажется, и здесь он не отходил от сценического образа – болезненно прекрасный, с подчёркнутой бледностью кожи и одетый в вычурный чёрно-золотой мундир. Люцифер страдал. О, как он страдал! Душа поэта рвала себя изнутри, назойливо сообщая об этом скорбным лицом, тщательно отработанной жестикуляцией и громогласном нежелании выслушивать слова сочувствия. И сердца девиц трепетали от лицезрения их слёзного кумира. Жалость и восторг, чёрным жемчугом нанизанные на гремучее желание… Завтрашнее утро певчик встретит сытым, если не сказать – пресыщенным.

Второго Похититель хоть и не знал лично, но навидался подобных ему как грязи. Пресный, ничем не примечательный типчик, который, однако, излучал сокрушительную ауру успеха. И неважно, что облачён он был в заурядную внешность да потёртый пиджак, шепелявил и вообще неуловимо напоминал гада земного. Аура успеха биполярно рассекала все человечество на тех, кого она отвращала до заворота кишок, и других, кого затягивала подобно трясине. Женская любовь необычайно падка на трясины, и особенно таящиеся под ними пусто́ты. Nihil потрясающе легко заполнить угодными смыслами, дабы в запоздалом потом осознать – гомункулы твоего воображения испарились вслед безнадёжному эху на краю оврага…

Краем уха Похититель услышал имя – Мстислав. Да. Вполне подходит. Оставить такого в одиночестве было бы великим удовольствием… Но сегодня нет времени на соперничество.

Похититель кондором кружил по зале, пока не отыскал один примечательный экземпляр. Чем-то она приковывала к себе внимание – не то с алчным отблеском рыжеватых волос; не то простым, но эффектным платьем, которое не очень-то стремилось обтягивать всё подряд, и оттого иррациональным образом будоражило воображение – впрочем, одно плечо, цвета слоновой кости, оно всё же открывало; не то фактом, что остальная тусовка старательно её избегала.

Дама сидела на краю удобного диванчика, устремив тёмный взгляд куда-то в пол и задумчиво поглаживая свою простую, по-домашнему интимную причёску. Похититель узрел старинную гравюру, где Гвиневера дожидается своего Артура с римского похода. Он подошёл к ней на расстояние вытянутой руки и сказал:

– Позволите составить вам компанию?

Дама устремила на Похитителя ферритовые глаза и пожала плечами.

– Почему нет?

И он сел подле, ненавязчиво нарушив третий рубеж личного пространства.

Некоторое время эти двое безмолвно изучали друг друга. Он сконцентрировался на её лице, полускрытом местными почти материальными тенями. Строгие, чётко очерченные скулы, слегка вздёрнутый подбородок, на который так удобно водружать подушечку большого пальца, длинный, идеальной формы нос, ни грамма макияжа – и алые губы, слишком сочные и чувственные для этой почти средневековой победы духа над плотью.

– Приятно видеть новое лицо. Зовите меня Лиля. Лиля Кинова, если угодно. Ударение на «и».

– Вряд ли ваша фамилия произошла от слова «кино», – мудро заметил Похититель. – Скорее от английского «kin».

– Всё может быть… Не задумывалась, если честно. А как мне звать вас?

– Алан.

– Чем вы занимаетесь, Алан?

– Я, Лиля, – поэт жизни.

В её взгляде промелькнуло недоверие.

– Пишете стихи о жизни?

– Нет, я живу в то, о чём поэты только пишут.

– Тогда вы скорее лирический герой жизни, Алан. Стихи какого поэта вы предпочитаете проживать?

– Зависит, Лиля, от настроения и жизненной ситуации. В последнее время всё чаще выходит поздний Есенин.

– Как печально! – с удивительной искренностью произнесла она.

– У печали есть свои преимущества, Лиля.

– Смотря какой печали, Алан…

Похититель дал несколько секунд, дабы она пережила то, что стояло за этими словами, и спросил:

– А чем занимаетесь вы?

Лиля отвела глаза и чуть улыбнулась.

– Ничем таким, что сравнится по интересности с вашим.

– Каждый человек – это как минимум одна нерассказанная история.

– Чья-то цитата?

– Не знаю, – пожал плечами Похититель. Лиля улыбнулась и тут же вздохнула.

– Я много кем успела поработать. Всю жизнь мечтала воспитателем в детском саду – долго училась, грызла этот странноватый гранит межчеловеческих отношений, и наконец-то устроилась. Но проработала недолго – была неприятная история с одним из родителей. Потом развод. Через знакомых и одного очень хорошего друга поступила помощником акушера, но тогда вспыхнула эпидемия какой-то детской болезни, и чтобы выгородить себя от санитарных служб, меня выставили козлихой отпущения. Вы уж простите мой великорусский… Даже в квартиру подсунули колбы с вирусом, как в шпионском триллере. Сейчас работаю в абортарии. Вас это не беспокоит?

– Ничуть. Кушать нужно всем. К тому же представители необычных профессий не могут быть не интересны.

– Вам действительно интересно услышать про то, что я делаю на работе? – с неприязненным удивлением произнесла Лиля.

– Мне действительно интересны вы, – возразил Похититель. – Я так полагаю, интересуетесь поэзией?

– Да! – оживилась Лиля, и разговор мигом перетёк в нужное русло.

Говорила она о разном – о русских поэтах и английских, о мудрецах древней Персии, первым среди которых она ставила Омара Хайяма, о творцах нашего железобетонного времени, больше о Лермонтове, нежели Пушкине, но в то же время предпочитая Байрону Китса…

В бурных, увлечённых монологах женщин Похититель чувствовал себя как рыба в хоть и не совсем родной, но интуитивно знакомой воде. Неважно, что наполняло потоки – ил, вода или пустословный мусор – всё это не проглотит ни одна рыба, важно было ощущать движение и органично подстраиваться под него.

Так, он кивал согласно бешено сменяемому ритму повествования, вычленял ключевые слова и вставлял в паузы отвлечённые замечания. По русским поэтам давно минувших лет он задавал наводящие вопросы, которые смутно припоминал из школьной программы, а когда речь заходила об иностранцах или современниках, ловко и иносказательно восхищался её познаниями. Охотно она велась и на просьбы продекламировать пару образчиков – хотя поначалу стеснялась.

С лёгким, весёлым удивлением Похититель обнаружил, что Лиля тяготеет к лирике не просто любовной, а той, где вихрится страсть, кипит жажда и клокочут тёмные водопады. Ни одно стихотворение, как какое-то у Набокова, не зачитывали ему с таким хриплым придыханием да стремлением поймать ветер, притянуть его к груди и задушить в скрюченных от сладострастия руках. Он и не знал, что у Набокова есть стихи, а тут такие, от которых, по её словам, выросли все лолиты великого иммигранта.

Похититель вглядывался в фасеточные капли, что разлетались от реки лилиного почти монолога, и видел в них отзвуки потаённых переживаний, столь обрывочные и размытые, что их приходилось додумывать. Он нырял в сумрачные омуты её жизни, а точней, её собственного осмысления собственной жизни. Его опутывали водоросли страхов, и Похититель, ускользая от них и беспрестанно поглядывая наверх, чтобы не потерять ориентира, увидел грязный, измученный лучик, к которому Лиля тянулась почти с тех самых пор, как обрела сознание.

Но вот вода мало-помалу очищалась, подпуская заезжую рыбёшку к поцарапанной скорлупе из почерневшего хрусталя. Внутри него билось стойкое и нежное сердце. Он протянул руку, и скорлупа поддалась, мягко обволакивая пальцы податливой плазмой. Сердце вздрогнуло в его ладони но, не выдержав шелковистого напора, растаяло. Оно было на вкус как дикий мёд с привкусом подпорченного яблока.

Похититель открыл глаза и увидел даму из средневековой гравюры, которая воплотилась прямо у него в объятьях. Её взгляд обещал ночь из огня, изысканных сладостей и алмазов.

– Что бы это ни было, это требует обсуждения в твоём номере, – выдохнул он и заткнул её, уже молчавшую, проникновенным поцелуем…

Никто бы на его месте не добился этого поцелуя. Бесчисленные тысячи более умных и красивых пользовались методами Похитителя по наитию или даже знанию, но не приближались к женским сердцам ни на шаг. Не нужны здесь ни ум, ни внешность. Нужно что-то ещё. И Похититель воплощается именно в этом что-то ещё.

Чёрный камень, чёрные сердца. Экспонат

Утро Алан встретил в её объятьях – да таких, что выбираться пришлось силой. Он сел на пухлом белом матрасе, свесил ноги на пол, потянулся и, зевнув с непосредственностью кошки, разлепил глаза. Стомефи смотрел прямо на него и не моргал.

– Чтоб тебя! – вскрикнул Алан, чуть не подпрыгнув на месте.

– И тебя с добрым утром, – дружелюбно ответил бизнесмен. Он сидел на стуле, заложив ногу на ногу и катая во рту леденец.

Странник запоздало прикрылся краем одеяла и бросил:

– Какого хрена ты здесь делаешь?

– Я? – удивился Стомефи. – В отличие от тебя, я понял, что Лиля мертва.

– Чего?!

Алан прошёлся рукой по Лиле, но она не отреагировала. Он грубо затряс её, но тщетно. Он с силой ударил её по плечу, но… нет.

– Мог бы пульс проверить, или зеркальцем к носу, чтоб как в фильмах.

– Заткнись! Что происходит?!

– Для начала сядь, – посоветовал бизнесмен. Алан сел, не заметив в истерике, что подскочил на ноги. – В последнее время наша Лиля была не в ладах с кардиологией. Встреча с таким подающим надежды Аспектом просто не могла не сказаться на её самочувствии.

Алан не сводил глаз с дамы сегодняшней ночи. Она казалась такой живой, такой цветущей. Негромко позови её, и…

– Ты меня слушаешь?

– Д-да…

Бизнесмен покачал головой.

– Будем считать, что ты прошёл мою маленькую проверку. Не переживай, потеря Иткиной никак на тебе не скажется.

– Какой Иткиной?

Стомефи нахмурился, но тут же сообразил, что к чему:

– Она не назвалась тебе девичьей фамилией… Интересно. Тогда, полагаю, опасаться кое-кого тебе придётся. Бывшего мужа.

– Вот даже как, – проговорил Алан.

– Неделю назад его выпустили из «Белого дельфина», где он мотал пожизненное. По амнистии. Всегда поражала изощрённость России в празднованиях собственных юбилеев… Будь начеку. Ему доводилось убивать людей намного более родных, нежели очередной случайный любовник жёнушки.

– Случайный… – расстроенным попугаем повторил Алан.

Стомефи встал и бесцеремонно потянул его за собой.

– А ну, поднимайся! Ты в шаге от того, чтобы избавиться от меня, Чернокаменска и своего долга. Умойся, оденься. Жду в коридоре. А вы, – обернулся он на звук открывающейся двери, – приберитесь здесь, пожалуйста.

В номер зашли два человека с каменными лицами, носилками и мешком для трупов. Алан чуть ли не бегом поспешил в ванну. При всём своём здоровом любопытстве кое-какие вещи он предпочитал не видеть.

На раковине розовели признаки женского присутствия – какие-то кремы, скрабы, масла. Один тюбик Лиля забыла закрыть, явно рассчитывая, что скоро им воспользуется. Алан расшвырял всю косметику на пол и упёрся взглядом в замызганное зеркало.

Надо же.

На лице уже проступила неряшливая растительность. Сколько он провёл в этой кошмарной гостинице? Алан напряг память, но все его воспоминания сливались в экспрессионистское марево, а художника, готового хоть часами разъяснять заложенные смыслы, поблизости не было… Стомефи?

Алана сполоснул руки, как следует помыл лицо и, разлепив глаза, увидел в зеркале до боли знакомую фигуру в кожанке, что стояла за спиной, терпеливо дожидаясь, когда он уже освободит раковину.

– Твою… fuck!

Алан резко обернулся, до зуда во лбу готовый словить пулю, биту, или цепями… Но никого за спиной, разумеется, не было. И куда прикажете выплёвывать застрявшее в глотке сердце?

Странник, тяжело дыша, выбрался в комнату и обнаружил, что её уже подчистили. О существовании Лили Киновы (ударение на и!) напоминали только разбросанные по ванне тюбики. Пожалуй, иногда лучше уходить из жизни именно так – оставив недоумевающим потомкам пару выдавленных тюбиков.

Мысль эта громоздилась в голове Алана, пока он собирал свою разбросанную по номеру одежду и облачался в неё прямо на ходу. В коридор он вышел, так и не найдя – разумеется! – одного носка.

Стомефи стоял чуть поодаль от двери в номер Лили и разговаривал по мобильнику:

– Почему я в этом уверен? Тебе действительно нужен ответ? Ну, ладно. Потому что мне невозможно соврать, глядя в глаза. Ага. Да. Слушай. Да, теперь меня слушай. Произошла рабочая ситуация. До чёртиков странная, но рабочая. Я ведь не сообщаю тебе о каждой подписанной бумажке? Так что хватит распускать нюни и продолжай, в сраку тебя, работать! Всё, жду хороших новостей.

Стомефи спрятал мобильник во внутренний карман пиджака и улыбнулся Алану.

– Азилев подозревает тебя.

– Неужели в России разучились проводить вскрытие?

– Без носков и прямо в ботинки, – покачал головой Стомефи, оглядывая странника. – Вот он, экстрим белых воротничков.

Бизнесмен подошёл, поправил на Алане галстук, расправил рукава на пиджаке, окинул критическим взором, и, наконец, пригладил ему волосы слегка влажными от крема ладонями.

– Теперь похоже на правду. Нет, не разучились. Проблема в том, что вскрывать нечего. Тело Аримовича пропало из морга, и никаких следов проникновения доблестные правоохранители не обнаружили. Мистика родного колхоза.

До Алана не сразу дошёл смысл его речи. Первую половину он откровенно прохлопал, приходя в себя от неожиданной заботы бизнесмена. Стомефи продолжал, как ни в чем не бывало:

– Тебе брать это в голову противопоказано. Ты у нас профи иного толка. Пойдём в лифт.

Стомефи застопорил камеру, едва только двери сомкнулись.

– Обойдусь без лишней загадочности, – сказал он, доставая из кармана футляр с очками. – Мне нужно, чтобы ты похитил для меня сердце этого города.

– О, я тебя прекрасно понимаю, – закивал Алан. – Ты внедришь меня в свет, потащишь на радио, телевидение, я заведу пару бложиков и аккаунт на ВидеоТрубе. Начну заниматься благотворительностью, поучаствую в безумных ток-шоу, где выставлю себя с лучшей стороны. Затем протолкну в городской думе пару популярных законов… Я завоюю сердца этого города, стану его золотым мальчиком, и в один прекрасный день преподнесу на блюдечке всё, чего добился благодаря тебе. Либо ты жестоко избавляешься от меня, про это орут из каждого утюга, и ты крадёшь сердце этого города, пока оно погружено в печаль.

Руки Стомефи задержали очки на полпути к лицу.

– Я не ошибся в тебе, Похититель. Это самый верный способ похитить сердце любого города.

«Вот так пошутил», вздрогнул Алан.

– Но я знаю способ попроще. Поприземлённей. Бывал когда-нибудь в Твердовском Музее?

– Не доводилось.

– Это чернокаменский Эрмитаж. Внутри хранится Чёрный Камень, вокруг которого, по легенде, и выросла одноименная деревушка.

– Как всё просто. Ограбить государственный музей.

– Это возьмут на себя специально обученные люди. Тебе лишь надо побывать наводчиком.

– Как всё сложно. Неужели твои специально обученные люди – дальтоники? Или им сложно спросить у сотрудников, где хранится этот кусок истории? Зачем тебе я?

– Ты чувствуешь сердца, – пояснил Стомефи как нечто само собой разумеющееся. – Ты знаешь, как к ним подступаться, чтобы не испортить при транспортировке. На месте ты поймёшь то, о чем я никогда не додумаюсь. Ты – Похититель сердец. Понимаешь?

– Ни хрена. Мне что, нужно прийти в музей, посмотреть на каменюку, рассказать о своих впечатлениях, и дело закрыто?

– А говоришь, «не понимаю». – Стомефи благосклонно улыбнулся. – Минут через пять за тобой заедут. Советую ждать на улице. Только не спускайся с лестницы, пока у подножья не остановится машина. Горгульи в последнее время совсем отбились от рук. А, пока не забыл, вот номер моего телефона.

Он снял блокировку с лифта и всю пару минут вниз протирал очки. Камера душераздирающе встала на первом этаже. Элегантно, с полупоклоном Стомефи показал Алану на разъехавшийся проём.

– Надеюсь, к вечеру пожмём друг другу руки.

– На прощание? – уточнил Алан.

– Надеюсь.

Ждать под весенним ветром, что пробирал до лёгкой судороги, оказалось недолго. У подножия лестницы, как и обещано, остановилась «девятка». Белая, ослепительная, особенно на фоне царящей вокруг хмари, она явно олицетворяла некий давным-давно позабытый идеал российского автопрома. От Алана, впрочем, не ускользнули грязные разводы, почему-то плохо заметные на сияющем кузове.

– На заднее сидение, – буркнул водитель. Странно, что его отлично было слышно сквозь дверь, плотно закупоренное окно и шелестящий гул города. Алан забрался назад, захлопнул за собой дверцу и увидел, что он здесь не единственный пассажир.

– Хочешь спасти свою душу? – с ходу поинтересовался его сосед, сияя потрёпанным костюмом в тон автомобиля.

– Вы ещё буклет предложите, – вздохнул Алан.

Машина тронулась. Что-то подсказывало, что он сел не туда, и в то же время – не случайно.

– Буклетов пока нет, – с заминкой ответил почти белоснежный собеседник, и вмиг оживился: – Зато есть флаер на посещение молодёжной дискотеки. Интересно?

– Нет. Слишком подозрительно называть дискотеку «молодёжной».

Алан попробовал ручку двери на ощупь.

– Заблокировано, – сообщил сосед, откинувшись к дерматиновой спинке.

– Жаль. Всегда хотелось хоть раз выпрыгнуть из набирающей скорость машины.

– Как в боевиках?

Алан покачал головой:

– Как в «молодёжных» комедиях.

На мраморное лицо соседа легла несуществующая тень.

– Вот смотрю на тебя и думаю – умный человек, умеешь, когда надо, сказать «нет». Как же ты влез в этот бедлам?

– Ну, не настолько у вас здесь плохо… – картинно оглядевшись, изрёк Алан. – Просто я, как и многие, способен ошибаться. Залезать в незнакомые машины, толком не удостоверившись, за кем прикатили…

– Взбрехнуть там, где не следует, – подхватил собеседник. – Излишне увлечься картами на хмельную голову. Все ошибаются, Алан. Но не все – так сокрушительно.

– Да я погляжу, вы не обычные сектанты, – подавляя крадущийся по животу ужас, проговорил странник.

– Мне нравится, что ты, в отличие от римлян, быстро понял, что мы не «обычные» сектанты, – склонил голову собеседник.

– Так кто же вы?

– Я – Азария, а серьёзный за рулём – Йишмаэль.

– Интересные у вас ролевые игры.

– Ты ещё не запостил это куда-нибудь? Поспеши, а то шутка успеет протухнуть. Мы с моим другом и соратником представляем… идейную оппозицию твоему нанимателю.

– Идейную? – переспросил Алан. – А мне кажется, вы являетесь представителями конкурирующих контор.

– Ну, не совсем. Господин Стомефи во многом определил стратегию «конторы», и служит наглядным примером для «клиентуры». В то же время без нашей его «клиентура» вряд ли бы смогла когда-то существовать.

– Симбиоз?

– Не совсем, – неопределённо взмахнул рукой Азария, и это, как ни странно, прорисовало в голове Алана картину их со Стомефи взаимоотношений. – Я повторю вопрос. Хочешь спасти свою душу?

– А она уже того?

– Ты балансируешь над бездной, Алан. Даже слепец на канате знает, что у него есть два спасительных пути – назад и вперёд, но ты, мужик, даже каната на осознал.

– И вы поможете мне найти его?

– У нас нет на это права, – пожал плечами Азария. – По крайней мере, относительно твоей персоны. Зато мы можем сделать так, чтобы бездна сама не набросилась на тебя.

– Как же?

– Мы знаем о, так сказать, планах Стомефи. Принеси искомое нам, и спасёшься.

– Грабь и обманывай во спасение своей души? Вы, случаем, не scientologist?

Азария выглянул в окно.

– Приехали. Выполнишь условия недосделки со Стомефи – не оберёшься последствий. Последуешь за нами – будешь вспоминать Чернокаменск как не особо примечательное приключение. Думай, решай.

– Пробуй, – подхватил Алан. – Я попал рекламу детского конструктора?

И вышел, нарочито громко хлопнув дверью. «Девятка» изрыгнула драконью дозу выхлопа и скрылась за поворотом, поблёскивая влажными от капель боками.

Влажным было и золото полуголых деревьев. Обрывки этого золота захлёбывались в слякоти асфальтных артерий, грязные, истлевающие, прошлогодние, потерявшие всякую ценность. Не любят русские очищать свои дороги от слякоти и особенно – от стремительно теряющей в цене осенней валюты. Явно это соответствует чему-то очень важному и незыблемому в их бездонно-болотистых душах.

Мимо Алана пронеслась «Lada» старенькой модели, которая точно камуфляжем была покрыта липкими листьями. Из груди у него вырвался непроизвольный смешок.

Исторический центр Чернокаменска представлял собою безумно логичный mix эпох. Глянешь налево – узришь сталинское ви́дение ренессанса. Направо – имперский шик особняков, точно скальпелем срезанных с Запада и трансплантированных в местные условия.

Твердовский музей маячил прямо через дорогу. Более всего он походил на термос екатерининской эпохи. Шестиэтажный, идеальной цилиндрической формы, он был испещрён глубокими, от кровли до земли, нишами, внутри которых ютились щербатые колонны. Справа от величественного входа, охраняемого статуями Ареса и Фемиды, низилась свежепокрашенная будка. Напоминало это чудо советской архитектуры не то охранные конурки в метро, не то кассы в старомодных кинотеатрах.

– Билетьки? – спросила кассирша не поднимая на Алана огромных очков. Слишком была занята изучением свежего «Галаполитена».

– Один, пожалуйста, – сказал Алан, доставая бумажник.

– С экскурсией?

– Нет.