Развод. Исцеление (СИ)

Текст добавлен: 7 сентября 2026, 18:30

Текст книги "Развод. Исцеление (СИ)"

Автор книги: Ева Шах

Жанр:

Современные любовные романы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 18

На следующий день рухнула Рыбина.

В буквальном смысле слова – явилась в салон с красными глазами, трясущимися руками и набросилась на Оксану в кабинете так, что администраторша выскочила в коридор белая как простыня.

Я сидела дома, когда Оксана позвонила по видеосвязи.

– Ты должна это видеть.

На экране Людмила Рыбина металась по комнате. Идеально уложенные волосы сегодня торчали в разные стороны, тушь растеклась, на губах ни капли цвета. Она уже не походила на хозяйку красивой жизни. Скорее – на женщину, у которой выдернули пол.

– Где она? – спрашивала она почти истерически. – Эта девка была у тебя? У Юлианы? Вы все знали?

Оксана, сидя в кресле, глядела на неё с ледяным спокойствием.

– Сядь и не ори.

– Он мне врал! – выкрикнула Рыбина. – Мне! Говорил, что я единственная взрослая женщина в его жизни, что с той дурой всё давно заканчивается, а сам…

– А сам мужик с конвейером, – холодно закончила Оксана. – Поздравляю с открытием.

Я молчала. Смотрела и чувствовала, как внутри нет ни жалости, ни злорадства. Только страшное, чистое удовлетворение от точности мира: ложь пожирала своих детей по очереди.

– Юлиана! – Рыбина вдруг уставилась в экран. – Ты ведь знала? Фото были у тебя?

– Да.

– Почему ты не сказала мне?

Я чуть склонила голову.

– Ты серьёзно спрашиваешь это после того, как месяцами молчала, зная про него и Мирову?

Она дёрнулась, словно я ударила.

– Это другое.

– Нет. То же самое. Только теперь больно тебе.

Рыбина рухнула в кресло и закрыла лицо руками.

– Он клялся, что со мной всё по-настоящему.

– Он многим клянётся красиво, – сказала я. – В этом его главный талант.

Оксана выключила видео и перезвонила голосом спустя десять минут.

– Ну, всё. Её прорвало. Орёт, что продаст свою долю и уедет, что он испортил ей жизнь, что из-за него теперь и бизнес треснет, и репутация.

– А ты?

– А я сказала: добро пожаловать в клуб женщин, которые зачем-то поверили Георгию Дымову.

Я закрыла глаза. Имя его прозвучало как диагноз.

– Знаешь, что самое мерзкое? – спросила Оксана.

– Что?

– Что даже теперь они обе считают, что были у него не такими, как ты. Что с ними любовь, а с тобой давно только быт. А потом оказывается: они обе тоже были всего лишь этапом.

Я медленно кивнула.

– Потому что он не любит женщин. Он любит своё отражение в их глазах.

– Вот. Это и надо вбить ему обратно в горло.

К вечеру мне стало плохо. Не морально – физически. Голова раскалывалась, в животе тянуло, тело ломило, будто меня били изнутри. Глазков велел приехать.

В клинике он встретил меня уже хмурый.

– Давление прыгнуло?

– Кажется, да.

– Стресса меньше стало? – спросил сухо, и в этой сухости я вдруг услышала злость. Не на меня. За меня.

– Вы правда хотите ответ? – спросила я с кривой усмешкой.

Он усадил меня на кушетку.

– Нет. Но хочу, чтобы вы перестали жить так, будто должны выдержать всё подряд только потому, что умеете.

– Я не умею. Я просто пока не развалилась.

Он посмотрел на меня долго. Так, что у меня внутри вдруг всё стало слишком чувствительным.

– Это не одно и то же.

Осмотр показал, что с ребёнком всё нормально. Со мной – не очень.

– Вам нужен покой, – сказал он уже в кабинете. – Настоящий. Не такой, где вы лежите и параллельно ведёте войну по телефону.

– А если война не ждёт?

– Пусть подождёт.

– Удобно сказать.

Он резко встал, отошёл к окну и только там произнёс:

– Юлиана, вы не первая женщина, которую я вижу на грани выкидыша из-за чужой подлости. Но одна из немногих, кто при этом умудряется ещё и собирать себя в кулак так, будто это подвиг. Это не подвиг. Это опасность.

Я смотрела на его спину.

– А что мне делать? Лечь и дать им всем пройти по мне катком?

Он обернулся.

– Нет. Доверить часть тяжести другим.

Эти слова попали туда, где у меня до сих пор была слепая привычка тащить всё самой.

– Я не умею, – призналась тихо.

Он подошёл ближе.

– Учитесь.

И в этот момент в кабинет вошла медсестра с документами, нарушив то странное, хрупкое напряжение, которое повисло между нами.

Я сразу опустила глаза.

Он взял бумаги.

– Я выпишу вам больничный.

– Мне не нужен.

– Нужен. И это не обсуждается.

Я вдруг улыбнулась.

– Вы всегда такой командный?

– Только когда пациентка упрямая.

– А если я не послушаюсь?

Он посмотрел прямо в глаза.

– Тогда я начну злиться.

И почему-то именно это заставило меня впервые за много недель почувствовать себя не брошенной женщиной, а живой.

Глава 19

Георгий сорвался через три дня.

До этого он молчал. Слишком долго для такого человека. Я знала: тишина у него никогда не означала капитуляцию. Только подготовку.

Вечером Варя была у меня. Мы сидели на кухне, ели суп – точнее, она ела, а я делала вид, что ем. Оксана ушла в салон закрывать какие-то бумаги после скандала с Рыбиной.

Когда в дверь позвонили, я сразу почувствовала: это он.

Не интуицией даже. Телом. Тем, как внутри всё съёжилось и одновременно приготовилось.

– Не открывай, – сказала Варя шёпотом.

Я встала.

– Это может быть Оксана.

Но уже знала, что нет.

В глазок – Георгий. Один. Без пальто, только в тёмной куртке, лицо жёсткое, бледное.

Я не открыла. Спросила через дверь:

– Что тебе нужно?

– Поговорить.

– Уходи.

– Юлиана, открой.

– Нет.

Он ударил ладонью по двери.

– Хватит устраивать цирк!

Варя встала у меня за спиной. Я чувствовала её страх буквально кожей.

– Ты пугаешь ребёнка, – сказала я громче.

– Я пришёл к своей семье!

Я засмеялась. Нервно. Горько.

– Поздно вспоминать это слово.

Он снова ударил.

– Открой, или я вызову полицию и скажу, что ты удерживаешь дочь и срываешь ей психику!

Варя шумно втянула воздух.

– Он не может…

Я повернулась к ней:

– Иди в комнату. Закройся.

– Нет!

– Варя.

Она увидела моё лицо и ушла. Но не в комнату. Осталась за поворотом коридора, я знала.

Я достала телефон и включила запись.

– Повтори, пожалуйста.

За дверью повисла тишина.

Потом Георгий заговорил уже тише:

– Юля, давай без этого. Я просто хочу увидеть дочь.

– Ты видел её на встрече с психологом. И по телефону. Сейчас поздно, и ты ведёшь себя как человек, которому нельзя сюда заходить.

– Это мой дом тоже.

– Уже нет.

Он резко усмехнулся.

– Ты в этом так уверена?

– Да.

И тогда он сказал:

– Если бы не твой ребёнок, я бы уже давно забрал у тебя всё.

У меня потемнело в глазах.

Я открыла дверь.

Резко. На цепочке.

Он стоял в полуметре, и от него пахло холодом, дорогим парфюмом и яростью.

– Что ты сказал? – спросила я тихо.

Он понял, что переборщил. Но было поздно.

– Отойди, – сказал уже другим тоном. – Я хочу к дочери.

– Повтори.

– Не начинай.

– Повтори.

Он смотрел на меня и, наверное, видел что-то такое, чего раньше во мне не было. Потому что впервые за всё время отступил взглядом.

– Ты всё записываешь? – спросил хрипло.

– Да.

В коридоре за моей спиной появилась Варя.

– Пап, уходи.

Он дёрнулся.

– Варя…

– Уходи! – выкрикнула она, и голос у неё сорвался. – Я тебя боюсь сейчас!

Это ударило по нему страшнее, чем любой суд.

Я видела.

Он замер. Настояще. Губы дрогнули, лицо стало пустым на секунду.

Потом он медленно выдохнул.

– Хорошо.

Развернулся и ушёл.

Не хлопнув дверью. Не ударив ещё раз. Просто ушёл.

Я закрыла замок и только тогда поняла, что меня трясёт так, что зубы стучат.

Варя вцепилась в меня.

– Мам…

– Всё. Всё хорошо.

– Он правда так сказал?

Я прижала её к себе.

– Да.

Она уткнулась мне в плечо и прошептала:

– Я его ненавижу.

И вот это было страшно.

Потому что я не хотела, чтобы мой ребёнок рос на ненависти к отцу. Даже такому.

Но у правды были свои последствия.

Через час у нас дома был Красов. Я переслала ему запись.

Он прослушал, лицо стало жёстким.

– Отлично.

– Что здесь отличного? – спросила я с горечью.

– То, что теперь у нас есть подтверждение давления и угроз. Он сам себя закопал.

Я села, прижимая ладони к вискам.

– Я не хочу уже ничего, кроме тишины.

Красов посмотрел на меня неожиданно мягко.

– Сначала выиграйте себе право на эту тишину.

Позже ночью написал Глазков:

«Как вы? Не забудьте про препараты».

Я смотрела на эти слова и чуть не расплакалась от простоты заботы.

Ответила:

«Сегодня был тяжёлый вечер. Но я держусь».

Он ответил:

«Если совсем тяжело – не держитесь одна».

Эта фраза осталась со мной до утра.

Глава 20

Утро началось с крови.

Немного. Несколько капель. Но мир в тот момент рухнул снова.

Я стояла в ванной, глядя вниз, и не могла вдохнуть. Всё тело заледенело. Голова опустела. Осталась одна мысль – нет. Только не сейчас. Только не после всего.

– Оксана! – крикнула я так, что сорвала голос.

Она прибежала мгновенно. Увидела моё лицо. Потом взгляд. Потом всё поняла.

– Господи. Поехали.

До клиники я не помнила дорогу. Только ладонь на животе. Только пульс в висках. Только холод, который шёл изнутри.

Глазков принял меня без очереди.

Я лежала на кушетке и смотрела в потолок, пока он молча водил датчиком. Его лицо было сосредоточенным, непроницаемым. Это сводило с ума сильнее любой паники.

– Скажите, – прошептала я. – Пожалуйста.

Он повернул экран.

– Сердцебиение есть.

Из меня вышел воздух, будто меня отпустили с виселицы.

Я закрыла глаза и заплакала. Сразу. Без красивых пауз.

– Угроза сохраняется, – сказал он уже мягче. – Но пока всё держится. Вам нужен покой. Абсолютный. Я сейчас оформлю госпитализацию на несколько дней.

– Нет, – выдохнула я. – Варя…

– С Варей будет Оксана. А с вами сейчас будем мы.

Он говорил спокойно, но в его тоне было что-то, чему невозможно было возразить.

Я лежала потом в палате и смотрела в окно. Белые стены. Светлая занавеска. Капельница. Тишина. И ощущение, что моё тело устало быть полем боя.

Глазков зашёл вечером. Уже без карты в руках. Просто проверить.

– Как вы? – спросил он тихо.

– Испуганно.

– Это честно.

Я смотрела на его руки. Спокойные, сильные, чистые. На лицо с усталостью у глаз. На человека, который за последние недели видел меня в самом страшном, слабом, не собранном виде – и ни разу не сделал это источником власти надо мной.

– Я думала, потеряла его, – сказала я.

Он сел на стул у кровати.

– Нет. Но вы очень близко подошли.

– Из-за нервов?

– В том числе.

Я горько усмехнулась.

– Значит, Георгий почти добился своего.

Глазков поднял на меня глаза.

– Нет. Не давайте ему такое значение. Это не его победа и не его право. Это ваш организм кричит, что ему больно. Слишком больно.

Я отвернулась к окну.

– Я устала быть сильной.

– Тогда не будьте.

– А если я развалюсь?

Он помолчал. Потом сказал:

– Значит, вас соберут.

У меня защипало в носу.

– Почему вы со мной так?

– Как?

– Будто я чего-то стою.

Он посмотрел на меня так спокойно, что от этого стало почти невыносимо.

– Потому что вы и стоите.

Я закрыла глаза.

В тот вечер он ушёл не сразу. Мы говорили о чём-то простом. О еде, которую я не могла видеть. О том, как Москва в апреле всегда похожа на человека с температурой – то жар, то озноб. О том, что у него тоже есть сестра, старшая, властная, и они не разговаривают уже три года.

– Почему? – спросила я.

Он усмехнулся без радости.

– Она решила, что знает, как мне лучше жить. Я тогда был женат, поздно приходил, жил работой. Ей казалось, жена меня не любит, а я слепой. В итоге жена ушла. Сестра оказалась права. А я так и не научился прощать ей форму этой правоты.

– Значит, вы тоже были женаты.

– Был.

– Любили?

Он помолчал.

– Да.

– А она?

– Думаю, сначала тоже.

Мне вдруг стало странно тепло и больно одновременно. Словно рядом сидел не просто врач, а мужчина с собственными обломками внутри.

– И вы больше не хотите? – спросила я.

– Чего?

– Любить.

Он посмотрел мне в лицо.

– Я не хочу врать себе.

Мы молчали.

Потом он встал.

– Отдыхайте. И, Юлиана…

– Да?

– Не отвечайте сегодня никому, кто делает вам хуже.

Я улыбнулась уголком рта.

– Хорошее назначение.

– Одно из лучших.

Когда он ушёл, я осталась лежать в полутьме, гладя ладонью живот.

И впервые за очень долгое время подумала не о мести.

О будущем.

О том, что, может быть, после боли существует не только пустота.

Глава 21

Из больницы меня не выпускали три дня.

За это время Георгий позвонил двадцать семь раз.

Я не ответила ни разу.

Писал тоже. Сначала зло:

«Ты специально отключилась?»

Потом раздражённо:

«Где Варя?»

Потом уже иначе:

«Юлиана, ответь. Мне сказали, ты в клинике. Что случилось?»

Это сообщение я перечитала трижды.

Не потому, что во мне шевельнулась надежда на заботу. Нет. Просто удивительно было видеть, как он мечется от злости к тревоге, когда теряет доступ.

Я всё равно не ответила.

Ответил Красов. Ему.

Очень коротко.

«Клиентка в стационаре. Давление с вашей стороны будет расценено дополнительно».

После этого звонки прекратились на двенадцать часов.

А потом пришла свекровь.

Людмила Дымова стояла у моей палаты с букетом белых тюльпанов и лицом женщины, которой стыдно за сына больше, чем за себя когда-либо.

– Можно? – спросила она.

Я кивнула.

Она вошла, поставила цветы на тумбочку и долго молчала.

– Ты похудела.

– Спасибо, очень вовремя.

Она слабо улыбнулась.

– Не язви, у меня и так сердце садится.

Я смотрела на неё внимательно. Эта женщина никогда не была мне близкой. Мы слишком по-разному понимали семью. Для неё брак был системой выдержки. Для меня когда-то – любовью. Потом тоже системой. И вот мы обе проиграли одному и тому же мужчине, только каждая по-своему.

– Он знает? – спросила она.

– Что я на сохранении? Да.

– И?

– И ничего.

Она села на стул.

– Он приезжал ко мне вчера ночью.

Я напряглась.

– Зачем?

– Пил чай и говорил, что ты его уничтожаешь.

Я даже усмехнулась.

– Бедный мальчик.

Она вдруг устало закрыла глаза.

– Юлиана, ты не представляешь, как мне мерзко слышать, что мой сын разговаривает о собственной жене как о враге, который отнимает у него имущество. Не семью. Не ребёнка. Имущество.

Я молчала.

Она посмотрела на мой живот.

– Ты хочешь оставить ребёнка?

Вопрос был прямой. Без приправ. И именно за это я внезапно испытала к ней что-то похожее на уважение.

– Да, – ответила я.

– Даже так?

Я медленно кивнула.

– Даже так.

– Любишь уже?

Я положила ладонь на живот.

– Боюсь сильнее, чем люблю. Но, наверное, уже да.

Она долго смотрела на мои пальцы.

– Хорошо.

– Вы не будете уговаривать меня подумать?

– Нет. Это единственное чистое, что осталось во всей этой истории.

У меня неожиданно сжалось горло.

– Зачем вы пришли? – спросила я тихо.

Она посмотрела прямо.

– Предупредить.

– О чём?

– Георгий собирается давить через совет директоров. Он боится, что если ты вытащишь наружу историю с Рыбиной и Мировой, то посыплются контракты. Значит, он попытается выставить тебя эмоционально нестабильной. Уже собирает справки, что ты якобы на лечении из-за нервного срыва и не вполне адекватно оцениваешь реальность.

Во мне всё заледенело.

– Он хочет объявить меня ненормальной?

– Не официально. Намекнуть. Подсунуть фон.

Я закрыла глаза.

– Господи.

– Я поэтому и пришла. Чтобы ты знала: он в отчаянии. А значит, будет всё грязнее.

Я открыла глаза снова.

– А вы? Почему не на его стороне?

Она улыбнулась страшно, горько.

– Потому что я слишком хорошо знаю, что бывает, когда женщина молчит рядом с мужчиной, который всегда считает себя правым.

Эта фраза ударила неожиданно глубоко.

– Вы про его отца? – спросила я осторожно.

Она не ответила сразу. Потом кивнула.

– И про себя.

Когда она ушла, я долго смотрела на тюльпаны. Белые. Чистые. Как насмешка над всей той грязью, в которой мы вязли.

И в этот же вечер мне написал Глазков:

«Ваша свекровь вызывает у меня уважение. Редкий экземпляр».

Я уставилась на экран.

«Вы видели её?»

«Да. Она выходила от вас с лицом человека, который хочет убить сына, но воспитан слишком хорошо».

Я рассмеялась в голос. Тихо. Но по-настоящему.

И это был мой первый настоящий смех за долгое время.

Глава 22

Выписали меня в субботу.

Дом встретил меня запахом запечённой рыбы, чистыми простынями и Варей, которая кинулась обнимать меня так осторожно, будто я была стеклянная. Я прижала её к себе и поняла: вот оно. Не победа в суде, не разбитые любовницы, не замороженные счета. Вот. Моя девочка дома. Мой ребёнок внутри жив. Я всё ещё стою.

Но долго спокойно постоять мне не дали.

Уже вечером Красов приехал с новостями.

– Есть два варианта, – сказал он, сев в гостиной. – Первый: продолжаем давить тихо, берём своё через суд и сделки. Второй: роняем его жёстко.

– Что значит жёстко? – спросила я.

Он достал телефон и открыл письмо.

– Анонимная рассылка по части его партнёров. Не всё. Только куски, которые заставят их усомниться в его устойчивости и прозрачности финансов.

Оксана присвистнула.

– Красиво.

Я смотрела в экран.

– Это законно?

– На грани. Я не люблю такие методы. Но он уже вышел в грязь первым.

Я молчала.

– Решать вам, – сказал Красов.

– Если я соглашусь, это будет месть?

Он посмотрел на меня честно.

– Да.

– А если нет?

– Тогда только стратегия.

Я закрыла глаза.

Внутри шла борьба. Не между добром и злом. Всё было сложнее и грязнее. Между женщиной, которая хотела справедливости, и женщиной, которую уже жрала жажда увидеть, как у него отнимают воздух кусок за куском.

– Я не хочу стать им, – сказала я.

Красов кивнул.

– Тогда не надо.

Оксана резко повернулась ко мне:

– Юля, ты серьёзно? Он пытается объявить тебя сумасшедшей, давит на Варю, загоняет тебя на сохранение, а ты ещё думаешь, не слишком ли жестоко ударить в ответ?

Я посмотрела на неё.

– Да. Думаю.

– Почему?

Я положила ладонь на живот.

– Потому что этот ребёнок и так зачался в грязи. Я не хочу, чтобы он рос из женщины, которая стала наслаждаться разрушением.

Повисла тишина.

Красов медленно убрал телефон.

– Хорошо. Тогда работаем только в рамках закона. Но жёстко и без сантиментов.

Оксана недовольно выдохнула.

– Ты святая.

– Нет, – сказала я тихо. – Я просто не хочу потом бояться собственного отражения.

После ухода Красова мне вдруг захотелось выйти.

Не в магазин. Не по делам. Просто в воздух.

Оксана была против. Варя тоже. Но я пообещала ненадолго и позвонила в клинику – Глазков сказал, что короткая прогулка возможна, если без подвигов.

Мы встретились с ним случайно. Или не случайно. Я сама не знала.

Он выходил из аптеки у набережной с пакетом в руке, увидел меня и нахмурился.

– Вы что тут делаете?

– Гуляю. Это вроде разрешили.

– Одной?

– У меня за спиной невидимый конвой из сестры и дочери.

Он оглянулся через моё плечо, будто проверяя, не стоят ли они за углом.

– Не вижу.

– Потому что я сбежала на пятнадцать минут.

Он покачал головой, но улыбнулся.

– Вы неисправимы.

Мы пошли вдоль воды. Медленно. Апрель был холодный, серый, но в воздухе уже было что-то весеннее – та самая неуверенная обещанность, от которой сердце болело ещё сильнее.

– Как вы? – спросил он.

– Как человек, который учится жить без опоры на того, кто и был катком.

– Хорошее описание.

– А вы?

Он пожал плечом.

– Работаю. Сплю мало. Ем неправильно. Иногда думаю, что мне сорок два, а ощущение, будто семьдесят.

– Вам сорок два?

– Это звучит как приговор?

– Нет. Как удивление.

– Думали, меньше?

– Думала, боль у вас моложе.

Он посмотрел на меня боковым взглядом.

– А у вас она старше.

Я усмехнулась.

– Похоже.

Мы молчали.

Потом я вдруг сказала:

– Мне сегодня предложили разрушить его почти до основания. Я отказалась.

– И правильно.

– Вы даже не спросите, почему?

Он остановился.

– Потому что, если вы сейчас пойдёте в месть до конца, потом она не отпустит. А у вас внутри ребёнок, которому нужна не разрушенная мать, а живая.

Я смотрела на него, и у меня в груди стало почти больно от точности.

– Почему вы всё время говорите именно то, что я боюсь услышать?

– Потому что вы всё время думаете правильно, но надеетесь, что кто-то разрешит вам быть хуже.

Я отвернулась к воде.

– Иногда очень хочется.

– Знаю.

– Откуда?

Он помолчал.

– Потому что после ухода жены я тоже хотел уничтожить всё, во что она ушла. Не её. Тот мир, который предпочли мне. А потом понял, что это будет просто длинный способ не жить дальше.

Я посмотрела на его руки. Большие, спокойные. И вдруг очень отчётливо представила, каково было бы держаться за них без стыда.

От этой мысли меня качнуло.

Он заметил.

– Устали?

– Немного.

– Значит, по домам.

Он вызвал мне такси сам.

Когда машина приехала, он открыл дверь и вдруг задержал взгляд на моём лице.

– Юлиана.

– Да?

– Не думайте, что мягкость – это слабость.

Я села в машину и всю дорогу до дома повторяла эту фразу про себя.

Будто она могла стать новым позвоночником.

Глава 23

Георгий пришёл с букетом.

С жёлтыми тюльпанами.

И именно это добило меня сильнее, чем если бы он пришёл с адвокатом, угрозами или чужой беременностью на поводке.

Жёлтые тюльпаны были моими. Моими много лет. Он знал это так же хорошо, как мой размер кольца, мою аллергию на лилии и то, что я терпеть не могла просыпаться от резкого света. И всё же пришёл не с памятью обо мне, а с попыткой использовать её как инструмент.

Оксана открыла дверь первой и чуть не захлопнула ему в лицо.

– Убирайся.

Он стоял на пороге бледный, осунувшийся, без привычной холёной уверенности. Но всё ещё опасный. Как раненый зверь, который хуже здорового.

– Я к Юлиане, – сказал он.

– А я к Марсу, – отрезала Оксана.

Я вышла в коридор.

– Что тебе нужно?

Он протянул букет.

– Поговорить.

Я смотрела на цветы. На его пальцы. На серую складку между бровей. На лицо человека, который не привык, чтобы дверь открывали не ему, а на него.

– Унеси, – сказала я.

Он дёрнулся.

– Юля…

– Не называй меня так.

– Хорошо. Юлиана. Я пришёл без скандала.

– Поздравляю.

– Можно войти?

– Нет.

Он коротко усмехнулся.

– Даже не так?

– Именно так.

Пауза натянулась, как струна.

Потом он сказал:

– Я согласен на твои условия.

Оксана вскинула брови.

Я – нет.

Просто смотрела.

– Квартира, счета, машина, счёт на ребёнка, отдельные условия по Варе. Всё. Без дальнейшего выноса личного в партнёрскую среду. Без фото. Без Рыбиной.

Вот оно.

Я медленно вдохнула.

– Поздно пришёл торговаться цветами, Георгий.

– Я не торгуюсь.

– Торгуешься. Просто на этот раз понял, что цена выше.

Он опустил букет.

– Я устал.

– Представь себе, я тоже.

– Юлиана…

– Нет. Теперь послушай. – Я подошла ближе, так, чтобы он видел моё лицо совсем рядом. – Ты пришёл не извиняться. Не каяться. Ты пришёл договариваться о тишине, потому что тебя прижали. Потому что у тебя посыпались женщины, партнёры, репутация и уверенность. Ты не меня жалеешь. Ты себя спасать пришёл.

Он смотрел в упор.

– Возможно.

Честность. Какая роскошь. И как поздно.

– Тогда вот тебе мой ответ. Да. Я подпишу, если всё будет оформлено так, как сказал Красов. Но не потому, что ты снизошёл, а потому что мне больше не нужен этот брак даже на бумаге. И ещё… – я кивнула на букет. – Никогда больше не приноси мне то, что знал обо мне лучше всего. У тебя больше нет права трогать мою память.

Он побледнел сильнее.

– Ты думаешь, я вообще ничего к тебе не чувствовал?

Я прищурилась.

– Это был бы очень неудачный момент для твоей исповеди.

– Я правда…

– Нет. – Я подняла ладонь. – Не надо. Всё, что ты скажешь сейчас, будет звучать либо как ложь, либо как опоздавшая правда. И ни то ни другое мне не нужно.

Из комнаты вышла Варя. Она остановилась, увидев его, и лицо у неё стало закрытым.

– Привет.

Он обернулся.

– Варя…

Она посмотрела на букет в его руке.

– Это маме?

– Да.

– Поздно.

И ушла обратно.

Удар был точным.

Он стоял ещё секунду, потом опустил глаза.

– Я подпишу всё завтра.