Текст книги "Развод. Исцеление (СИ)"
Автор книги: Ева Шах
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)
Развод. Исцеление
Глава 1
Я проснулась оттого, что в груди стояла тяжесть. Не боль – нет. Боль была бы честнее. Это было что-то другое: вязкое, душное, как если бы ночь не закончилась, а просто пересела ко мне на грудь и решила дождаться утра вместе со мной. Я открыла глаза, полежала несколько секунд, глядя в потолок, и сразу поняла – сегодня что-то случится.
Иногда женщина знала это раньше всех. Раньше звонка. Раньше чужого взгляда. Раньше признания, которое разорвёт ей рот изнутри, даже если она будет молчать.
Рядом со мной лежал Георгий Дымов. Мой муж. Мой законный, красивый, умный, уверенный в себе Георгий, за которого я когда-то вышла так, будто мне выдали не мужчину, а судьбу. Он спал на спине, слегка приоткрыв губы, и даже во сне выглядел человеком, которому принадлежало всё вокруг: воздух, квадратные метры, дорогие часы на тумбочке, моё время, мои силы, мои лучшие годы.
Я повернула голову и стала смотреть на него так, как смотрела в последние месяцы слишком часто – как на чужого. Без нежности. Без привычного умиления. С мучительным, липким вниманием человека, который уже заметил трещину, но ещё не решился провести по ней пальцем до конца.
На его шее остался тонкий красноватый след. Почти исчезнувший, смазанный, будто его пытались стереть. Не царапина. Не укус. Не случайность. Женский след. Я не знала, как именно, но я чувствовала это животом, горлом, кожей.
Сердце ударило один раз – тяжело, глухо.
Я не спросила вчера. Не спросила позавчера. И неделю назад не спросила, когда он приехал домой в чужом настроении, пахнущий не собой. Не той древесной прохладой, которую я выбирала ему на день рождения, а чем-то сладким, опасным, новым. Я тогда просто отвернулась к стене и сказала себе, что мне показалось. Что уставший мужчина мог пахнуть чем угодно – машиной, офисом, лифтом, дорогим отелем, другой жизнью. Только не другой женщиной.
Женщины врали себе виртуозно. Нам за это не давали премий, но именно на этом держались семьи.
Георгий открыл глаза, моргнул, увидел, что я не сплю, и коротко кивнул:
– Ты чего так смотришь, Юлиана?
Голос у него был хриплый после сна, низкий. Раньше от этого голоса у меня слабели колени. Теперь во мне только напряглось всё, что ещё не умерло.
– Никак, – ответила я.
Он потянулся, сел, взял телефон. Сразу телефон. Не меня, не моё плечо, не моё лицо. Телефон. Экран осветил его скулы, спокойный лоб, сжатые губы. Большой палец быстро заскользил вверх-вниз. Я видела это движение каждый день и вдруг с ужасом подумала: сколько раз он вот так читал не деловую переписку, а чьи-то ночные сообщения, пока я лежала рядом и считала нас семьёй?
– У меня сегодня ранняя встреча, – сказал он, уже вставая. – Завтракать не буду.
– С кем встреча?
Вопрос сорвался раньше, чем я успела его проглотить.
Он обернулся. На долю секунды. И этой доли секунды мне хватило, чтобы увидеть раздражение. Не удивление. Не растерянность. Не честное «с чего ты взяла?». Раздражение мужчины, которому неудобно, что жена вдруг начала задавать лишние вопросы.
– По работе, – ответил он ровно. – С Дмитрием Красовым. Я тебе говорил.
Он не говорил. Или говорил – между двумя моими стирками, тремя его звонками и одним вечером, когда я уснула на диване, пока ждала его с ужином. Но я знала точно: он не хотел, чтобы я продолжала.
– Во сколько? – спросила я.
Он застегнул часы на запястье и посмотрел на меня уже иначе. Холоднее.
– Юлиана, что за допрос с утра?
– Я просто спросила.
– Вот и я просто ответил.
Он ушёл в ванную, а я осталась сидеть на кровати, глядя на смятую простыню там, где только что лежало его тело. Наша спальня была большой, светлой, слишком красивой для того, что в ней осталось. Я сама выбирала шторы, сама искала эти светильники, сама уговаривала его не делать всё в сером, потому что серый – это цвет усталости. Он смеялся, говорил, что я всё драматизирую. Сейчас в этой комнате было столько серого, что, казалось, им пропитался даже воздух.
Я встала, накинула халат и пошла на кухню.
Кофемашина замурлыкала, будто ничего не произошло. На подоконнике стояла орхидея, которую мне два месяца назад подарила Людмила Дымова – моя свекровь. «Чтобы дом был живой», – сказала она. Дом был живой. Просто в нём что-то гнило.
Я достала яйца, хлеб, сыр. Руки делали всё автоматически. Масло легло на сковороду, нож скользнул по корке хлеба, чайник щёлкнул. Я была идеальной женой слишком долго, чтобы разучиться за одну ночь. Даже если бы мне вот сейчас позвонили и сказали: «Ваш брак умер», – я всё равно сначала выключила бы плиту, а потом уже начала падать.
В дверях кухни появилась Оксана Мирова, моя младшая сестра. В растрёпанной футболке, босая, недовольная, с телефоном в руке.
– Он уже встал? – спросила она, зевая.
– Уже.
– Опять рано?
– Опять.
Оксана жила у нас третью неделю. После развода она продала свою долю в квартире бывшего мужа, собиралась что-то снять, куда-то переехать, что-то начать сначала, но пока существовала у меня в гостевой комнате с чемоданом, двумя косметичками и железным убеждением, что все мужчины одинаковые. Георгий терпел её с лицом мученика, а я делала вид, что не замечаю.
Оксана подошла ко мне, заглянула в лицо и нахмурилась:
– Ты белая.
– Не выспалась.
– Врёшь.
Я молчала.
Она оперлась бедром о столешницу и тихо спросила:
– Опять думаешь про ту помаду?
Я стиснула в пальцах лопатку сильнее.
Позавчера на рубашке Георгия остался след. Едва заметный, на внутренней стороне воротника. Не алый, не вульгарный – пыльно-розовый, дорогой, как сама осторожность. Я увидела его, когда бросала рубашку в стирку. Смотрела секунд десять, потом замыла холодной водой, как будто вместе с пятном можно было смыть собственное унижение.
– Это могла быть клиентка, – сказала я тогда.
– Клиентка могла уткнуться ему ртом в шею? – сухо спросила Оксана.
Я не ответила.
Сейчас тоже не ответила.
Она закатила глаза, но уже без злости. С жалостью.
– Юль, если ты всё понимаешь, зачем молчишь?
– Потому что пока я молчу, всё ещё можно не произносить вслух.
– А если там уже давно всё произнесли без тебя?
Я резко поставила тарелку на стол.
– Оксан, пожалуйста.
Она вскинула ладони.
– Ладно. Молчу. Но, если что, я тебе сразу говорила.
Георгий вошёл на кухню уже одетый. Тёмно-синий костюм, белая рубашка, галстук в тонкую полоску. Безупречный. Он всегда был безупречен снаружи. Внутри я теперь не поручилась бы ни за одну деталь.
– Доброе утро, Оксана, – сказал он с тем холодным благородством, которым обычно разговаривал с людьми, чьё присутствие нужно было терпеть.
– И тебе не болеть, – отозвалась она.
Я поставила перед ним чашку кофе.
Он глянул на часы.
– Не успею.
– Ты же сказал, завтракать не будешь.
– Кофе тоже не успею.
Я кивнула и потянулась убрать чашку, но он уже взял телефон и шагнул к двери.
– Георгий, – позвала я.
Он обернулся. В прихожей, на фоне зеркала, в котором отражались мы оба. Я в домашнем халате, бледная, с распущенными волосами. Он – собранный, дорогой, готовый к жизни, в которой для меня с каждой неделей оставалось всё меньше места.
– Сегодня вечером ты будешь дома? – спросила я.
– Не знаю. Может, поздно.
– У нас годовщина через три дня.
Я не собиралась это говорить. Не хотела напоминать. Но слова уже вышли, повисли между нами, как унижение, которому я сама открыла дверь.
Он моргнул.
– Я помню.
И соврал так спокойно, что у меня заледенели пальцы.
– Конечно, помнишь, – сказала я и улыбнулась. Не ему. Себе, чтобы не расплакаться раньше времени.
Он ушёл.
Дверь закрылась мягко, почти бережно.
Оксана смотрела на меня молча.
Я подошла к окну. Наш двор внизу жил своей утренней жизнью: мамы с детьми, мужчина с собачкой, курьер на велосипеде, дворник в оранжевом жилете. Георгий сел в машину. Не поднял голову. Не поискал меня взглядом. Просто выехал со двора так, будто дома его никто не ждал.
– Поезжай за ним, – вдруг сказала Оксана.
Я обернулась.
– Что?
– Поезжай. Сейчас. Если хочешь знать правду – не сиди у окна, как вдова при живом муже.
– Ты ненормальная.
– Зато не слепая.
Я отвернулась, но её слова уже впились в меня.
Поезжай.
Не сиди.
Узнай.
Во мне боролись две женщины. Одна хотела сохранить остатки достоинства. Другая – остатки семьи. А третья, самая страшная, уже хотела увидеть всё собственными глазами, чтобы перестать уговаривать себя.
– Юль, – тихо сказала Оксана. – Если ты сейчас опять останешься дома, ты потом всю жизнь будешь вспоминать именно это утро. И ненавидеть себя не за то, что он сделал, а за то, что ты испугалась посмотреть правде в лицо.
Я стояла, вцепившись пальцами в подоконник.
Потом резко развернулась, пошла в спальню, сорвала с вешалки платье, джинсы, свитер – всё подряд. Переоделась за три минуты. Руки дрожали так, что молния на сапоге не сразу застегнулась.
– Молодец, – сказала Оксана уже в прихожей. – Ключи взяла?
– Взяла.
– Телефон заряжен?
– Да.
– Если что – звони мне сразу.
Я кивнула.
– И Юль…
Я подняла глаза.
Сестра подошла ближе, взяла меня за плечи и посмотрела так, что у меня защипало в носу.
– Что бы ты там ни увидела, виновата не ты. Запомни это заранее. Иначе потом тебя сожрёт.
Я не ответила. Просто выскочила за дверь, пока не передумала.
На улице было промозгло. Март ещё не решил, быть ему весной или остаться зимой. Воздух был сырой, небо низкое, ветер шёл под воротник так нагло, будто имел на это право. Я села в машину, завела мотор и выехала со двора.
Сначала мне казалось, что я совершаю безумие. Потом – что опоздала. Потом – что, если я его не найду, мне станет легче. Потом – что, если найду, я умру прямо за рулём.
Но я нашла.
Его чёрный внедорожник стоял у частной клиники на Пречистенке.
Я припарковалась через дорогу, так, чтобы меня не было видно сразу. Сердце колотилось где-то в горле. Я смотрела на стеклянные двери клиники и не понимала, почему именно клиника. Не ресторан. Не гостиница. Не офис. Клиника.
Через пять минут дверь открылась.
Сначала вышел Георгий.
Потом – она.
Высокая, светловолосая, в молочном пальто и светлом платье под ним. Совсем девочка. Я увидела её профиль, длинную шею, тонкие пальцы, которыми она придерживала сумку, и меня обожгло такой острой, такой унизительной догадкой, что в глазах потемнело.
Она улыбалась ему. Не как случайная любовница. Не как девушка, которая боится, что её увидят. Она смотрела на него так, будто уже получила от жизни обещание.
А потом Георгий положил ладонь ей на живот.
Бережно. Медленно. Так, как когда-то клал мне.
Мир не рухнул. Он не треснул пополам. Не зазвенел.
Он просто исчез.
Я сидела в машине, вцепившись в руль, и смотрела, как мой муж открывал дверцу ей, как она садилась, как он наклонялся к ней с каким-то особенным лицом – лицом мужчины, у которого впереди было будущее.
Не со мной.
С ней.
И с ребёнком.
Меня затошнило так резко, что я едва успела распахнуть дверь и выскочить на улицу. Воздух обжёг горло. Я согнулась, упёршись ладонью в капот чужой машины, но меня не вывернуло – только подступила пустая, страшная судорога, как будто организм тоже не знал, что делать с таким количеством боли сразу.
Я выпрямилась, дрожащей рукой достала телефон и открыла камеру.
Успела снять только одно: как Георгий, прежде чем обойти машину и сесть за руль, снова коснулся её живота и что-то сказал, от чего она рассмеялась и потянулась к нему.
Я не слышала слов.
Но всё поняла.
Пальцы онемели. Телефон едва не выпал. Я смотрела на экран, на эти несколько секунд чужого счастья, и внутри у меня поднималось что-то настолько чёрное, что стало страшно.
Не от того, что он изменял.
Не от того, что у него будет ребёнок.
А от того, что он жил этой жизнью уже давно. Без меня. Параллельно. Спокойно. Уверенно. И возвращался домой так, будто я была просто удобной мебелью, которую пока некуда вынести.
Машина Георгия тронулась с места.
Я не поехала за ними.
Не смогла.
Села обратно за руль и замерла, глядя прямо перед собой. Внутри была тишина. Оглушительная, белая, как в операционной перед разрезом.
Потом меня снова замутило.
Я открыла бардачок в поисках воды, ничего не нашла, уронила на пол какие-то чеки, салфетки, старую помаду. И вдруг среди этого хлама увидела упаковку теста.
Того самого.
Я купила его позавчера. Тайком от всех. Потому что задержка была уже девятый день, грудь ныла, а по утрам я просыпалась с этой странной тошнотой, которую слишком хорошо помнила.
Я тогда не решилась.
А сейчас смотрела на тонкую коробочку и чувствовала, как по позвоночнику ползёт холод.
Нет.
Только не это.
Только не сейчас.
Я схватила упаковку, сунула в сумку и завела машину. Домой. Мне нужно было домой. В ванную. Закрыться. Проверить. Умереть. Не умереть. Хоть что-нибудь.
Когда я влетела в квартиру, Оксана выскочила из комнаты сразу, будто всё это время стояла и прислушивалась.
– Ну? – спросила она.
Я молча прошла мимо, в ванную, и закрыла дверь на замок.
– Юля! – крикнула она уже с той стороны. – Юль, открой! Что случилось?
Я не ответила.
Села на край ванной, дрожащими руками распечатала тест и долго не могла понять, как снять колпачок. Пластик скользил в пальцах. Мне казалось, если я сейчас не справлюсь с этой мелочью, я просто разобьюсь на куски прямо тут, на холодном кафеле.
Потом всё-таки встала.
Сделала.
Положила.
И стала ждать.
Это были самые длинные минуты в моей жизни.
За дверью Оксана что-то говорила. Стучала. Просила открыть. Я не слышала слов. Я смотрела только на белую полоску пластика.
Сначала появилась одна линия.
Потом вторая.
Чёткая.
Яркая.
Безжалостная.
У меня вырвался звук – не крик, не стон, а что-то между. Я закрыла рот ладонью и согнулась пополам.
Нет.
Нет, Господи.
Нет.
С той стороны двери снова ударили кулаком.
– Юлиана! Открой немедленно!
Я поднялась, открыла замок и отступила.
Оксана вошла, увидела моё лицо, потом тест в моей руке.
И побледнела.
– Только не говори… – прошептала она.
Я кивнула.
Она перевела взгляд с теста на меня, потом обратно. И в её глазах появилось то, чего я боялась больше всего: жалость.
– Он будет отцом, – сказала я так тихо, что сама едва услышала. – Он будет отцом там. И здесь тоже. Понимаешь? Он успел везде. Он везде успел.
Оксана резко подошла, обняла меня, а я стояла в её руках деревянная, чужая самой себе.
– Тихо, – шептала она. – Тихо, моя хорошая. Тихо.
Но тихо уже не было.
Потому что в этот самый момент в прихожей щёлкнул замок.
Георгий вернулся домой раньше обычного.
И я поняла, что через несколько секунд моя жизнь разорвётся окончательно.
Глава 2
Глава 2
Глава 2
Я выпрямилась так резко, будто меня ударили током. Оксана тоже замерла, стиснув мои плечи. Мы обе услышали, как в прихожей тяжело опустились ключи на консоль, как щёлкнула защёлка двери, как Георгий коротко выдохнул – привычно, по-домашнему, как человек, который пришёл туда, где всё принадлежало ему.
Только это уже не был его дом. Не для меня. Не после того, что я увидела. Не после двух полосок у меня в руке.
– Юлиана? – донёсся его голос. – Ты дома?
Я посмотрела на тест. На собственные пальцы. На лицо Оксаны. И вдруг поняла, что не смогу сейчас выйти к нему с этим в руках. Не смогу сказать: «Поздравляю, ты успел сделать детей двум женщинам почти одновременно». У меня не хватило бы воздуха на такую фразу. Я захлебнулась бы прямо посреди неё.
– Убери, – шепнула Оксана, кивая на тест.
Я сунула его в карман халата, который по-прежнему висел на крючке у двери, и только тогда сообразила, что так и стою в сапогах, пальто на мне расстёгнуто, волосы растрепались, лицо, наверное, было таким, будто я вылезла из-под обломков.
– Ты ничего не говори сразу, – быстро прошептала Оксана. – Слышишь? Не говори про беременность. Сначала про неё. Про клинику. Про всё остальное – потом.
Я не успела ответить.
Георгий уже шёл по коридору.
Он появился в дверях ванной и остановился. Его взгляд скользнул по мне, по Оксане, по моему пальто, по сапогам. В глазах вспыхнуло настороженное раздражение человека, который чувствовал, что привычный порядок пошатнулся.
– Что происходит? – спросил он.
Я молчала.
Он посмотрел внимательнее. Прищурился.
– Юлиана?
– Где ты был? – спросила я.
У него дрогнуло лицо. Совсем чуть-чуть. Настолько, что другой человек мог бы не заметить. Но я заметила. Потому что после клиники смотрела на него уже не как жена. Как свидетель.
– Я же сказал, на встрече с Красовым, – ответил он, не сводя с меня взгляда.
– В частной клинике на Пречистенке?
Тишина ударила сильнее крика.
Оксана медленно выпрямилась и отошла к стене. Не вмешивалась. Только смотрела.
Георгий не изменился в лице. Вот что оказалось самым страшным. Не испугался. Не вспыхнул. Не начал оправдываться сразу. Он просто замолчал на секунду дольше, чем нужно, словно быстро решал, какую именно ложь сейчас удобнее достать.
– Ты за мной следила? – спросил он наконец.
Я рассмеялась. Коротко. Хрипло. Так смеются, когда внутри уже всё порвалось.
– Вот это тебя сейчас волнует?
– Я задал вопрос.
– А я видела, как ты трогал её живот.
Его челюсть напряглась.
– Юлиана, давай без истерики.
– Без истерики? – переспросила я тихо. – То есть ты можешь завести любовницу, привезти её в клинику, гладить её живот так, как когда-то гладил мой, а я должна говорить об этом спокойно, культурно, почти шёпотом? Чтобы не дай Бог не помешать твоему графику?
– Следи за тоном, – резко сказал он.
И в эту секунду во мне что-то перевернулось окончательно.
Не любовница добила меня. Не ребёнок. Даже не ложь. А вот это – «следи за тоном». Сказанное мне в момент, когда он стоял передо мной по уши в предательстве и всё ещё был уверен, что имеет право меня строить.
– Пошёл к чёрту, Георгий, – выговорила я с такой ледяной ясностью, что даже Оксана вскинула голову.
Он побледнел.
– Что ты сказала?
– Ты слышал.
– Юлиана…
– Нет. Теперь ты послушай меня. Я молчала, когда от тебя пахло чужими духами. Молчала, когда ты возвращался ночью и говорил, что устал. Молчала, когда нашла помаду на твоей рубашке. Молчала, когда ты смотрел мимо меня за ужином и жил где-то ещё, не здесь. Я всё это проглотила. Сама. До крови. Но сегодня я видела тебя. Видела её. Видела, как ты положил руку ей на живот. И после этого ты приходишь домой и говоришь мне «следи за тоном»?
Он бросил быстрый взгляд на Оксану.
– Выйди.
– Нет, – сразу сказала я.
– Я не с тобой разговаривал.
– А она не выйдет.
Оксана скрестила руки на груди и уставилась на него без тени вежливости.
– Даже не надейся.
На скулах Георгия заиграли желваки. Он терпеть не мог, когда кто-то ломал его сценарий. Особенно женщины.
– Хорошо, – сказал он с ледяным спокойствием. – Раз ты решила устраивать этот балаган при зрителях, давай. Что именно ты хочешь услышать?
Я смотрела на него и не узнавала. Или, наоборот, наконец узнавала по-настоящему.
– Правду, – ответила я.
– Ты её не выдержишь.
– Уже выдерживаю.
Он усмехнулся. Без веселья.
– Правда в том, что я устал.
– От чего? От жены?
– От вечного напряжения дома. От твоего молчаливого недовольства. От этой атмосферы, будто я всё время что-то должен. От Оксаны, которая у нас поселилась и считает, что имеет право комментировать мою жизнь. От твоих взглядов. От того, что ты уже давно не женщина рядом со мной, а функция.
У меня потемнело в глазах.
– Функция?
– Да. Дом. Быт. Обеды. Напоминания про врачей, счета, химию для стирки, закупку продуктов. Ты давно перестала быть живой, Юлиана. Ты стала удобной.
Оксана выругалась бы, если бы не ваш запрет. Вместо этого она резко шагнула вперёд:
– Ты совсем уже?
Я подняла руку, останавливая её. Не потому что защищала его. Потому что хотела услышать всё. До дна.
– А с ней ты живой? – спросила я.
Он смотрел прямо мне в лицо.
– Да.
Слово врезалось так, что я даже не сразу вдохнула.
– Как её зовут? – спросила я.
Пауза.
– Людмила.
Я моргнула.
– Людмила?
– Да.
– Сколько ей лет?
Он ответил не сразу.
– Двадцать четыре.
Я закрыла глаза на секунду. Двадцать четыре. Мне тридцать шесть. Мы с ним прожили почти пятнадцать лет. Нашей дочери было тринадцать. А его новой любви – двадцать четыре. У неё, наверное, ещё кожа пахла юностью. Наверное, она смотрела на него снизу вверх. Наверное, восторгалась каждым словом, которое я уже знала наизусть. Наверное, для неё он был не усталым мужчиной с привычкой контролировать всё вокруг, а сильным, зрелым, надёжным. Таким, каким когда-то он показался мне.
– И она беременна? – спросила я.
Он не отвёл взгляда.
– Да.
Оксана шумно втянула воздух.
– На каком сроке?
– Семь недель.
Семь недель.
Я машинально прижала ладонь к животу. Почти незаметно. Почти. Но Оксана увидела и побледнела ещё сильнее.
Георгий этого жеста не заметил. Или не придал ему значения.
– И что дальше? – спросила я. – Ты собирался мне сказать? Когда? После родов? На крестинах? Или планировал, что я сама как-нибудь догадаюсь, когда ты начнёшь делить между нами праздники?
– Я собирался решить это цивилизованно.
– Цивилизованно? – я снова рассмеялась. – Это как? Вышвырнуть меня в красивой упаковке? Переписать часть имущества, дать отступные и объяснить, что так бывает, Юлиана, не драматизируй?
Он сжал губы.
– Не утрируй.
– Я утрирую?
– Да. Потому что всё можно было обсудить без сцены.
Я шагнула к нему ближе.
– Сцена началась не сейчас. Она началась в тот момент, когда ты полез в другую женщину, а потом лёг со мной в одну постель.
На его лице мелькнуло бешенство.
– Следи за словами.
– Почему? Они тебе неприятны? А мне, думаешь, приятно? Мне, по-твоему, очень легко представлять, как ты держал её, целовал, гладил ей живот, пока я дома выбирала тебе рубашки и оплачивала жизнь твоей дочери своим временем?
– Не начинай про жертву, – отрезал он. – Ты жила в хорошем доме, ни в чём не нуждалась, ни дня не думала о деньгах. Всё это я тебе обеспечил.
Я замерла.
– Вот как.
– А как ещё? – пожал он плечом. – Ты много лет не работала. Потом вышла на свою символическую должность у Оксаны в салоне, только чтобы не сойти с ума от скуки. Но не делай вид, что ты тянула на себе семью.
Слова ударили наотмашь.
Я действительно последние два года вела администраторскую часть в салоне Оксаны и Людмилы Рыбиной – её подруги и партнёрши. Не от великой карьеры, а потому что мне хотелось хоть куда-то выходить из дома, говорить с людьми, чувствовать себя не только женой и матерью. Георгий тогда снисходительно разрешил. Именно разрешил. Сказал: «Если тебе так надо поиграть в независимость – играй». Я проглотила и это.
– То есть я должна ещё и благодарить? – спросила я тихо.
– Я не об этом.
– Нет, именно об этом. Ты сейчас стоишь передо мной и пытаешься объяснить, что твоя измена – следствие моего неудобного существования рядом с тобой. Что я не такая, не живая, не сексуальная, не интересная, не лёгкая. А ты, бедный, был вынужден искать жизнь на стороне.
Он провёл ладонью по лицу, явно раздражаясь, что разговор шёл не по его правилам.
– Я никого не собираюсь делать виноватым.
– Ты уже сделал.
Оксана резко сказала:
– Всё, Юля. Хватит. Он тебе сейчас ещё расскажет, что ты виновата в его ребёнке.
Но я не могла остановиться. Во мне прорвало всё, что копилось слишком долго.
– Ты её любишь? – спросила я.
Георгий молчал.
– Ответь.
– Да, – сказал он.
Ванная качнулась перед глазами. Я упёрлась рукой в край раковины.
Это всегда было страшнее всего. Не постель. Не ложь. А любовь. Потому что измена без любви иногда ещё походила на грязь, которую можно ненавидеть. Любовь – это уже приговор.
– Ты хочешь уйти к ней? – спросила я, с трудом выговаривая слова.
– Да.
Оксана выдохнула сквозь зубы что-то страшное и ушла в коридор. Не из слабости. Чтобы не вцепиться в него прямо здесь.
А я осталась.
Только я, он и мой ребёнок, о котором он ещё не знал.
– Когда? – спросила я.
– Скоро.
– Насколько скоро?
Он посмотрел мне в лицо с тем тяжёлым терпением, которым разговаривал с теми, кого считал не слишком понятливыми.
– Я хотел всё организовать спокойно. Квартира останется вам с Дмитрием.
Я вскинула голову.
– С кем?
– С Дмитрием. Сыном. – Он нахмурился. – Ты что?
Я уставилась на него.
– У нас нет сына, Георгий.
Он осёкся.
Секунда.
И я поняла.
Дмитрий.
Не Красов. Не встреча. Не партнёр.
Дмитрий был уже в его голове. Его будущий сын. Настолько реальный, что он на автомате произнёс его имя здесь, в разговоре со мной.
Лицо Георгия стало жёстким.
– Оговорился.
Я медленно покачала головой.
– Нет. Ты просто уже живёшь там настолько, что перепутал семьи.
Он ничего не ответил.
– Квартира останется нам? – повторила я. – Как благородно. А сам ты куда? В новую жизнь? В дом, где молодая беременная женщина будет смотреть на тебя как на героя?
– Не надо иронии.
– А что надо? Благословить вас?
Он замолчал. Потом сказал:
– Я позабочусь о вас.
Вот тут меня накрыло по-настоящему.
– Позаботишься? – переспросила я почти шёпотом. – Ты уже позаботился. Так хорошо, что меня теперь тошнит от одного твоего вида.
Он дёрнулся:
– Тошнит?
Я мгновенно поняла, что сказала лишнее, и отвела взгляд. Но было поздно. Георгий смотрел слишком внимательно.
– Ты больна? – спросил он.
Я молчала.
В дверях снова появилась Оксана. Лицо у неё было такое, будто она приготовилась броситься под поезд.
– Юль, не надо.
Георгий медленно перевёл взгляд с неё на меня.
– Юлиана.
Я молчала.
Он сделал шаг вперёд.
– Ты беременна?
Воздух исчез.
Оксана сказала быстро:
– Нет.
Но мы обе опоздали.
Потому что я уже не успела спрятать глаза.
Он понял.
Лицо Георгия изменилось не так, как я ожидала. Не радость. Не шок. Не нежность. Сначала – чистое изумление. Потом мгновенный расчёт. Потом что-то похожее на злость.
– Срок? – коротко спросил он.
Я почувствовала, как во мне поднимается ледяная ярость.
– Ты серьёзно? Вот это всё, что ты хочешь спросить?
– Срок, Юлиана.
– Не твоё дело.
Он подошёл вплотную.
– Если это мой ребёнок, это как раз моё дело.
Я резко отступила.
– «Если»?
– Ты только что сама устроила мне сцену из-за чужой беременности, а теперь строишь оскорблённую невинность? – Его голос стал тише, опаснее. – Откуда я должен знать, что у тебя никого нет?
Я даже не сразу поняла смысл сказанного.
Потом поняла.
И ударила его.
Ладонью. Со всего размаха.
Звук получился сухим, громким, почти деловым. У меня обожгло пальцы. Его голова дёрнулась в сторону.
Оксана ахнула.
Георгий медленно повернул лицо обратно. На щеке наливалось красное пятно.
– Повтори, – сказала я тихо. – Повтори мне это в лицо ещё раз. Что я тебе изменяла. Что я, пока жила твоей жизнью, твоим домом, твоим ребёнком, твоим режимом, твоим расписанием, успела где-то найти любовника. Повтори. Я хочу услышать, насколько низко ты уже упал.
Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Не покорную. Не удобную. Не ту, что глотала. Другую.
– Я задал логичный вопрос, – процедил он.
– Нет, ты попытался спасти свою грязь, измазав ею меня.
– Юлиана…
– Замолчи.
Я сама не узнавала свой голос. В нём не осталось слёз. Совсем. Только лезвие.
– Это твой ребёнок, Георгий. К несчастью, твой. И это худшее, что ты сделал со мной после всего остального.
У него дёрнулся кадык.
– Я не отказываюсь.
– Как великодушно.
– Я просто хочу понимать…
– А я всё уже поняла, – отрезала я. – Ты любишь другую женщину. Она носит твоего ребёнка. Ты собирался уйти. И сейчас, в ту же минуту, когда узнаёшь о моём ребёнке, ты первым делом подозреваешь меня в измене. Всё. Мне больше ничего не надо о тебе знать.
Оксана подошла ко мне ближе. Я чувствовала её руку у себя на спине, тёплую, живую. И только благодаря ей стояла.
Георгий отступил на шаг. На лице снова появилось то самое выражение холодного контроля, которым он обычно прикрывал панику.
– Хорошо, – сказал он. – Раз так, будем говорить по-взрослому. Эмоции в сторону. Ситуация сложная. Но решаемая.
Я смотрела на него в упор.
– Ты сейчас правда думаешь, что я сяду и начну с тобой что-то решать?
– Да. Потому что у нас дети.
– У тебя дети. Во множественном числе. Очень удобно получилось.
Он сжал зубы.
– Я не собираюсь жить на две семьи.
– Какая честность. Аплодировать?
– Я предлагаю цивилизованный вариант.
– Какой?
Он выдохнул.
– Развод. Без скандала. Без суда. Я оставляю вам эту квартиру, ежемесячное содержание, оплачиваю всё, что нужно Дмитрию…
– Хватит! – крикнула я.
Он осёкся.
Я чувствовала, как меня трясёт.
– Не смей называть моего ребёнка этим именем.
В его глазах мелькнуло раздражение.
– Это просто имя.
– Нет. Это имя твоей новой мечты. Не смей тащить его сюда.
Оксана сжала мою руку.
– Юль…
Но меня уже несло.
– Ты всё заранее придумал, да? Ей – новая жизнь, тебе – новый сын, а мне – квартира, чтобы не визжала? Я должна сидеть здесь, беременная, с твоей подачкой, и ещё спасибо сказать, что ты не выставил меня на улицу?
– Я не говорил, что выставлю тебя.
– Но мог бы, да? Ты это сейчас тоже хотел, чтобы я оценила?
Он резко повысил голос:
– Хватит ломать комедию! Я пытаюсь решить всё нормально!
– Нормально? – выкрикнула я. – Нормально было не спать с другой, пока твоя жена спала рядом! Нормально было не делать детей на стороне! Нормально было не превращать меня в мусор ради новой любви!
Оксана шагнула между нами.
– Всё. Всё. Стоп.
Георгий провёл ладонью по волосам и, к моему ужасу, вдруг успокоился. Слишком резко. Слишком собрано. Как человек, который принял решение и теперь уже не собирался тратить чувства.
– Хорошо, – сказал он. – Раз ты не способна разговаривать сейчас, поговорим завтра. Я поеду в гостиницу.
Я смотрела на него, не веря.
– Ты так просто уйдёшь?
– А ты хочешь, чтобы я остался и слушал это дальше?
– Я хочу, чтобы ты хоть раз в жизни почувствовал то, что сделал со мной.
Он взял со стула ключи от машины.
– Поверь, я тоже не в восторге.
И вот тогда я поняла: он действительно не понимал. Не в смысле «не хотел». Не мог. Внутри него не было органа, который отвечал бы за глубину чужой боли. Он мог раздражаться, злиться, считать, регулировать, обеспечивать, выбирать, владеть. Но понять – нет.
– Уходи, – сказала я.
Он взял пальто.
– Завтра позвоню.
– Нет.
Он поднял глаза.
– Что – нет?
– Не звони. Не приходи. Не делай вид, что у нас есть «завтра поговорим». Всё уже сказано.
Он усмехнулся одними губами.
– Ты передумаешь.
Я подошла к двери ванной, распахнула её настежь, указывая в коридор.
– Уходи.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Наверное, всё ещё ждал, что я сорвусь в плач, в мольбу, в привычную женскую попытку спасти даже то, что давно сгнило. Но я стояла прямо. Слишком прямо для человека, у которого только что вынули сердце.
Он ушёл в прихожую. Мы слышали, как открывается шкаф, как шуршит ткань, как он достаёт дорожную сумку. Оксана хотела выйти за ним, но я поймала её за запястье и покачала головой.
– Не надо.
– Я ему сейчас такое скажу…
