Текст книги "Развод. Исцеление (СИ)"

Автор книги: Ева Шах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

– Не надо. Пусть уходит целым. Мне всё равно.

Но мне не было всё равно. Мне было так больно, что от боли уже делалось тихо.

Через несколько минут он снова появился в коридоре с сумкой в руке. Остановился.

– Юлиана.

Я не ответила.

– Нам всё равно придётся решать вопросы с имуществом, документами, с Дмитрием…

Я подняла голову так резко, что он замолчал.

– Ещё раз назовёшь моего ребёнка этим именем – и я сделаю всё, чтобы ты никогда его не увидел.

Он побледнел.

– Не перегибай.

– А ты уже перегнул так, что назад не выпрямить.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом перевёл взгляд на мой живот. Впервые – осознанно. Не как на проблему. Как на факт.

И в его лице промелькнуло что-то странное. Почти сожаление. Но оно умерло раньше, чем я успела в него поверить.

– Береги себя, – сказал он.

– Не смей.

– Что?

– Не смей говорить это мне теперь.

Он коротко кивнул и ушёл.

Дверь закрылась.

И только тогда у меня отказали ноги.

Я съехала по стене прямо на пол в коридоре, вцепившись пальцами в собственные колени. Оксана упала рядом, обняла меня, но я уже не плакала. Не могла. Слёзы будто замёрзли где-то внутри.

– Юль, – шептала она. – Юль, дыши. Дыши, пожалуйста.

Я смотрела перед собой в одну точку. На коврик у двери. На его идеально ровный угол. На пару песчинок, которые он нанёс с улицы. На то, как ничтожно выглядел мусор от его ботинок рядом с мусором, который он оставил в моей жизни.

– Он ушёл, – сказала я.

– Да.

– Он правда ушёл.

– Да.

– И я беременна.

Тут голос у меня всё-таки сломался.

Оксана крепче прижала меня к себе.

– Да, моя хорошая. Да.

И вот тогда я заплакала.

Не красиво. Не тихо. Не как в кино. Меня рвало рыданиями изнутри. Меня выворачивало наизнанку каждым всхлипом. Я плакала в шею сестры, задыхаясь, цепляясь за неё так, будто тонула. Может, я и тонула. Просто вода была невидимой.

– Я не хочу этого, – выдавила я сквозь слёзы. – Не хочу так. Не хочу быть второй беременной от одного и того же мужчины. Не хочу делить даже это. Не хочу, Оксан. Не хочу.

Она гладила меня по волосам.

– Тихо. Сейчас ничего не решай. Только не сейчас.

– Я ненавижу его.

– Имеешь право.

– Я его так любила.

– Я знаю.

– Я всё для него делала.

– Знаю.

– Почему этого оказалось мало?

Оксана отстранила меня от себя и заставила посмотреть ей в глаза.

– Потому что проблема не в тебе.

Я замотала головой.

– Не говори так из жалости.

– Это не жалость. Это правда. Есть люди, которым сколько ни дай, им всегда мало. Ты могла быть красивее, моложе, богаче, веселее, тише, громче, умнее, глупее – любой. Он всё равно пришёл бы к этому, потому что у него внутри дыра. И он затыкает её чужими жизнями.

Я смотрела на неё сквозь слёзы.

– А ребёнок? – спросила я шёпотом.

Оксана прикрыла глаза.

– Ребёнок ни в чём не виноват.

Вот это и было самым страшным.

Я знала.

Знала, что ни в чём.

И от этого становилось только больнее.

Потому что внутри меня уже была жизнь. Не его предательство. Не ошибка. Не схема раздела имущества. Жизнь. Маленькая, немая, невидимая, которая ничего не знала о том, что пришла в мир в тот самый день, когда её отец выбирал другую женщину.

Меня снова затошнило. Я прикрыла рот ладонью и поднялась.

– В ванную.

Оксана пошла за мной. Я опустилась на колени у унитаза, но меня опять не вывернуло. Только слёзы текли и текли, а желудок судорожно сжимался в пустоте.

Потом я сидела на полу, привалившись к стене, а Оксана принесла мне воды. Я пила маленькими глотками и не чувствовала вкуса.

– Надо лечь, – сказала она.

– Не хочу.

– Юль.

– Я боюсь ложиться одна.

Она кивнула сразу.

– Тогда я буду с тобой.

Мы ушли в спальню. Ту самую, где ещё утром спал Георгий. Я остановилась в дверях и не смогла сделать шаг.

На кровати лежала его забытая футболка.

Белая. Домашняя. Обычная.

Я смотрела на неё, и меня накрыла такая волна ярости, что потемнело в висках. Я подошла, схватила футболку и швырнула в дальний угол комнаты.

– Не хочу ничего его здесь, – сказала я хрипло.

Оксана молча начала открывать шкаф.

– Тогда собираем.

– Что?

– Его вещи. Всё, что твоё сердце не выдержит видеть. Собираем в пакеты и убираем в кладовую. Сейчас же.

Я уставилась на неё.

– Сейчас?

– Именно сейчас. Пока ты не передумала и не начала гладить его рубашки по старой памяти.

Это было грубо. Но правильно.

Я подошла к шкафу и распахнула створки.

Его костюмы висели рядами. Синие, серые, графитовые. Рубашки по оттенкам. Галстуки. Ремни. Парфюм. Часы в коробках. Всё, что я столько лет считала частью нашей красивой жизни, вдруг превратилось в музей лжи.

Я сняла первую рубашку.

Потом вторую.

Потом третью.

Сначала руки дрожали. Потом перестали. Через десять минут я уже действовала быстро, зло, молча. Складывала, бросала, запихивала. Оксана приносила пакеты, коробки, вешалки. Мы работали, как две санитарки после пожара.

– Этот тоже? – спрашивала она, показывая свитер.

– Всё.

– Галстуки?

– Всё.

– Бритва в ванной?

– Всё.

– Парфюм?

Я взяла флакон. Тот самый. Дорогой. Выбранный мной. Подаренный мной.

– Особенно это.

К полуночи от Георгия в спальне остались только следы на полке и вмятина на матрасе.

Я стояла посреди комнаты, тяжело дыша.

– Полегчало? – спросила Оксана.

Я огляделась.

– Нет, – ответила честно. – Но стало честнее.

Она подошла, взяла меня за лицо двумя руками и поцеловала в лоб.

– Вот с этого и начнём.

Я легла, не раздеваясь до конца. Оксана устроилась рядом поверх покрывала, как в детстве, когда мне снились кошмары. Только тогда мне было девять, а сейчас тридцать шесть, и кошмар оказался настоящим.

В темноте я долго смотрела в потолок.

Потом тихо спросила:

– Как ты думаешь, если бы я не поехала за ним, я прожила бы ещё сколько-то в неведении?

– Да.

– И была бы счастливее?

Оксана помолчала.

– Нет. Просто несчастной вслепую.

Я закрыла глаза.

Где-то после трёх ночи меня снова замутило. Потом отпустило. Я лежала, положив ладонь на живот, и впервые в жизни боялась собственного будущего сильнее, чем одиночества.

Под утро телефон на тумбочке вспыхнул сообщением.

Я потянулась, взяла его.

От Георгия.

«Завтра пришлю юриста. Нам нужно всё оформить спокойно. Ради детей».

Я смотрела на экран так долго, что он снова погас.

Потом включила и медленно напечатала ответ:

«Ради детей ты должен был держать себя в руках раньше. Юриста присылай. Но спокойно уже не будет».

Я отправила сообщение, положила телефон экраном вниз и наконец закрыла глаза.

А в семь утра меня разбудила новая волна тошноты и звонок в дверь.

На пороге стояла незнакомая женщина в светлом пальто.

Та самая.

Людмила.

Глава 3

Глава 3

Глава 3

Я открыла дверь и не сразу поняла, почему мир не покачнулся. Наверное, потому что за последние сутки он уже рухнул столько раз, что дальше было некуда.

На пороге стояла она.

Людмила.

Светлое пальто, прямые волосы, большие серые глаза, тонкий нос, губы без яркой помады. Слишком юная, слишком гладкая, слишком аккуратная для той бури, которую она принесла в мою жизнь. Она держала обеими руками ремешок сумки, будто пришла не к женщине, чей дом треснул из-за неё, а на собеседование, где хотела понравиться.

Я молча смотрела на неё. Она – на меня.

Где-то за спиной послышались шаги Оксаны.

– Кто там?

И тут она увидела гостью.

Я почувствовала, как воздух в прихожей натянулся, как канат перед разрывом.

Людмила первой отвела взгляд. Потом снова подняла.

– Здравствуйте. Мне нужно поговорить с Юлианой.

Оксана хрипло усмехнулась.

– Серьёзно? А мне нужно миллион долларов и отпуск на год. Дальше что?

Я не шевелилась. Только смотрела. На её лицо. На шею. На тонкие пальцы. На живот – пока ещё плоский, почти детский. Семь недель. Семь недель счастья, на которое она имела наглость прийти ко мне ногами.

– Георгий прислал? – спросила я.

– Нет.

– Тогда зачем ты здесь?

Она сглотнула.

– Я сама приехала.

– Как смело.

Оксана уже открывала рот, чтобы сказать что-то страшное, но я подняла руку, останавливая её. Мне вдруг стало невыносимо любопытно, что именно может хотеть от меня женщина, которая спала с моим мужем и носила его ребёнка.

– Заходи, – сказала я.

Оксана резко повернулась ко мне:

– Ты с ума сошла?

– Заходи, – повторила я, не сводя взгляда с Людмилы.

Та шагнула в квартиру. Осторожно. Будто дом мог отторгнуть её прямо с порога. И правильно мог бы.

Я закрыла дверь.

Мы прошли на кухню. Я села за стол. Оксана осталась у окна, сложив руки на груди. Людмила стояла посреди кухни и выглядела так, будто только сейчас начала понимать, куда пришла. Здесь висели наши чашки. Здесь стояла моя орхидея. Здесь лежало полотенце, которое я вчера меняла. Здесь пахло домом, которого она касалась через моего мужа, но никогда не имела права видеть изнутри.

– Садись, – сказала я.

Она села. Край стула заняла так, будто в любую секунду готова была вскочить и бежать.

– Я слушаю, – произнесла я.

Она сжала пальцы.

– Я не хотела, чтобы вы узнали так.

Я даже улыбнулась.

– А как бы тебе хотелось? Открыткой? Коробкой конфет? Фото с УЗИ?

Она побледнела.

Оксана фыркнула:

– Юль, я её сейчас сама вынесу.

– Не надо, – сказала я. – Пусть говорит.

Людмила опустила глаза.

– Георгий сказал, что вы давно чужие друг другу.

– Вот как.

– Он сказал, что у вас давно нет семьи. Только привычка. Что вы живёте вместе из-за ребёнка и потому что вам обоим так удобно.

Я смотрела на неё и чувствовала, как во мне поднимается что-то тёмное и холодное. Не истерика. Не слёзы. Презрение.

– И ты поверила? – спросила я.

Она подняла голову.

– Да.

– Сразу?

– Не сразу.

– Но достаточно, чтобы лечь под моего мужа.

Оксана резко выдохнула в сторону. Людмила вздрогнула, словно я её ударила.

– Я не хотела делать вам больно, – сказала она тихо.

– А что ты хотела? – спросила я, подаваясь вперёд. – Любви? Большой, красивой, взрослой любви? Хотела, чтобы опытный, сильный мужчина выбрал тебя, а не уставшую жену? Хотела чувствовать себя особенной? Желанной? Победительницей?

У неё задрожали губы.

– Я правда его люблю.

– Поздравляю.

– Это не было игрой.

– Для тебя – возможно. Для него – не знаю. Для меня это была жизнь.

Тишина стала густой, как кисель.

Людмила глубоко вдохнула:

– Я приехала не оправдываться.

– Тогда зачем?

Она посмотрела мне прямо в глаза.

– Я хочу, чтобы вы отпустили его без скандала.

Я не сразу поняла смысл слов. Потом поняла. И медленно откинулась на спинку стула.

– Что?

– Ему сейчас нельзя нервничать. У него проблемы с давлением. И… у нас ребёнок. Я не хочу, чтобы всё это повлияло.

Оксана заржала в голос. Именно заржала – зло, неверяще, с такой яростью, что у меня по спине пошёл холод.

– Нет, Юля, ты это слышала? Ты это слышала вообще? Она пришла просить, чтобы ты не нервировала её мужика, пока она носит его ребёнка!

Людмила вспыхнула.

– Я не это имела в виду.

– А что ты имела в виду? – Оксана уже шла к столу. – Что моя сестра должна тихо отползти в угол и сдохнуть красиво, чтобы вам не мешать строить счастье?

– Оксана, – сказала я жёстко.

Она остановилась, дыша часто, зло.

Я снова посмотрела на Людмилу.

– Отпустить без скандала? Ты серьёзно думаешь, что имеешь право просить меня об этом?

– Я прошу ради ребёнка.

Эти слова будто хлестнули меня по лицу.

Я встала так резко, что стул скрипнул по плитке.

– Не смей.

Людмила заморгала.

– Что?

– Не смей говорить со мной о ребёнке так, будто только у тебя он есть.

Она замерла.

Оксана закрыла глаза.

Я смотрела, как на лице Людмилы сначала проступает непонимание. Потом ужас. Потом до неё дошло.

– Вы… – её голос сорвался. – Вы тоже?

Я кивнула.

И вот тогда она побелела так, что мне на секунду стало страшно – сейчас упадёт.

– Нет… – прошептала она. – Нет, он бы сказал.

Я рассмеялась. Медленно. Почти ласково.

– Он не успел. Был занят. Врал всем сразу.

Она уставилась на мой живот так, словно надеялась увидеть ошибку. Опровержение. Пустоту.

– Какой срок?

– Тебе зачем?

– Просто…

– Просто хочешь прикинуть, кто был раньше? Кто важнее? Чей ребёнок желаннее?

– Я не это…

– А я – это, – отрезала я. – Потому что это моя жизнь, которую вы оба разодрали на куски, а теперь ещё имеете наглость приходить ко мне домой и учить, как мне себя вести ради вашего удобства.

Людмила встала. Медленно.

– Я не знала.

– Теперь знаешь.

– Он сказал, что между вами давно всё кончено.

– Нет, милая. Между нами всё кончилось вчера. А до этого у нас была семья, которую ты с удовольствием доедала вместе с ним.

Она опустила голову. И в эту секунду я увидела: ей больно. Правда больно. Не так, как мне. Но не игра. Не спектакль.

И от этого стало ещё хуже.

Потому что, если бы она была дешёвой хищницей, мне было бы проще её ненавидеть. Но передо мной стояла молодая дурочка, которая тоже влюбилась не в того мужчину и теперь, похоже, только начинала понимать масштаб чужой и собственной катастрофы.

– Он любит меня, – сказала она уже неуверенно. Будто уговаривала не меня, а себя.

Я посмотрела ей в лицо.

– Тогда почему он не развёлся со мной раньше? Почему делал тебе ребёнка, пока всё ещё спал в моей постели? Почему не снял кольцо? Почему врал обеим?

Она сглотнула и ничего не ответила.

– Иди домой, Людмила, – сказала я устало. – Уходи. Мне нечего тебе дать. Ни благословения, ни прощения, ни скандала, о котором ты так боишься.

Она смотрела на меня долгую секунду.

– Мне жаль.

– Нет. Тебе страшно. Это разные вещи.

Оксана молча открыла входную дверь.

Людмила ушла.

Когда дверь закрылась, я ещё стояла посреди кухни. Смотрела в пустоту. А потом очень медленно села обратно.

Оксана подошла, поставила передо мной стакан воды.

– Пей.

Я взяла стакан, но рука дрожала так сильно, что вода плеснула на стол.

– Она тоже беременна, – сказала я. – Понимаешь? Это уже не измена. Это какой-то кошмарный цирк плодородия на обломках моего брака.

Оксана села напротив.

– Зато теперь ты точно знаешь одно.

– Что?

– Ты никому ничего не должна облегчать. Ни ему. Ни ей.

Я закрыла глаза.

И в этот момент в телефоне вспыхнуло сообщение от Георгия:

«Людмила у тебя?»

У меня в груди вспыхнуло так горячо, что даже тошнота отступила.

Я набрала ответ:

«Была. Очень трогательно переживает за твоё давление».

Сообщение ушло.

Через секунду телефон зазвонил.

Я сбросила.

Он позвонил снова.

Снова сбросила.

На третий раз Оксана взяла телефон со стола, отключила звук и положила экраном вниз.

– Всё. Хватит с тебя на сегодня.

Но день ещё не закончил надо мной издеваться.

Потому что ближе к вечеру позвонила Рыбина.

Людмила Рыбина. Хозяйка салона вместе с Оксаной. Моя коллега. Подруга дома. Женщина, которая не раз сидела у нас на кухне, пила чай, приносила торты на дни рождения Дмитрия… Я осеклась мысленно, будто сама наступила в стекло. Не Дмитрия. Моего сына, у которого ещё даже не было имени. Но имя уже жгло.

– Я не возьму, – сказала я.

Оксана взглянула на экран и побледнела.

– Возьми.

– Зачем?

– Потому что я думаю, ты должна это услышать.

Я провела пальцем по экрану.

– Да.

В трубке повисла тяжёлая пауза.

– Юль… – голос у Рыбиной был осторожный, натянутый. – Ты дома?

– Гениальный вопрос. Что надо?

Она помолчала.

– Я узнала только сегодня.

– О чём именно? О том, что мой муж спал с женщиной вдвое младше? Или о том, что половина города, наверное, знала раньше меня?

– Не надо так.

– А как надо? Как вам всем удобно?

– Я не знала, что всё так далеко зашло.

– Но знала, что что-то есть?

Тишина.

Мне стало холодно.

– Значит, знала.

– Юля…

– Ты знала.

Оксана закрыла глаза рукой. Ей даже смотреть на меня стало больно.

– Я видела их пару раз, – быстро заговорила Рыбина. – Но Георгий сказал, что это деловые встречи, потом как-то… потом я уже поняла, но не лезла. Это не моё дело, Юль.

Я прижала пальцы ко лбу.

– Не твоё дело? Я сидела с тобой рядом, пила кофе у тебя в салоне, рассказывала, что он отдаляется, что дома чужой холод, что я с ума схожу, а ты смотрела мне в глаза и молчала?

– Я не хотела ломать твою семью.

Я тихо рассмеялась.

– Вы все удивительные. Он изменял – а ломала семью почему-то всегда должна была я. Если бы узнала. Если бы спросила. Если бы устроила сцену. Если бы не промолчала. Вам всем так удобно, правда? Пока жена молчит – она мудрая. Как только заговорила – истеричка, разрушительница, дура.

– Я хотела как лучше.

– Для кого?

Она не ответила.

Я сбросила вызов.

И тут же согнулась от резкой боли внизу живота.

Не сильной. Не режущей. Но такой страшной, что из меня вылетел воздух.

– Юля! – Оксана вскочила. – Что?

Я схватилась за край стола.

– Живот…

– Сильно?

– Не знаю… Господи…

Оксана уже искала телефон.

– Всё. Мы едем к врачу. Немедленно.

– Не надо… Может, просто нервы…

– Именно потому что нервы. Вставай.

Через двадцать минут мы были в машине. Я сидела, вжавшись в спинку, с ладонью на животе. В голове било одно: только бы не сейчас. Только бы ребёнок не заплатил за чужую подлость.

Оксана вела быстро, зло, не разговаривала.

В частной клинике нас приняли почти сразу. Белый коридор, мягкий свет, запах антисептика. Я переодевалась за ширмой и чувствовала себя каким-то случайным телом, из которого вот-вот вынесут приговор.

Врачом оказался мужчина. Спокойный, лет сорока пяти, с фамилией Глазков на бейдже.

– Ложитесь, Юлиана Сергеевна, – сказал он мягко. – Давайте посмотрим.

Я легла.

Холодный гель на коже. Тёмный экран. Стучащее сердце – моё или ребёнка, я не сразу поняла.

Доктор водил датчиком, молчал. И от этого молчания мне стало почти плохо.

– Скажите что-нибудь, – выдавила я.

Он повернул ко мне экран.

– Беременность маточная. Срок маленький, но всё выглядит нормально. Угроза есть на фоне сильного стресса. Вам нужен покой. Максимальный.

Я закрыла глаза.

Нормально.

Ребёнок был. Живой. Здесь.

Из горла вырвался всхлип – тихий, беспомощный.

Доктор подал мне салфетку.

– Плакать можно. Паниковать не нужно.

Оксана стояла у двери, бледная как мел.

– Всё в порядке?

– Пока да, – ответил Глазков. – Но если хотите сохранить беременность, ей нужен режим. Никаких истерик, переездов, тяжёлых разговоров в ближайшие дни. И желательно поддержка рядом.

Я почти рассмеялась. Поддержка. Какая роскошь.

После осмотра я сидела в коридоре с листом назначений в руках и смотрела в одну точку.

– Ты слышала? – шептала Оксана. – Всё хорошо. Слышала? Всё хорошо.

Я кивнула.

Потом посмотрела на неё.

– А если бы не было?

Она села рядом и сжала мою ладонь.

– Не смей.

– Я серьёзно. Если бы не было… мне было бы легче? Или я бы умерла совсем?

Оксана крепко зажмурилась.

– Я не знаю. И не хочу знать. Ты сейчас просто дышишь и едешь домой. Всё.

Мы уже собирались уходить, когда из другого конца коридора раздался знакомый голос.

– Юлиана?

Я подняла голову.

К нам шёл Георгий.

И рядом с ним – Людмила.

Он был бледный, злой, в пальто нараспашку. Она – растерянная, с опухшими глазами. Видимо, после разговора у меня ей тоже стало не до красоты.

Я встала медленно.

Георгий посмотрел на лист в моей руке, потом на моё лицо, потом вниз – на живот. И всё понял.

– Ты была у врача? – спросил он.

– Представь себе.

– Что сказал?

– А теперь тебе интересно?

– Юлиана, не начинай.

– Не начинать? – я сжала лист так, что он смялся. – Ты приехал сюда с ней, после того как она приходила ко мне домой, после того как ты устроил из моей жизни мясорубку, и всё ещё разговариваешь со мной этим тоном?

Людмила тихо сказала:

– Георгий, не надо…

– А ты молчи, – повернулась я к ней. – Ты уже всё сказала.

Он шагнул ближе.

– Я имею право знать, что с ребёнком.

– А я имею право не видеть вас обоих рядом, пока меня выворачивает от вашего счастья.

Оксана встала между нами.

– Всё. Хватит. Уходите оба.

Георгий не сводил с меня взгляда.

– Юлиана.

– Что?

И тут он сказал то, после чего я поняла: назад не будет вообще ничего.

– Если ты собираешься использовать ребёнка как оружие, у нас будут проблемы.

Я смотрела на него секунду. Две. Три.

Потом подошла вплотную.

Людмила побледнела, Оксана дёрнулась, но я не ударила.

Я сказала очень тихо:

– Ты уже сделал моего ребёнка заложником своей подлости. Не смей теперь приписывать это мне.

Развернулась и пошла к выходу.

И уже у двери услышала, как Людмила сказала ему дрогнувшим голосом:

– Георгий… зачем ты так?

Я не обернулась.

Потому что впервые за долгое время меня перестало интересовать, что ему там ответят.

Глава 4

Глава 4

Глава 4

Дома стало тихо. Не мирно – именно тихо. Как бывает после взрыва, когда стены ещё целы, а уши всё равно звенят.

Оксана уложила меня в спальне, заставила выпить воду, таблетки, что прописал Глазков, и даже прикрикнула, когда я попыталась встать.

– Лежи.

– Я не больная.

– Нет. Ты просто женщина, которая за двое суток получила измену, развод, чужую беременность, свою беременность и цирк в клинике. Конечно, ты совершенно здорова.

Я отвернулась к стене.

– Я позвоню в салон, – сказала она уже мягче. – Скажу, что тебя не будет.

– Скажи, что я умерла.

– Не дождутся.

Я хотела уснуть, но не могла. Мысли шли рваными кусками, как порванная плёнка: лицо Людмилы в дверях, ладонь Георгия на её животе, вторая полоска теста, холодный гель на УЗИ, фраза про «оружие». Я лежала и чувствовала, как внутри нарастает не только боль. Злость. Новая, чистая, опасная.

К вечеру позвонила свекровь.

Людмила Дымова.

Я смотрела на экран, и меня чуть не передёрнуло от совпадения имён. Его любовницу звали так же, как его мать. Какая-то злая, пошлая насмешка судьбы.

– Возьмёшь? – спросила Оксана.

– Придётся.

Я ответила.

– Юлиана, – голос свекрови звучал ровно, чуть сухо. – Что у вас происходит?

– А что вам сказали?

– Георгий сказал, что вы поссорились. Что ты ведёшь себя неадекватно. И что Оксана настраивает тебя против него.

Я прикрыла глаза.

– Конечно.

– Я хочу услышать твою версию.

Я долго молчала. Потом всё-таки сказала:

– Ваш сын изменял мне. Его любовница беременна. Я тоже беременна. Он хочет уйти.

На том конце повисла тишина.

Потом тихое:

– Господи.

Я села на кровати.

– Вы не знали?

– Нет.

– Совсем?

– Совсем, Юлиана.

В её голосе было столько настоящего потрясения, что я поверила.

– Он с ума сошёл, – выдохнула она.

– Поздно констатировать.

– Я приеду.

– Не надо.

– Надо. Я мать, хочешь ты того или нет.

– Вот именно, – сказала я устало. – Вы мать. А я сейчас не в состоянии смотреть на ещё одну Дымову.

Она тяжело вздохнула.

– Хорошо. Но ты должна знать: я не на его стороне.

Эти слова странно кольнули. Не облегчением. Горечью.

– А на чьей?

– На стороне здравого смысла. И ребёнка. Обоих детей, как это ни страшно звучит.

– Не надо про обоих.

– Прости.

Мы замолчали.

Потом она сказала:

– Георгий не простит тебе публичного унижения.

Я холодно усмехнулась.

– Это он сейчас униженный?

– Да. В его голове – да. И это опасно.

– Вы меня пугаете?

– Я тебя предупреждаю. Когда мой сын чувствует, что теряет контроль, он становится жёстким.

Я посмотрела на свои руки. На чуть заметную дрожь пальцев.

– Поздно. Он уже стал.

После звонка мне стало ещё хуже. Не физически. Внутри. Словно кто-то открыл окно в ледяную ночь и оставил его нараспашку.

Я лежала до темноты, а потом встала и пошла в кабинет Георгия.

Оксана увидела меня в дверях гостиной.

– Ты куда?

– Туда, где слишком долго ничего не трогала.

Кабинет пах им. Кожей, бумагой, его парфюмом, властью, которой он здесь дышал. Всё было выстроено идеально: папки по цветам, ручки в стакане, ноутбук, зарядка, ежедневник. На стене – фотографии с форумов, наградные дипломы, снимок с каким-то министром, улыбающийся Георгий в дорогом костюме. Победитель жизни.

Я встала посреди комнаты и почувствовала, как меня начинает трясти.

– Юль, – тихо сказала Оксана сзади. – Может, не надо?

– Надо.

Я подошла к столу и открыла верхний ящик. Бумаги. Договоры. Чеки. Визитки. Ничего личного, разумеется. Георгий слишком любил порядок, чтобы оставлять улики на поверхности.

Во втором ящике лежали зарядки, флешки, ключи от офиса и запасной телефон.

Я замерла.

– Оксан.

– Что?

Я подняла аппарат.

– У него второй телефон.

Она выругалась шёпотом.

– Открывай.

Телефон был заблокирован.

– Пароль? – спросила она.

Я смотрела на экран. Потом ввела дату рождения Дмитрия… Снова внутренне вздрогнула. Нет. Ввела дату рождения нашего сына? Его не было. Ввела дату рождения Георгия. Не подошло. Мою. Нет. Людмилы Дымовой-старшей? Нет.

Оксана вдруг сказала:

– Попробуй её возраст.

– Что?

– Двадцать четыре. Или её дату.

Меня передёрнуло, но я набрала.

Открылось.

Я села прямо на ковёр.

Второй телефон оказался не рабочим. Любовным. Их переписка распахнулась мне в лицо так, будто кто-то сдёрнул кожу.

«Скучаю по тебе».

«Она спит, я выйду через десять минут».

«Ты сегодня пахла ванилью, с ума свела».

«Наш мальчик будет самым красивым».

«Люда, потерпи ещё чуть-чуть. Я всё решу».

Я читала, и каждая строчка раздирала меня медленно, со вкусом. Не потому, что я не знала. А потому, что знание было одним, а чужая нежность – другим. Он писал ей так, как давно не писал мне. Если вообще когда-либо писал. С терпением, лаской, жадностью, обещаниями.

В галерее были фото.

Её лицо на подушке.

Её босые ноги в отеле.

Его рука у неё на животе.

Кольцо на её пальце. Тонкое, с камнем. Не обручальное. Но подарок.

– Господи… – выдохнула Оксана у меня за спиной.

Я пролистывала дальше, не чувствуя пальцев.

И вдруг увидела перевод.

Две недели назад.

«Для аренды квартиры. Не хочу, чтобы ты жила с матерью в таком положении».

Сумма была такой, что у меня заледенела спина. Этой суммы мне Георгий жалел на новую машину полгода. Говорил: не время, нецелесообразно, сейчас другие приоритеты. Другие приоритеты, да. Беременная любовница в съёмной квартире.

– Сохраняй всё, – быстро сказала Оксана. – Скринь, отправляй мне, на почту, куда угодно.

И я начала.

Час. Полтора. Дрожащими пальцами, с тошнотой, со слезами, я сохраняла свою смерть в цифровом виде. Каждое «люблю», каждое «скоро будем вместе», каждое фото, каждый перевод, каждую бронь отеля, каждую ложь, подкреплённую временем и суммой.

Когда закончила, меня уже мутило так, что я едва добежала до ванной.

На этот раз меня вывернуло по-настоящему.

Оксана держала мои волосы.

– Всё. Всё. Хватит.

Я сползла на пол, прижимая лоб к холодной плитке.

– Я хочу, чтобы ему было так же больно.

– Будет.

– Нет. Не так. Он не умеет. Он не чувствует так.

– Значит, почувствует иначе.

Я подняла голову.

– Как?

Оксана посмотрела на меня тем особенным взглядом, который был у неё только в самые опасные минуты.

– Через деньги. Через репутацию. Через контроль. Через то, что для него важнее любви.

Я молчала.

– Не ради мести, – продолжила она. – Ради справедливости. И ради твоего ребёнка. Ты не должна остаться с пустыми руками, пока он снимает любовнице квартиру и гладит её живот за твой счёт.

Я закрыла глаза.

Где-то глубоко, под болью, под унижением, под страхом за ребёнка, загорелся первый настоящий уголёк. Не слабость. Не отчаяние.

Намерение.

– Мне нужен адвокат, – сказала я.

– Уже ищу, – ответила Оксана.