Текст книги "Мир приключений 1985 г."

Автор книги: Еремей Парнов

Соавторы: Бенедикт Сарнов,Леонид Млечин,Виктор Суханов,Геннадий Цыферов,Андрей Яхонтов,Анатолий Стась,Николай Самвелян,Софья Митрохина,Александр Барков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 45 страниц)

Но разве демон Мара не соблазнял учителя Шакьямуни ангельским видением своих дочерей?

Не удивительно поэтому, что малочисленный, но быстро обретший былую доблесть гарнизон не торопился распахнуть заветные ворота. Начались длительные и нудные переговоры, при которых присутствовало все население, высыпавшее на крыши домов и башен.

С первых же слов выяснилось, что усатый господин в непальской шапке свободно говорит по-тибетски и в услугах переводчика, вездесущего шерпа по имени Анг Темба, никак не нуждается. Весть о подобном чуде была воспринята не только с понятным восхищением, но и опаской. До сих пор все белые путешественники, забредавшие в дзонг, как отмеченные в старинных хрониках, так и двое теперешних, были существами безгласными.

Уж не кроется ли тут изощренное колдовство? Что, если караван и красавица в мужском седле – не более как наваждение принявшего обличье европейца людоеда? Или обманчивое кармическое видение, насылаемое психической силой йога в барсовой шкуре?

– Не сомневайтесь, – отвечал на расспросы часовых усатый господин. – Мы такие же люди из плоти и крови, как вы. Не духи, не демоны, не рабы и не дети рабов. Меня зовут Томазо Валенти, я прибыл к вам с грамотой его величества бутанского короля. – Он потряс в воздухе свитком с восковой, печатью. – Это моя жена Джой, – плавным артистическим жестом представил он красавицу. – А за ней, как вы видите, стоит преподобный Норбу Римпоче из обители Тигровое логово, у которого есть письмо к высокопреподобному верховному ламе.

– Значит, вы идете из Бутана? – изумленно воскликнул смотритель дзонга, суеверно коснувшись ладанки на груди.

– Из самой столицы Тхимпху, – отвечал Томазо Валенти.

– Выходит, что перевалы уже открылись?

– Сегодня на рассвете мы проехали последний перевал.

– Но зачем? – тугодум-смотритель никак не мог оправиться от удивления. – После Бутана вы не найдете у нас ничего достойного внимания. Нашим купцам нечего предложить в обмен на ваши товары.

– Мы не торговые люди. Я готов рассказать вам о цели моего приезда в более подобающей обстановке, – с достоинством ответил загадочный гость.

– Ах, конечно, конечно, – засуетился смотритель, не подавая, однако, сигнала поднять засов. – Жаль только, что в дзонге почти не осталось припасов… – обронил он как бы вскользь.

Хитрый администратор явно старался оттянуть чреватое последствиями решение. Возможно, его подозрения еще не вполне рассеялись, а скорее всего, он просто не обладал достаточной властью, чтобы самолично впустить в крепость совершенно чужих людей. Здесь, в стенах Всепоглощающего света, королевская грамота рассматривалась скорее как влиятельная рекомендация, нежели как приказ, подлежащий неукоснительному исполнению.

– Согласно королевскому повелению, я имею право в любом дзонге брать продовольствие и вьючных животных. – Усатый всадник надменно подбоченился, но тут же, сменив гнев на милость, пояснил: – Правда, в этом пока нет необходимости. Милостью божьей я ни в чем не испытываю нужды. Мы просим лишь временного приюта, и, смею вас заверить, вы приютите достойных людей…

Стоявшие наверху успели подробно оглядеть пришельцев с ног до головы, и впечатление о них складывалось в общем благоприятное. Судя по седине и морщинам, саиб был много старше своей красивой жены. Очевидно, он немало успел повидать, путешествуя в дальних странах, но, обретя знания, не стал мудрецом, отчего затаилась в уголках его неостывших глаз неизбывная горечь. В седле он держался легко и ловко и казался прямодушным, как человек, который научился все понимать, но так и не смог избавиться от суетных желаний.

«К нему можно смело обратиться за помощью, ибо сердцем он наш, – подвел итог своим наблюдениям верховный лама, тайно следивший за переговорами из узкого, прорезанного в каменной толще окна. – Но не следует открывать ему душу, потому что мыслью он совершенно чуждый нам человек».

Тантрический лама Норбу Римпоче, до сих пор державшийся в стороне, безучастно скользнул взглядом по возбужденным лицам людей, шушукавшихся, сдерживая смешки, за спиной смотрителя, и остановился на затененном навесом окне, похожем на букву «т», где прятался верховный.

– Эти люди именно те, за кого себя выдают, – удовлетворенно кивнул высокопреподобный, ощутив побудительный импульс, и, сделав знак молоденькому послушнику, он распорядился: – Пусть откроют ворота.

Несмотря на твердый тон, лама чувствовал себя не слишком уверенно. Что-то он делал не так, как надо, шел наперекор самому себе. Конечно же, он не мог отказать в крыше над головой странствующему садху, собрату, в сущности, из родственного ордена кармапа. Да и по отношению к королевскому гостю следовало проявить должную учтивость.

Казалось, он распорядился верно, а смутное ощущение ошибки все продолжало саднить, и неприкаянные мысли метались в голове, как черные птицы над потревоженным гнездом.

Нет-нет, ему все равно пришлось бы дать приют странникам, хотя бы на ближайшую ночь. Если бы не этот внезапный толчок, а вернее, легкое, долетевшее извне дуновение, он бы не стал теперь терзаться.

И еще одна тревожная мысль не давала покоя: не слишком ли много гостей собиралось за стенами Всепоглощающего света? Что это вдруг они идут сюда один за другим, словно нигде в мире уже не осталось свободного места?

Поклоняясь закону причин и следствий, символом которого стало колесо перерождений, Нгагван Римпоче не верил в случайное стечение обстоятельств. Начало нынешнему нашествию чуждых существ было положено. Либо ныне, либо в незапамятные времена, когда кто-то, быть может, даже он сам, но в предшествующих перерождениях, совершил непростительную ошибку.

Но какую? Когда? Где?

Из тех двоих, которые живут здесь, первый мечтает зачем-то пробраться в Бутан, а второй как будто хочет лишь одного: вернуться домой. И то и другое желание опасений не вызывает. Остается выяснить, чего хотят новые гости.

Высокопреподобный взял с полки хронику, бережно завернутую в золотой шелк, и, перебрав узкие бамбуковые полоски, на которых его предшественники тушью, изготовленной из семи драгоценных веществ, отметили все случаи пришествия чужаков, надел старенькие, закрученные проволокой очки.

За семь с четвертью столетий хронисты зарегистрировали всего девять подобных происшествий. Как тут не страдать душой, как не волноваться!

Старый настоятель раскрыл школьную тетрадку, куда были занесены подробные сведения о нынешних пришельцах, и задумался. Можно ли нынче верить словам? Все те, прежние, говорили о себе одно, а на поверку выходило совсем иное. «Иначе как объяснить тогда поразительное однообразие опрометчивых деяний, которые проявляли они все, едва узнав о дороге в долину Семи счастливых драгоценностей?» – задал себе вопрос высокопреподобный.

Даже наедине с собой избегал он точных формулировок, думая о стране, лежащей за перевалом Лха-ла. Ведь законченная мысль обладает самодовлеющей силой. Витая в эфире, она может быть уловлена не только хорошим человеком, но и безумцем, злодеем или лжецом.

Следя из окна монастырской библиотеки за вереницей лохматых навьюченных яков, которых погонщики тычками острых зазубренных палок гнали в узкий просвет единственной в дзонге улицы, Нгагван Римпоче решил начать опрос именно с них, с погонщиков. Они коренные бутанцы, а следовательно, прямодушны и независимы в речах. Затем можно будет побеседовать с пришлым ламой, который к тому же имеет с собой письмо. И уж после всего, когда составится определенное представление, верховный примет королевского гостя с его красавицей женой. Он, конечно, не сможет полностью заглянуть в их мысли, но зато, поймав на мелочах, сразу поймет, лгут чужестранцы, как это у них принято, или же говорят правду. От человека, который владеет всеми тонкостями изощренного языка тибетских проповедников, хотелось ждать откровенности, когда сердца стучат в согласном ритме и нет места потаенной боязни, ибо в основе всякого обмана лежит страх. Его запах, потный, тщетно приглушаемый, лама Нгагван научился распознавать почти безошибочно.

Он не был до конца уверен, что оба белых – собиратель бронзовых статуэток и заблудившийся альпинист – дали о себе заведомо неверные сведения. Но ложь все же ощутимо присутствовала в их пространных рассказах. Тлетворным, унизительным запашком боязни нет-нет а веяло от их слов.

Лама не знал, принесли ли чужеземцы с собой оружие, но след, несмываемый след пролитой крови отвратительным шлейфом тащился за каждым из них. Кровь рождала страх, боязнь выливалась ложью.

Нельзя было доверять таким людям.

VI

Вопреки аскетической строгости монастырского устава, Нгагван Римпоче принял странствующего собрата почти с королевской пышностью. Кроме риса, приправленного шафраном и кардамоном, к столу решено было подать картофель с маринованными овощами, бледные, едва проклюнувшиеся ростки гороха маш, кислое молоко и куриные яйца.'Если гость сочтет возможным сделать для себя послабление, то верховный лама своими руками разобьет скорлупу и выпустит драгоценное содержимое в чашку мучной болтушки. Это согревает нутро и подкрепляет силы. Выставить заветную бамбуковую бутылочку, где хранилась настоянная на змейках водка, способная в мгновение ока разогнать кровь, он все же не пожелал. Решил ограничиться легким чангом в конических медных сосудах, изобильно украшенных серебряной чеканкой.

Зная, что в некоторых ламаистских сектах нарушение основных запретов не только считается допустимым, но даже возводится в ранг добродетели, верховный лама не хотел выглядеть крайним ортодоксом. Тантрики, а преподобный Норбу, судя по трезубцу и барсовой шкуре, явно занимался йогической практикой, ели мясо и рыбу, пили вино и даже тешили себя плотской любовью, как того требовал тайный ритуал служения шакти. [16]16
  Шакти (индуист.) – активная сила, творческая энергия божества, персонифицированная в образе его супруги.


[Закрыть]

Верховный, воспитанный в строгой традиции сакьяской школы, не одобрял подобных крайностей, но, соблюдая благоразумную умеренность, ценил изысканность вкуса. Он заранее радовался случаю блеснуть деликатным обхождением, предвкушал приятную поучительную беседу.

По его указанию в отведенных гостю покоях – крохотной келье с обогреваемым ложем – поставили резной столик для чайного прибора, на случай, если захочется подкрепиться в перерывах между трапезами. Подготовили легкое угощение: печенье с корицей, соленые орешки. Насыщенный целебной силой горный лук и редкостные привозные ягоды личи разложили красивыми горками на расписных тарелках тончайшего китайского фарфора.

В трапезную же, где каменные, грубо побеленные стены постоянно дышали холодом, заранее внесли бронзовые грелки с огненными угольями и можжевеловой хвоей. Золоченое изображение будды в глубокой нише нарядили в праздничные одежды из индийской парчи, зажгли перед ним семь курительных палочек и сменили воду в жертвенных чашках.

Лучший каллиграф Всепоглощающего света лепестками чамиы и мирта выложил на скатерти узорную кайму.

Только все эти провинциальные потуги на великосветский шик оказались совершенно никчемными.

Норбу Римпоче, получивший третью степень по медитации после того, как провел два года замурованный в темной пещере, не оценил оказанного ему почета. Он вообще не обратил внимания на изощренное гостеприимство, которым его окружили здесь, в крохотном оазисе посреди бескрайней пустыни.

Приученный к холоду и закаленный в скитаниях, йог сел подальше от благовонных грелок и почти не притронулся к предложенным яствам. Лишь отведал кислого молока, плеснув немного в кокосовую нищенскую чашу, которую держал при себе. Немного погодя высосал несколько плодов, оставив неповрежденными косточки с зародышами новой жизни, и взялся за чай, щедро приправленный маслом, содой и слегка поджаренной ячменной мукой. О яйцах и пиве, разумеется, не могло быть и речи.

Разочарованный, даже раздосадованный хозяин демонстративно осушил почти полный сосуд чанга и вслух пожалел, что не позаботился подогреть водки.

Норбу выслушал стариковскую браваду с полнейшим безучастием. Следуя сугубо личным путем внутреннего озарения, он менее всего был озабочен чужими добродетелями или грехами. Точно так же его совершенно не занимала беседа с охочим до метафизических изысков собратом. Он не ведал скуки и не искал чужой мудрости. Если его бесстрастный дух, осветленный, как вода в колодце, и волновали какие-нибудь вопросы, ответ на них мог прийти лишь из таинственных сумеречных глубин, полностью защищенных от внешних влияний.

Целиком ушедший в себя, он не поддерживал разговора, хотя ответы давал в достойной манере, не проявлял неудовольствия или спешки. Видимо, просто привык к тому, что в поисках истины люди постоянно докучали ему своими в сущности мелочными делами. В равной мере сострадая всем живым существам, он словно бросал мимолетный взгляд на муравьиное бессмысленное мельтешение и, не вникая сердцем, давал всем и каждому один и тот же ответ. Формула избавления от мук выглядела предельно совершенной и ясной, несмотря на то что следовать ей было едва ли возможно. Да, именно желания, ненасытно терзающие человеческое сердце, вовлекают нас в круговорот страданий, привязывая к призрачным прелестям бытия. Но как приневолить себя к неучастию в этом пестром и заманчивом торжище? Как убить ростки любви и ненависти? Как научиться ничего для себя не хотеть?

Невзирая на различия в трактовке основ буддийского вероучения, оба собеседника знали, что подобная задача не решается на уровне привычной житейской логики. Но если Нгагван Римпоче, достигший высот на весьма почетной ниве учености, преуспел в толковании абстрактных, блистательных в своей отрешенности положений индийской доктрины Навья-ньяя, то поклонник магических действий Норбу целиком полагался на погружение – самадхи, высшей степени созерцания, где все узлы развязываются как бы сами собой.

Поэтому им нечего было сообщить друг другу. Так ветер пролетает сквозь встречный ветер, так тень, не смешиваясь, покрывает чужую тень.

– Каковы ваши намерения, преподобный? – вежливо спросил верховный лама, хотя уже знал из письма, привезенного Норбу, что тот надеется совершить паломничество в долину.

– Отправлюсь навстречу свету. – Гость ограничился простейшим эвфемизмом.

– Еще одна долина на вашем пути, – одобрительно кивнул лама Нгагван. Иносказание получилось нарочито двусмысленным, так как под долиной можно было понимать и секретную страну за перевалом, и одну из стадий умственного погружения.

Норбу давалась полная возможность не понять скрытый намек и повернуть тему в русло духовных упражнений и прочей близкой ему материи. В этом случае верховный был готов показать гостю уникальные магические мандалы, написанные великими красношапочными ламами. Если же будет выбрана откровенность и речь коснется таинственных сил, бушующих там, за перевалом Лха-ла, то Нгагван попробует предостеречь собрата от слепой веры. Даже порвав цепи перерождений и узрев полыхающий свет, человек может запутаться на пути к совершенству. Всепоглощающее сияние ослепляет свыкшиеся с мраком подземелья глаза. Взлет к несказанным вершинам может присниться летящему в пропасть.

– Еще одна долина, – сцепив сухие тонкие пальцы, повторил Нгагван. – Еще один перевал… Последний?

Но йог не принял или, вернее, не понял словесной игры.

– Я готов, – просто ответил он, угадав недосказанное.

– Ваша решимость под стать заслугам, – умело польстил старик. – Недаром вам каждодневно слышится плеск волн в море освобожденных энергий… Что касается меня, то я никудышный пловец и вряд ли скоро увижу другой берег.

Какое бы эстетическое наслаждение испытал старый лама, если бы мог надеяться на то, что собеседник понимает его. Каждое слово было как зерно в четках. Рассчитанная на посвященного образная система не столько раскрывала мысль, сколько множила ее бесчисленные оттенки. Давая понять, что не надеется в этой жизни достичь высшего просветления, верховный лама как бы намекал на совершенно иное знание, доступное именно ему, мыслителю, труженику, и ускользающее от интуитивистов, способных не более чем грезить среди ясного дня.

Норбу промолчал с неопределенной улыбкой. Вес внешнее им воспринималось как тающий дым.

Слепя огранкой, рассыпались в ледяных испарениях непостижимые шлифованные камни. Складывался мгновенный узор и сразу исчезал, а гулкая пустота долго отщелкивала протяжное эхо. В игре бесчисленных сочетаний замыкались и вновь разматывались зодиакальные циклы, и в случайно повторенной раскладке кому-то снилась, наверное, вспыхнувшая метеором чужая судьба.

То, что для Нгагвана было отвлеченной метафизической категорией, Норбу воспринимал со всей полнотой чувственных восприятий. Он был ликующей частицей, летящей сквозь мрак и холод к звездному целому, застилавшему уже весь горизонт. За мгновение до встречи он готовился навсегда забыть однажды навеянный сон, чтобы разом вспомнить все-все и, прочертив небо, рассыпаться невидимой пылью.

– Как же вы доберетесь туда? – с едва, уловимой ноткой осуждения спросил Нгагван Римпоче. Он явно давал понять, что не станет помогать человеку, который, увы, не нуждается ни в чьей помощи.

– Богатый саиб, который прибыл издалека с прекрасной апсарой, одетой мужчиной, взял меня в свой караван.

– Что? – едва владея собой, прошептал пораженный старик. – Белые люди тоже хотят проникнуть в долину?

– Они приехали издалека, чтобы увидеть свет.

Верховный мимолетно отметил, что язык Норбу беден и вместе с тем перегружен ненужными оборотами. Но не это взволновало его, совсем не это… Сбывались самые мрачные опасения. Чужие люди собирались, причем совершенно открыто, спуститься в зеленые низины с перевала Лха-ла!

Прямых запретов на это, конечно, не было. Но в течение столетий созрела и четко выкристаллизовалась в сознании поколений традиция, нарушить которую было бы равносильно святотатству.

Удостоиться чести заглянуть за перевал мог лишь бескорыстный искатель истины, всей своей жизнью подготовивший себя к подвигу. А как же иначе?! Вполне возможно, что именно жизнь и была единственной платой за дерзновенную попытку. Недаром же в хрониках Всепоглощающего света, подробно повествующих о каждом ушедшем за тринадцать столетий в долину, и словом не упомянуто о том, вернулся ли назад кто-то из них или же все навечно остались в Стране образов (еще одно иносказание неистощимых хронистов).

Находились и всякого рода проходимцы, которым обычно путем обмана, а то и преступления удавалось осуществить свои неблаговидные намерения. Иные из них даже возвращались с полдороги и несли на допросе, видимо в оправдание, несусветную чушь. О том, как с ними обходились потом, хроники повествовали кратко и глухо. Зная обычаи тибетского средневековья, верховный лама был вправе подозревать, что незадачливых авантюристов зашивали в ячьи шкуры и бросали в реку. В лучшем случае им, перед тем как надеть колодки, выкалывали глаза. Разумеется, те времена невозвратимо прошли, но чтобы чужеземец открыто заявлял о своих кощунственных притязаниях, да еще брал в пособники священнослужителя, такого падения нравов старик и вообразить не мог. Он даже лишился на какое-то время речи.

– Но ведь вы не дойдете до цели. – Теперь верховный объединил в своем сознании иноземного богача и одураченного им простака-йога, проникшись брезгливой неприязнью к обоим. – Вас ожидает плохой конец, низвержение во тьму гнусных перерождений.

– Я дойду, – бестрепетно возразил Норбу.

– Никто не знает дорог в низине.

– Я ощущаю притяжение, как иголка – магнит.

– Там, где сможет уцелеть такой, как вы, – Нгагван не сомневался в словах пришлого ламы и понимал, что тот сумеет преодолеть любые препятствия, – да, где пройдете вы, чужеземец погибнет. Неужели вам не страшно вести на верную смерть других? – попробовал он зайти с другой стороны.

– Я никого не веду за собой, – бестрепетно ответил Норбу. – У нас одна дорога, но разные цели. Каждый вправе следовать собственным путем, и никто ни за кого не в ответе.

Возразить было нечего. Норбу Римпоче не отступил от духа и буквы буддийской этики.

– А если чужестранцы одержимы злой волей? – решился высказать предположение старик. – Если они принесут гибель многим живым существам?

– Я не почувствовал этого, – твердо ответил йог.

– Но это чужие люди.

– Он знает наш язык.

– Душа не нуждается в языке.

– Он знает наш закон.

– Знать – это значит жить. Мало просто помнить четыре высокие истины. Ведь даже птицы запоминают слова… Как живут эти люди?

– По-своему… Но он уважает наши обычаи и всем сердцем тоскует о нашем прошлом.

– Завидую вашей способности читать сердца… Хранит ли он в себе три сокровища?

Столкнувшись с твердостью йога, верховный немного успокоился. Первоначальная неприязнь постепенно уступала место любопытству. Спросив о трех сокровищах – будде, законе и монашеской общине, – старик уже готов был смириться с мыслью, что чужеземец следует путем спасения. Если так, то понятно, почему сам бутанский король согласился взять его под свое высокое покровительство. Такой человек мог, не осквернив святынь, спуститься в долину. На свой страх и риск. Взяв на себя полную ответственность за последствия подобного деяния, которые могут проявиться и через тысячи лет…

– Он ведет себя как монах? – на всякий случай спросил верховный, интересуясь более формальным обетом, нежели образом жизни. Ему ли было не знать, что правила иных красношапочных сект допускали множество послаблений, вплоть до супружества.

– Как мирянин, – отрицательно мотнул головой Норбу. – И по обычаю своего народа… Но поступает как почитатель, знающий закон.

– Почему?

– Он слышит зов, хоть и не понимает его.

– Не понимает, но следует… – Старик уже не спрашивал, а утверждал, зарядившись чужой убежденностью. Но если Норбу продолжал хранить полное равнодушие, то верховный лама не таил, что в нем светлеет и согревается сочувствие.

– Путь его долог и достоин почитания, – подтвердил йог. – Как и ваше высокопреподобие, он ищет заслуг в учености. Ему ведом тайный язык калачакры, [17]17
  Калачакра – составная часть йогического учения.


[Закрыть]мандалы, и знаки на наших камнях он читает, как великий пандит. [18]18
  Пандит – ученый, богослов.


[Закрыть]Поэтому в «Тигровом логове» его приняли как брата и допустили к участию в диспутах.

– Хоть в том и нет большой беды, но я вижу здесь отступление от устава.

– В чем, высокопреподобный? Человек волен оставить обитель и вновь, если захочет, возвратиться под ее сень.

В подтверждение своих слов Норбу жестом призвал в свидетели землю и небо. – Он три года прожил в монастыре Спиттуг, где получил посвящение и тайное имя, чтобы назвать себя, когда придет пора оставить ветхий дом.

– Вам уже известны сроки? – тихо спросил Нгагван, ощутив на лице, как легкое касание паутинки, неназойливое излучение взгляда.

– Скоро, – безмятежно ответил садху. – Белые люди растают легко и счастливо, как облачка в лучах солнца.

VII

Профессор Томазо Валенти действительно провел несколько лет в Ладакхе и получил высшую степень лхарамба по буддийской метафизике в старейшем монастыре Спиттуг. После Александры Дэвид Нейл он стал первым европейским буддологом, удостоенным столь высокой чести.

К экспедиции в долину Семи счастливых драгоценностей он готовился долго и тщательно, можно сказать, всю жизнь. Если бы не внезапная, как показалось друзьям и знакомым, женитьба на молоденькой аспирантке, поездка могла бы состояться и ранее, но что предначертано, того не миновать: Валенти все же добрался до легендарного дзонга Всепоглощающий свет. И го, что это случилось именно теперь, в год Воды и Собаки по местному календарю, а не прошлым или даже позапрошлогодним летом, особого значения не имело. Нить жизни, несмотря на причудливые извивы, никогда не раздваивается. Ее можно вытянуть в линию между концом и началом. Или замкнуть при желании в кольцо, где все точки равноценны.

Никогда еще Валенти не переживал столь упоительного душевного подъема. Несмотря на привычные болезни, которыми, как корабль ракушками, обрастает человек к пятидесяти годам, он упивался нежданной легкостью и свободой. Тело с его грешащей экстрасистулой сердечной мышцей и стареющей кровью ощущалось обновленным, почти невесомым. Валенти словно парил над землей, озаренный восходом, и все удавалось, все чудесным образом раскрывалось теперь перед ним. Это было как воздаяние за долгое безвременье, за отравленные тоской и сомнением ночи, за бесцветные дни, отягченные большими и малыми хворями.

Подобное состояние не могло длиться сколь-нибудь долго. Всякий взлет чреват неизбежным падением. Ведь и жизнь человека – не более чем проблеск во мраке.

Рожденный в аристократической римской семье и воспитанный в лучших католических традициях, Валенти был убежденным материалистом. Ни в христианскую вечную жизнь после нынешней жизни, ни в буддийскую цепь перерождений он не верил. Но философское миросозерцание изначального буддизма, свободного от теологических наслоений, безусловно, ласкало его воображение. Горькая истина об источниках страдания, лежавшая в самой основе безутешной религии, не знающей бога, стала своеобразным утешением в трудные минуты, моральной поддержкой. Одним словом, все говорило о том, что Валенти стоит на своей вершине и скоро начнется неизбежный спуск Даже ангельское личико молодой жены с необычным для итальянки именем Джой могло бы лишний раз напомнить о близости закономерной развязки По опыту близких друзей Томазо Валенти прекрасно знал, чем грозит разница в четверть века. Драматическая эволюция подобных браков протекала у него на глазах.

Но человек не видит, точнее, не желает видеть себя со стороны. И знать умом – одно, а знать сердцем – совсем иное. Томазо был счастлив, упивался сегодняшним днем и не желал задумываться о будущем. Итог для всех одинаков, и глупо отравлять ядом сомнений скоротечную радость, если ты все равно не властен ничего изменить где-то там впереди, за невидимым поворотом дороги.

Не велика, конечно, мудрость и истина отнюдь не нова, но другого-то не дано, и каждый открывает ее, эту истину, как бы заново для себя лично. С Томазо Валенти, который привык жить, сжигая сегодняшний день ради вожделенного, постоянно отодвигающегося завтра, подобная метаморфоза произошла только теперь. И это наложило неизгладимый отпечаток как на его внутренний мир, так и на линию поведения. Мелочи, вернее, то, что считалось ранее мелочами, как бы обрели реальные масштабы. Это из них поминутно слагалось то главное, истинное или воображаемое, ради чего жил этот человек.

К встрече с верховным ламой Валенти отнесся поэтому как к событию первостепенной важности. Приближаясь к заключительному этапу исканий, он окончательно утратил непреложное право исследователя на неудачу. Исправить ошибку или вовсе изменить что-то теперь уже было нельзя. Поэтому Валенти проявил твердость, оставив жену у подножия холма, хотя Джой безумно хотелось попасть в монастырь. На редкость терпимые буддисты, конечно же, сделали бы исключение для белой леди, но по уставу женщина не должна переступать запретную черту, и это решило дело.

Высокопреподобный Нгагван назначил аудиенцию в библиотеке, выказав тем самым уважение к научным заслугам королевского гостя. Заменив патриарший убор с магическим жезлом – дорже – на темени простенькой скуфейкой, старый лама встретил посетителя у самых дверей. После обмена приветствиями указал ласково почетное место у северной стены, где висела роскошная икона – танка, изображавшая тибетского повелителя демонов Данкана, скачущего на винторогом козле по волнам крови. В полном согласии с традицией Валенти на обеих руках поднес высокопреподобному хадак – синюю шелковую ленту с даосскими знаками благополучия и долгой жизни, на которой с трудом удерживал заботливо подобранные дары: электронные часы, жестяную коробку с засахаренными фруктами, цветочный одеколон и янтарную брошь. Янтарь, которым в Гималаях лечили от зоба, здесь ценился много дороже золота.

Старик поблагодарил и скрылся ненадолго в примыкавшей к библиотеке каморке, откуда возвратился с белым домотканым полотнищем и бронзовой фигуркой. Валенти с замиранием сердца признал четверорукую Праджняпарамиту – покровительницу ученых монахов. Позолоченная отливка поражала изяществом линий и тщательной проработкой деталей.

– Да ведь это настоящий шедевр! – восхитился Валенти. – Ей лет двести, не меньше!

– Не знаю. – Лама потер брошь о халат и, как дитя, залюбовался притяжением наэлектризованных ворсинок. – Пусть она принесет вам успех.

Валенти деликатно перевел взгляд на стеллажи, заставленные печатными досками и завернутыми в дорогие материи книгами – стопками несброшюрованных оттисков, украшенных зачастую изысканными миниатюрами. Наверняка здесь хранились и древние, возможно, никому не известные манускрипты, начертанные на листьях пальмы и дуба, вырезанные на пластинках из слоновой кости, золота, серебра. «Удастся ли ознакомиться с этой сокровищницей древней мудрости до похода в долину? – шевельнулась мысль. – Не может быть, чтобы не нашлось хотя бы краткого описания страны, лежащей за перевалом…»

– Как вам понравился Бутан? – вежливо осведомился лама.

– Эта великолепная страна превзошла все мои ожидания, – трафаретно, но с полной искренностью ответил Валенти.

После обмена общими замечаниями и характерными для Востока вопросами о родных местах, здоровье близких и виденных в пути достопримечательностях осторожно приблизились к сути дела.

– Мне бы очень хотелось повидать долину за перевалом Лха-ла, – откровенно высказал заветное желание Валенти.

– Там нет ничего достойного внимания, – сжав тонкие губы, отрезал монах.

– Что же тогда есть? – с мягкой настойчивостью поинтересовался итальянец.

– Пустыня, где витают образы. Более ничего.

– А за ней?

– Пустота, – замкнуто вздохнул лама и вдруг добавил: – Никто не знает…

– По-моему, это различные понятия: неведомое нечто и просто ничто. Вам не кажется, высокопреподобный Нгагван?

– У истины всегда есть два противоположных обличья.

– Ничто и нечто?

– И то, что связывает их воедино.

– Выходит, она все-таки есть, истина? – Валенти, знакомый с трактатами Нагарджуны, Цзонхавы, Адиши и сутрами, молитвенными стихами патриархов, легко переняв риторический строй верховного, допустил досадную оплошность. Беседа вроде бы текла своим чередом, но взаимопонимание подменилось некой почти ритуальной условностью, когда собеседники вдруг как бы забывают, о чем, собственно, идет речь. Валенти спохватился, но наверстать упущенное уже не смог. Ему было невдомек, что недосказанность проистекает не из умолчания, как это показалось сперва, а из жесткой экономии, присущей логике навья-ньяя. На счастье, профессиональная интуиция лингвиста помогла профессору римского университета без особого урона преодолеть неловкость.