Текст книги "Воспоминания Калевипоэга"

Автор книги: Энн Ветемаа

Долго я в ушах ковырял. И, гляди-ка, глухота прошла. Должно полагать, опилки да мусор в уши набились. Никакого тут колдовства нет, одначе и меча тоже нет…

Бил-колотил кулаками по башке, зубами от гнева скрипел.

Как пить дать, Колдун тать, он меч украл: на месте преступления нашел я пучок сухих трав, кои у вора из кармана выпали. Убрал вещественное доказательство в свой карман и приступил к розыскам.

Продирался сквозь чащобу, словно разъяренный вепрь, меж кустов рылся, в траве искал, вельми притомился и закручинился. Да… Ведь Колдун-то болтал, что проклятье на мече лежит…

До сего дня финляндское убийство меня мало волновало, я об оном и запамятовал. Вот долг – это да, о долге я беспокоился. А сейчас припомнил злосчастный сей эпизод, как старый кузнец анафеме меня предавал, как со стуком, упав с плеч, голова сына к отцовским ногам покатилась… Да, страшное я злодейство свершил!

Бродил по лесу, горькой кручиной объятый. И какой-то неясный трепет в душе зародился. Чудилось мне, что чибисы стенающими криками остеречь от беды хотят; ветка под ногой хрустнет – меня в дрожь бросает. Это меня-то, Калевипоэга! Потерял я покой и душевное равновесие.

Кружил по лесной полянке в задумчивости, словно не меч свой искал, а иное что-то.

Припомнилась матушка, давно уж не вспоминал я о ней. Как захотелось мне зарыться лицом в ее колени, вдохнуть родной запах материнских юбок!..

И вдруг очутился я на берегу неглубокой речки. В прозрачной воде сиял мой меч! Кинуться, схватить его, но дивный блеск словно заворожил меня – я стоял в оцепенении, не в силах пошевелиться.

«Сей меч тебе погибелью грозит…» – звучало в ушах предсказание Колдуна; а меч сверкал в воде, и красноватые водоросли, колыхавшиеся на дне ручья, придавали лезвию кровавый отблеск.

Долго стоял я возле речки в глубоком раздумье. А потом тихо заговорил с мечом, словно он был живым существом. Вспомнил, как с ним вместе скитались мы по лесам и полям; единожды лишь случилось то, чему не должно бы случиться… Неужто меч мой покинул меня и здесь, в лесной речке, решил остаться?

Вода тихо журчала, и сквозь грустные ее всхлипы послышалась мне скорбная песнь меча:

 
Отчего ты, славный витязь,
Если хмель в тебе взыграет,
Боль душевная проснется,
В гневе удержу не знаешь,
Слову разума не внемлешь?
 

Видно, суждено моему мечу остаться лежать на речном дне. Навеки. Так предначертано свыше. Не висеть ему больше у меня на поясе… И заклял я свой меч на некий срок, до той поры, пока в надлежащий час явится муж зело разумен, вельми могуч (ну примерно вроде меня), и пусть тогда меч повелит волне со дна его извергнуть и в достойную десницу вложить. Все окрест внимало моим словам, птицы смолкли, шум дерев утих, вроде бы даже и речка журчать перестала.

С трудом отвел я взор свой от дорогого меча, поворотился кругом и прочь пошел. Ах, кабы тем мне и удовольствоваться, попридержать язык, не трепаться зря! Да куда там! Всего несколько шагов отойдя, горькую утрату свою я в полной мере осознал и, гневом ослепленный, с проклятиями тяжкую кару на вора Колдуна призывать принялся. Да только в яростном умопомрачении переврал я слова заклятия:

 
Если ж явится на берег
Тот, кто завладел тобою,
Ненароком ступит в воду, —
В пору ту, мой друг двуострый,
Отруби ему ты ноги!
 

После сего заклинания по лесу пронесся неистовый вихрь, и промелькнуло среди внезапной бури перед моими очами суровое, черное от сажи лицо финского кузнеца… Что бы это означало? Как видно, дошло мое заклятие.

Тяжело было у меня на душе. Со штабелем досок на плечах скитался я по лесу. И ежели замечал меж дерев одинокий чей-то домик, обратно в чащу отступал. Надо полагать, оные мои действия разумны были, ибо не пристало королю, в смятении душевном обретающемуся, народу своему показываться.

Неведомо, сколь долго бродил бы я по лесам в глубокой раздумчивости, но однажды среди ночи напали на меня разбойники. В «Калевипоэге» сказано, что то были сыновья Колдуна, но я в сем сомневаюсь. Поелику схватка в кромешной тьме вершилась, наверняка сказать не могу, кто они были.

Собирался я почивать, трогательную песенку «Молчи, грусть, молчи» на сон грядущий напевая, и вдруг как треснет меня кто-то сзади по башке мельничным жерновом. От такого удара любой, у кого голова послабее, тут же лапти откинул бы. Я уж на что крепок и то очумел – давай спросонья досками размахивать. Бился, метался, во все стороны мотался, лупил куда ни попадя, а доски-то трескались, пополам лопались, ох, беда! Чем бы дело кончилось, не ведаю, а только слышу, тоненький голосишко откуда-то из чащи совет подает:

 
Ты ребром, ребром попробуй,
Дорогой Калевипоэг!
 

Это своевременное указание оказалось весьма уместным: разбойников-то я осилил бы, а вот доски драгоценные, с тяжкими трудами добытые, вдрызг измочалил бы. Кто же был сей тонкогласый помощничек? Писк его, как ни странно, напомнил мне тенорок Колдуна, похитителя меча, но я не стану оспаривать тех, кто твердо заявляет, что наставником моим был просто-напросто маленький ежик. Особой чести для меня нет, что этакая крошка хитростью Калевипоэга превосходит, но, согласитесь, трудно ожидать остроты мысли от головы, по коей только что мельничным жерновом стукнули.

Жахнул супостатов раз-другой ребром доски, аж пыль столбом взвилась, и тут же неведомые вороги стрекача задали

Стоял я один посреди леса, одежка разодрана, на затылке шишка, и ругался, да так забористо, что темная ночь еще темнее стала. Благосклонный читатель, возможно, обладающий нежной душой и тонкой нервной организацией, пожалуй, захочет посочувствовать мне. И зря – после оной баталии обрел я вновь веселое духа расположение и бодрость. Черная меланхолия одновременно с половиной стройматериалов на кусочки разлетелась и в кусты заброшена была. Еще малость отвел душеньку крепкой, ядреной руганью, так сказать, в целях профилактики, после чего спокойно сел на пень, дабы дух перевести.

Тем временем из-за тучи выплыла полная румяная луна. Глядел я на нее и чувствовал, что кризис окончился. Досадно только было взирать на освещенное лунным светом поле битвы – большая часть досок разве что на растопку годилась. «А, наплевать, – подумал я, – смотаюсь еще разок во Псков, и все дела. Еще на одну порцию теса монеты хватит».

Сказано – сделано.

И на сей раз во Пскове я отменно время провел, но полагаю, что подробное описание моего времяпрепровождения вряд ли представит интерес для читателей сих мемуаров. Лучше я перед завершением настоящей главы возвращусь к вопросу о похищении меча, ибо думаю, что оная таинственная история теперь, много лет спустя, мною объяснена быть может.

Вы, конечно, знаете, что большинство ученых мужей, навеки опочив, к нам в Ад попадают. Причем преобладают здесь у нас умники из области физики, химии и фармакологии. Возможно, любезный читатель не забыл, что на том месте, где меч мой похищен был, обнаружил я сухой клок дикорастущих трав. Долгие годы лежал он на дне моего кармана, и наконец, оказавшись в Преисподней, смог я по поводу оного колдовского сырья компетентную консультацию получить. Сведать, что за тайные травы Колдун обронил. Ответ, на мой запрос полученный, как мне спервоначалу показалось, не больно-то сие темное дело прояснил. А все ж таки, однако ж, может быть?

Во всяком случае, присовокупляю я письмо ученых мужей к своему манускрипту, ибо наслышан, что добавление подлинных документов к художественному произведению сейчас весьма модно.

«Ув. Калевипоэг, эскв.

Присланный Вами гербарный материал был подвергнут анализу. Имеем честь сообщить Вам классификационную принадлежность растений Вашей коллекции, а также их фармакологический эффект.

Рябина (Sorbus domestica).

Рябина особых фармакологически действующих компонентов не содержит. Плохо перебродившая рябиновая настойка может быть использована как слабительное.

Тимьян ползучий, или богородская трава (Thymus Serpyllum).

Особых иатрохимически действующих компонентов не содержит. Однако в древности это растение использовали при изготовлении тимьяновского масла, которое входило составной частью в средства от кашля. Как гигиеническое средство имеет частичное применение тимоловое мыло.

Папоротник мужской, или щитовник (Dryopteris Filix mas).

Мужской папоротник содержит значительное количество фармакологических веществ, из которых следует упомянуть аспидинол, альбаспидин, флаваспидин, флаваспидиновую кислоту, папоротниковую кислоту и фильмарон. Весьма сильным действием обладает алкалоид последнего; в экстракте корневища папоротника его содержание составляет до пяти процентов. Это соединение первым выделил фармаколог Крафт, который, кстати, имеет честь быть одним из подписавших настоящее письмо.

Содержащийся в экстракте папоротника фильмарон в старину использовали для изгнания почти всех паразитирующих в пищеварительном тракте гельминтов, но в наши дни применяют его преимущественно против плоских глистов. Экспериментальным путем доказано, что корневище папоротника убивает лентецов широких уже в концентрации 1:20000. Более слабый раствор парализует мускулы присосок цестод, так что лентец широкий отпадает от слизистой оболочки спазматически контрагирующих кишок.

Плаун булавовидный (Lycopodium clavatum).

Для медицины плаун имеет некоторую ценность в связи со свойствами его пыльцы. Это желтоватое порошкообразное вещество до сих пор используется народами, не испытавшими пагубного влияния цивилизации, в качестве средства против потения. Как хороший абсорбент и химически достаточно аффинное вещество, ликоподиум используется в качестве присыпки для младенцев.

Валерьяна, или кошачий ладан(Valerianaofficinalis), с давних пор применяется для подавления истерических припадков и зачастую весьма болезненных эрекций и поллюций. Основным активным компонентом является барнеолэфир изовалерьяновой кислоты; это вещество присутствует в корнях валерьяны, а также во хмелю и в ножном поте. Корни валерьяны содержат 0,5–2 процента эфирного масла, в состав которого входят камфон, пинен и другие терпены, способствующие повышению терпимости и терпеливости. В аптеках валерьяна продаётся обычно в виде тинктуры (Valeriana aetherae). Обычная доза 0,5–1,0. К сожалению, упомянутую тинктуру в низших слоях современного общества употребляют и в качестве недорогого горячительного.

Дождевик (Lycoperdon gemmatum).

В наше время в фармакологии не используется. Утверждают, что спелые споры этого гриба применялись в народной медицине прибалтийских стран в качестве средства от прения. Порошком ликопердона будто бы посыпали потеющие ноги.

С уважением

(подпись)

(подпись)

(подпись)».

Многажды перечитывал я сей документ с начала и до конца. И каждый раз все сильнее гневался. Насмешки надо мной строят, так, что ли? Я герой, храбрый воитель, раннего железного века прогрессивный деятель – и вдруг какие-то порошки от пота, лекарства от кашля и даже слабительные средства! Это что же получается? Меня, Калевипоэга, мельничным жерновом не оглоушенного, какими-то детскими снадобьями усыпали?! Это же форменное издевательство!

Я уж даже подумывал, не сообщить ли куда следует об оных лжеученых, но уважительный тон ихнего письма не позволял полагать, будто собирались они меня придурком выставить. Да, по всему видать, и в деле своем они мастаки, ведь каждую травку точно распознали…

Писал же мой второй отец, достопочтенный господин Крейцвальд, что Колдун

 
Стал творить волшбу иную:
Он рябиновой листвою
Богатырский меч осыпал,
Плауна нарвал, тимьяна,
Папоротников лукавых,
Повитушьей черной пыли,
В изобилье валерьяны…
 

Хотя составителю «Калевипоэга» далеко не всегда доверять следует, однако полагаю, что в бытность свою эскулапом города Выру поднабрался же он хоть каких-никаких представлений о фармакологии.

Странная вещь, непонятное дело… И решил я эту неясную и удручающую историю из головы выбросить.

Но оная часть человеческого тела обладает способностью твердые орешки разгрызать, даже не будучи к тому понуждаема. Вовсе того не ожидая, иной раз по прошествии длительного времени, случается искомое объяснение найти. Вдруг словно осенит тебя, и, будто блеском молнии высвеченная, вспыхнет желанная ясность на небосводе мышления.

Как же удалось мне разгадать загадку? Чистосердечно и с радостью сообщаю: в сем бестселлетрическая литература мне пособила. При раскрытии тайны была мне подмогой премудрая пьеса славного аглицкого сочинителя Шекспира (оный мастер пера вкупе с италийским в своем деле мастаком Джованни Боккаччо безмерно мною ценим).

В пьесе той презанимательнейшая история о юном самодеятельном датском философе излагается. Сей достопримечательный труд потому дорог мне, что в несчастливой любви злопамятного и скептичного принца, а также прелестной Офелии много схожести с некоторыми моей судьбы поворотами нахожу. И часто оттого вновь историю оную перечитываю.

Так вот, любезный читатель, как только я клубок рассказа моего до конца размотаю, узнаешь ты, каким манером я казус разрешил.

Как-то раз вечерком, над любезной сердцу моему книгою склонившись, перечитывал я то место, кое, без сомнения, и тебе, читатель мой, знакомо:

Луциан

 
Рука тверда, дух черен, крепок яд,
Удобен миг, ничей не видит взгляд.
Теки, теки, верши свою расправу,
Гекате посвященная отрава!
Спеши весь вред, который в травах есть,
Над этой жизнью в действие привесть!
Вливает яд в ухо спящего[5]5
  У. Шекспир. Гамлет. Перевод Б. Пастернака. М., Изд-во «Искусство», 1951.


[Закрыть].
 

Хотя изложенное происходит в ином королевстве, пред мысленным взором моим возник вдруг брег Чудского озера, штабель досок и некий богатырь, в сон погруженный. В задумчивости глядел я в книгу, глаз отвести не в силах от строчки, петитом набранной:

Вливает яд в ухо спящего…

Ах, так, вливает, значит?.. В ухо, стало быть?.. Да притом спящего?..

И малые буквочки внезапно стали расти, распухать, раздуваться и мистический смысл обрели:

ВЛИВАЕТ ЯД В УХО СПЯЩЕГО!

ВЛИВАЕТ ЯД В УХО СПЯЩЕГО!

!!!

Небо и ад! Что же за зелье в тот раз в руке похитителя меча было?!

Нет, то не «Гекате посвященная отрава» и не снотворное, ведь не умер я, а поутру в свою пору проснулся благополучно.

Я просто начисто оглох…

И вообразил я такую картину: Колдун с зажатой в кулаке присыпкой – золотистыми спорами плауна и пыльцой ликопердона – подкрадывается к спящему, и вот наполняет мелкий порошок ушную раковину утомленно похрапывающей жертвы.

Но ведь ветер может сдуть пыльцу и прочистить ухо?.. О нет, злодей того не допустит! Из махонького туеска льет хитроумный травосмеситель на присыпку густое тимьяновое масло, а также клейкий экстракт папоротника, и пробки в ушах готовы, пациент глух, как тетерев. Но может ли Колдун спокоен быть, что спящий не проснется вдруг? Ведь подопытный субъект молод, здоров и притом холост. И кто предугадает, что ему приснится, – самый благонравный из нас от фривольных шуток Морфея не гарантирован, – а при неспокойном сне и пробки из ушей выскочить могут… Ну, а ежели клок мха валерьяной окропить? Тогда уж надежно будет.

Сказано – сделано. И похититель меча без помех приступил к перекладке штабеля досок, ведь спящий ни хрена не слышит.

Так оно и было. Именно так должно было быть.

Открытие сделано, объяснение найдено. Радостно возопил я «эврика», как принято у греков, да так громко, что Белогривый с испугу задними ногами взбрыкнул, аж комья полетели.

После долго не мог я уснуть, все размышлял о руководящей и направляющей роли литературы и искусства. Поучительного содержания художественные произведения широкие горизонты человеку открыть могут. И не только в небесных сферах и на земле, но и в подземном мире.

XII

Ежели бы какой ученый муж вздумал сравнивать меж собой богатырей разных народов, он с несомненностью установил бы, что кое в чем между ними есть немалое сходство. Почти все проявляли интерес к подземному царству и стремились попасть в оное. Богатыри Амиран и Прометей побывали там еще при жизни. А я, как вам известно, дважды проделал сей рейс.

Когда ныне, постаревший и умудренный, оглядываюсь я назад, приходится признаться, что первая экскурсия в Преисподнюю была мною предпринята не из духовных, а из плотских побуждений. Объяснением сего может служить, что в ту пору я еще не являлся законченной, вполне сформировавшейся героической натурой, а был рядовым молодым богатырем-сангвиником без твердых убеждений и свойственных всякому порядочному герою качеств, позволяющих ему служить личным примером.

Много дней таскался я с досками на горбу по зыбучим болотам, питаясь при этом весьма нерегулярно. Устал, как собака, инда коленки дрожали, чуть в плевой луже Ильм-озере не утоп. Но, как говорится, лихи напасти, ан привалит счастье; и вот нос мой вдруг учуял приятнейшее благоухание – пахло супом, что весьма меня удивило, так как поблизости никакого жилья не было, только лес густой. Есть мне зело хотелось; сбросил я доски, раздул ноздри и, повинуясь указке своего носа, потопал в чащу. В густых зарослях предстала моему взору диковинная пещера, перед входом горел большой костер, над ним огромнейший котел подвешен, а вокруг трое перепачканных сажей мужиков хлопотали, хворост в огонь подбрасывали. Запах из котла шел божественный, облизнулся я и спросил мужиков, из чего они варят сию ароматную похлебку.

 
Ныне варим что попало,
Пищу бедную готовим;
Лишь оленя половину
Да кабанью боковину,
Требуху еще медвежью.
Суп приправлен волчьим салом.
 

Так уж и волчьим? – усомнился я. И слыхом не слыхал о такой приправе. Ну и гурманы тут собрались! Интересно, какова калорийность этакого супчика? Мужики прыснули в кулак от моего вопроса и сообщили, что сие варево не для жратвы предназначено:

 
Наш котел волшебный варит
Заколдованную пищу…
Варит он для тех, кто молод,
Сладкий яд любовных зелий,
Для сердец влюбленных пламя!
 

Мужик постарше, видать, шеф-повар, с важным видом процедил сквозь зубы, что любой деревенский вахлак, хоть малость пообтесанный, мог бы по запаху разобрать, что готовят здесь не какой-то там суп, а благородную афродизиаку, то бишь любовное зелье, плотское вожделение разжигающее.

Я ушам своим не поверил. Да кому же такая фордыбака, или как там ее, каковая плотское вожделение разжигает, надобна, и без обиняков свое мнение высказал, что порядочным людям на этом свете скорее охладитель плотского вожделения требуется.

– Ну уж, такую мерзость нипочем в рот не возьму, – решительно заявил я, хотя в брюхе у меня бурчало и изо рта слюни капали.

В ответ мне высокомерно сообщили, что сей деликатес никто вшивой рогоже предлагать и не собирался.

Я возмутился:

– Перед вами молодой правитель развивающейся страны, и если вы, копченые хари, сей же час не сообщите, где ваш начальник, то со всеми своими вшами и блохами полетите в котел с фордыбакой!

Мужики чуток смутились, старший кухмистер, запинаясь, просил меня сменить гнев на милость, они, дескать, не ведали, с кем имеют честь, и указал на ход в пещеру, ведущий куда-то вниз. Хозяин живет там, куда ведет этот лаз, сказал он, причем заметил я, что глаза его злобно блеснули.

– По мне, хоть сам черт ваш хозяин, я туда отправлюсь и жратвы потребую! – крикнул я и полез на манер барсука в указанную нору. Я и представить себе, бедолага, не мог, насколько мои слова были близки к истине.

Как видите, в ту пору у нас, на Эстонской земле, в Ад попасть было не так уж сложно. Хитроумному Одиссею, чтобы до царства теней добраться, пришлось куда больше поиздержаться.

И на краю ее всем мертвецам совершил возлиянье

Раньше медовым напитком, а после вином медосладким, —

сообщает он. Кроме того, Одиссей еще овцу да барана зарезал. Апостол Павел и святой Фурзеол, чтобы посетить подземное царство, вынуждены были прибегнуть к помощи господа; ирландскому рыцарю Тундало, коему, как известно (А. А. Берс, «Естественная история черта; В. Фишер, «История дьявола»; А. Craf, «Geschichte des Teufelglaubens»), в 1145 году посчастливилось подробно ознакомиться с достопримечательностями Ада, пришлось свою голову под топор положить. А мне достаточно было присесть на корточки – разве не ясно, что всевластный повелитель Ада превосходно учитывал местные условия Эстонии? Ну где бы мог я достать медового напитка или виноградного вина?

Всякое начало трудно – это в полной мере относится и к дороге в Ад, которую несведущие люди безосновательно объявили гладкой и широкой. Однако постепенно путь стал легче, и я смог распрямиться во весь рост. Подземный ход привел меня в уютное сводчатое помещение, в коем узрел я неведомое и невиданное чудо:

 
Лампа с потолка свисала,
Заливая красным светом
Все, что видно было взору.
 

Многочисленные исследователи «Калевипоэга» этот превосходный светильник называют анахронизмом. Пускай называют как хотят, но светил этот анахронизм отменно. Грамотному человеку не было нужды брать глаза в руки, чтобы прочитать вырезанное на массивной дубовой двери изречение (в то время бывшее для меня непонятным):

CREDO, QUIA ABSURDUM EST.

Я разглядывал надпись на двери и вспоминал про трех поваров, варивших в котле изысканное варево из волшебных трав.

Видать, здесь, в подземном жилище, проживает культурная и зажиточная публика, подумал я. И тут до моих ушей из-за дубовой двери донеслись жужжание прялок и прелестная трехголосная песня.

Троеустно восхваляли пряхи высокое качество обрабатываемого ими сырья и выражали одобрение надежности прялок, но песня сия не была веселой. В последнем куплете прямо говорилось, что еще не изжиты существенные недостатки в организации досуга, главным же недочетом следует считать отсутствие кавалеров соответствующей квалификации.

 
Плесневеем мы от скуки,
Мы мертвеем от печали,
День и ночь за прялкой сидя.
На любимого не глянешь,
Не подашь руки родному,
Дорогого не приветишь!
 

Жалобы такого рода, да еще громкие, на мой взгляд, были несколько неуместны и даже неприличны, но пряхи, надо полагать, не подозревали, что их кто-то слушает. И стало мне грустно, и невольно вспомнил я о своих промашках. Однако при пустом мамоне не до церемоний, и соловья баснями не кормят.

Постучался я в дубовую дверь. Песня смолкла. Послышались сдавленное хихиканье и шорох, но дверь открывать не торопились. Совсем напротив. Было слышно, как топают, убегая куда-то, две пары резвых ножек. Потом вновь зажужжала одна из прялок и прерванная песня возобновилась.

Следует заметить, что голос певицы был нежен и звонок, словно аккорды струн арфы, и, несмотря на голодное бурчание в брюхе, затрагивал тонкие струны моей души Я опять толкнулся в запертую дверь. Безрезультатно. Дубовые створки даже не шелохнулись. Что же делать-то? Ничего другого не оставалось, как тоже запеть. Я не счел нужным заниматься самовосхвалением и, не упоминая о своих больших мослах и высоком лбе, решил прибегнуть к посулам:

 
Я из города привез бы
Лент, колец, платков без счета
Да шелков прилавок целый…
 

Весьма странно, но из-за двери в ответ снова послышалось хихиканье. Как может подобное соблазнительное предложение вызвать у женщины смех, было мне совершенно непонятно. Ужели придется с пустым брюхом на землю возвращаться? И тут наконец уже знакомый нежный голосок произнес из-за двери, что, мол, ладно уж, входи, коли пришел, у нас тут не принято от ворот поворот давать. А для тех, у кого кишка тонка, дверь отворить, возле нее два сосуда поставлены, правый из коих мощь увеличивает.

– Путник, отбрось опасения, омочи персты свои в сосуде!

– Никого я не боюсь и прекрасно своими силами могу дверь одолеть. Ну, а впрочем, так и быть, – ответил я надменно, сунул пальцы в правую кадушку и толкнул дверь. Не успел дотронуться, она распахнулась настежь.

Передо мной стояла пригожая яснолицая дева. Скромно улыбаясь, она приглашала меня переступить порог, промолвив, что, к сожалению, хозяина дома нет, он находится в двухдневной туристической поездке.

Я собрался было обменяться с девой рукопожатием, но та отпрянула, словно ужаленная: предварительно я должен воспользоваться второй жидкостью, поскольку моя излишняя мощь для интерьера Ада, не говоря уж о девьих перстах, весьма пагубной может оказаться. Я окунул руку в другую кадушку и тут же почувствовал, как по всем членам побежали мурашки и некая сладостная слабость меня объяла.

И я взошел в прихожую горницу.

Ну и поднакопили же в этом доме добра! Шик, и люкс, и экстра-класс! Золота повсюду навалом, мало того, что вся утварь вокруг сверкала, даже на прялке висели золотые нити. Дева указала рукой на большое кожаное кресло с тисненой позолотой, а сама села на золотую скамеечку за прялкой.

Сидел я, рот открывши, не зная, куда руки девать, однако ж приметил, что девица-то на меня поглядывает.

Нет, нельзя тут оконфузиться и народ свой осрамить, подумал я и, собравшись с духом, вежливо сказал «здрасте». А затем поведал деве, что аз есмь молодой король Эстонской земли. По правде сказать, среди всей этой роскоши мое сообщение прозвучало не слишком внушительно, тем более что лапти оставляли на паркете грязные следы, а с порток сыпались опилки. Но дева словно не замечала сего и старалась мое смущение непринужденной беседой развеять. Я, как мог, пытался быть comme il faut, мы болтали о погоде, о ценах, моя собеседница проявила немалый интерес к новинкам наземной моды. О сем ничего толкового я сообщить ей не мог, и темы нашего разговора иссякать начали. Но тут заметил мой взор на отливающей золотом стене два странных предмета: огромную потрепанную шапку и кривой ивовый прут, причем предметы сии никак не вязались с окружающим великолепием. Я высказал предположение, что сие суть чьи-то памятные подарки.

Дева засмеялась.

– Прут и шапка, – сказала она, – вовсе не сувениры, а самые обыкновенные волшебные орудия, – и предложила мне разглядеть их.

Я снял шапку с крючка, и оказалось, что это презанятнейшая вещица: не из соломы сплетена, не из шерсти сваляна, а из обрезков ногтей склеена. Пораженный усердием ее изготовителя, осмелился я высказать предположение, что ежели мастер не отличался необыкновенным ногтей приращением, то для выделки сего головного убора не менее половины жизни ему понадобилось. Речь моя на лице адской девы улыбку вызвала, и она объяснила, что волшебный сей предмет не только из собственных ногтей шляпник создает, в любых обрезках ногтей частица жизненной силы (ученые мужи называют ее vis vitalis) бывшего их владельца остается, именно это и придает шапке волшебную силу. В смущении посмотрел я на свои грязные, давно не стриженные, ястребиные когти, дева также на них взглянула, ехидно заметив, что правитель Эстонской земли не больно споспешествовал Рогатому в его работе.

Так мастер-то – сам Рогатый, испугался я, но, к чести пишущего сии строки, следует заметить, что смятение мое недолго длилось. Интересное кино, подумал я и мысленно поклялся, что шагу отсюда не сделаю, доколе пресловутую личность воочию не узрю.

– Какое же волшебство с сей шапкой провернуть можно? – полюбопытствовал я.

Мне порекомендовали примерить, тогда, дескать, узнаешь. Я в сомнении продолжал вертеть в руках тускло поблескивающий головной убор.

Дева с усмешкой взяла у меня уникальное изделие, не лишенное, между прочим, своеобразной элегантности, и водрузила его на свои пышные волосы. Шапка была деве очень к лицу и придавала ей вид бывалой туристки.

 
Все, чего ни пожелаешь —
Ради блага иль от скуки, —
Шапка все тебе достанет,
Все волшебное исполнит! —
 

произнесла дева и, пленительно улыбнувшись, добавила;

 
Ты расти, расти, подружка!
Подымайся, сероглазка!
Станешь с Калева ты ростом,
Высотою с ним поспоришь!
 

Надо же! После этого распоряжения хваленая шапка доказала, что не зря ее хвалили: дева начала расти, возвышаться и вскоре сровнялась со мной ростом. Мы встретились взглядами высоко поверх голов простых смертных (впрочем, их там в этот момент не было), ее рот с маленькими темными усиками на верхней губе был рядом с моим, богатырская грудь моя соприкасалась с ее гигантскими персями… А руки! Кабы эти атлетические руки обхватили меня, это было бы объятие равных! Крепкие ноги, казалось, вросли в пол, восхищенным взором не в силах был я охватить мощную громаду ее бедер. Силы небесные! Вот это да! До сих пор я не встречал женщины, которая была бы мне хоть до плеча.

Во рту у меня пересохло, руки дрожали. Не судите меня строго, иначе я поступить не мог: сняв с головы девы шапку, нахлобучил ее на себя. Хотелось изведать, как чувствуют себя карлики: вам небось невдомек, что богатыри иной раз здорово переутомляются от великих своих размеров и сил и порой даже завидуют недоросткам. Вот теперь я и попробую, каково маленькому человеку.

 
Становись пониже, братец!
Уменьшайся, паренечек!
Стань ты на локоть пониже,
На две сажени уменьшись,
Ты согнись, свернись клубочком,—
промолвил я с дрожью в голосе.
 

Ты смотри, что делается! Я уменьшался, усыхал, мой зад был уже возле самого пола. Адская дева возвышалась надо мной, словно кафедральный собор, а я был вроде грабельного зуба возле мощных ступней этой тяжело дышащей горы мяса. Покрытое патиной времени, забытое счастье легендарной поры матриархата и мои подсознательные младенческие грезы, сомкнувшись надо мной, лишили меня способности конкретного мышления…

О великое двуединство филогенеза и онтогенеза! Так, вероятно, воскликнул бы на моем месте какой-нибудь ученый муж.

Соединив ладони, дева осторожно подняла меня, поднесла ко рту и принялась согревать своим дыханием. Наверное, детская невинность моего взгляда была трогательна – на толстых (толщиной этак в руку) ресницах девы выступили исполинские слезы умиления, и она легонько погладила меня по голове. Уже в преклонном возрасте прочитав воспоминания путешественника Гулливера, я сообразил, что тогдашняя ситуация была для меня отнюдь не безопасна… Мало ли какая фривольная мысль могла прийти в голову великанше. Но ничего не случилось, дева накрыла меня шапкой, и я начал быстро подрастать. Мне не хотелось опять превращаться в богатыря, я решил ограничиться габаритами среднего нормального эстонца.

 
Для тебя, моя сестричка,
Я ребенком малым стану.
Нынче крошечным мальчонкой
Буду по полу кататься,
Как при играх в рюхи чурка,
Как дубовый спелый желудь!
 

Так продекламировал я, обращаясь к деве, и посетовал, что не было у меня сестренки, с коей мог бы я поиграть. Дева же призналась, что ей всегда не хватало братней любви, и, в свою очередь воспользовавшись шапкой, приняла подобающие размеры.

Что за игры тут начались! Я был ястребом, а она курочкой, я носился за дьявольски прелестной птичкой по навощенному паркету, мы кружились, падали, барахтались, обретая в невинных сих ребяческих забавах высокое наслаждение. Разумеется, я нет-нет да и настигал ершистую курочку, разумеется, я хватал ее за бедра, а порой рука моя вроде бы случайно касалась маленькой твердой груди, но, ей-богу, ни разу не перешли мы границ благопристойности, не позволили себе слишком увлечься (как кое-кто, может быть, воображает). То были утонченные удовольствия добровольного самоограничения, доставлявшие нам радость, недоступную пониманию примитивных, низменных натур. Когда же искушение увеличилось до рискованных размеров, дева благоразумно пригласила в горницу своих сестер.