Текст книги "Воспоминания Калевипоэга"

Автор книги: Энн Ветемаа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

V

Те, кому обо мне все ведомо лучше, чем мне самому, утверждают, что на финском пляже я спал без просыпу двое суток. Но, как известно, все, что однажды началось, свой конец имеет. Окончился и сон мой, пробуждением от коего я начало самой злосчастной главе в моей жизни положил.

Озираясь назад, вижу с несомненностью, что зелен и незрел я был для заграничного путешествия.

Восстал я ото сна, жаждой мщения переполненный. И решил сей же час отправиться на поиски Дуйслара, чтобы счеты с ним свести.

На хуторе его, до коего я после долгих скитаний и розысков добрался, был, по всему видать, порядок и достаток. Добротный дом, молодым дубняком окруженный, блестел, как стеклышко. И много было подсобных строений – амбаров, хлевов, конюшен. Следственно, не врал Дуйслар, когда свой хутор расхваливал, желая для него достойную хозяйку сыскать. Ведь как мужик ни домовит, а все ж для коровьего вымени да огородной грядки женская рука требуется. И вообще правильно говорят, что бабой весь дом держится.

Дуйслар отдыхал, лежа на травке возле хлева. Подле стоял подойник с пенящимся молоком: видать, старый холостяк только что коров подоил. Подойник был грязный, изгвазданный навозом, в молоке мухи плавали, из чего я заключил, что матушки моей тут никак быть не может.

Неужто напрасен был мой круиз? Ужели тщетны были мои устремления?

Покуда я созерцанию и размышлениям предавался, Дуйслар глаза продрал. Увидавши меня, побледнел он как снег и затрясся всем телом. Изумленный, слушал я невразумительный его лепет о матушке, о взгорье Иру, о молниях и о том, что он, Дуйслар, ей-же-ей, ни в чем не виноват и заслуживает снисхождения. Стало быть, он матушку мою умыкнул все же! Так где же она? Вырвал я из земли молодой дубок, отряхнул с корней его землю и с угрозой занес над Дуйсларовой башкой.

Вороватый сей заклинатель ветра был уже не первой молодости, уже брюшко себе успел отрастить, и силенки у него, похоже, уже не те были. Видать, свой период бури и натиска он давно позади оставил. Такой комплекции мужики с куда большим успехом и прилежанием занимаются повышением продуктивности крупного рогатого скота, с интересом изучают вопросы глубокого охлаждения спермы хряков, гораздо охотнее заготовляют сенаж и силос, чем принимают участие в битве на палицах. Однако, заметив нависшую над головой угрозу, Дуйслар вынужден был о спасении своей жизни помыслить. Выхватив из кармана заношенной жилетки пригоршню перьев, он дунул на них, вызывая свою волшебную рать. Воинство сие недалеко от своего предводителя ушло. Дородные ратники с трудом держались на конских спинах, и неровное то седалище, надо думать, немалые мучения им причиняло. Притом мечи у них, как видно, заржавели и никак из ножен не извлекались.

Взмахнув два-три раза своей дубовой палицей, разогнал я их всех бесповоротно. Так что впечатляющая картина боя, изображенная в «Калевипоэге»:

 
Груды мертвых двор покрыли,
Из-под них травы не видно.
Хрип мученья, стон предсмертный
Затихают, умолкают.
Вспененный ручей кровавый
Тек по пояс человеку,
Подымался до подмышек, —
 

есть не что иное, как игра поэтического воображения. В действительности на хуторском дворе валялись ржавый меч с тупым лезвием да пара стоптанных лаптей.

И вновь стал я перед Дуйсларом, махая дубовой палицей. Он взмолился о пощаде и обещал все мне подробно рассказать.

– Ведь благородный Калевипоэг и сам знает, что у нас с Линдой с давних пор хорошие отношения были, – с опаской начал Дуйслар. Он, Дуйслар, как порядочный человек, многажды предлагал благонравной и добродетельной вдовице их особливые пути в один соединить. Не для греховных плотских утех замыслил он сей союз, о нет! – Если оглядишься ты, мой Калевипоэг, вокруг, – продолжал Дуйслар, – всюду узришь ты божьим соизволением предначертанную тягу к соединению. Птицы на деревьях парочками щебечут и гнезда вьют, зверь лесной сам-друг в норе обитает, даже крот, подземный житель, в согласии с кротихой ходы свои под твоими ногами роет. Ужели ж человек должен порыв души своей смирить и от любовных радостей отказаться?.. – и при сих словах Дуйслар скромно потупился, а я еще пуще освирепел.

– Давай дуй дальше, – прорычал я.

И дальше он поведал мне, что все его матримониальные прожекты матушка напрочь отвергла, младостью сыновей своих отговариваясь. Однако же малое время назад на сиром холостяцком небосводе сверкнул для Дуйслара луч надежды: как обычно, встретились они с матушкой на берегу, чтобы…

– Ах, так вы тайно встречались! – прохрипел я.

– Уж чего уж теперь скрывать, – признался Дуйслар, – было у нас тайное местечко и условленное времечко, дабы совместно мудрости создателя восхищению предаваться и о многосложных жизненных вопросах размышлять…

– Заткнись, окаянный, все ты врешь, мерзавец! – взревел я. Не желал я больше слушать этого наглого охальника, ибо любое слово из его поганого хайла на мою добродетельную матушку черную тень бросало. И, чтобы заставить его замолчать, ничего другого я в тот миг не придумал, как со всех ног шарахнуть лиходея дубовой палицей.

 
– Ты отведай, вор, дубины,
Толстой палицы дубовой! —
хрипло прорычал я.
 

Итак, убийство свершилось. На сей раз хроникеры были предельно точны:

 
Задремал в объятьях смерти,
Даже глазом не моргнул он,
Губ своих не разомкнул он.
 

Да, плюхнулся Дуйслар, словно пустой мешок. Не поспел и глазом моргнуть. Сковырнулся – и дух вон.

В унынии стоял я возле поверженного тела. Только теперь до меня дошло, что не дал я ему договорить. Скудоумный я чурбан, дубовая голова! Ведь не узнал же я ничего о том, где моя матушка находится! И тут же с горя новых глупостей натворил:

 
Выломал в избе простенки,
Вырвал все болты дверные,
Вышиб все перегородки,
Так что верст на десять с лишком
Грохот слышался в округе!
 

Да, разорил я весь хутор, сровнял его с землей. После чего, повалившись на развалины, вперемешку детские и богатырские слезы проливал. О том я горько плакал, что без матушки остался, да и без старого знакомца, что нет у меня на чужой сторонушке ни наставника, ни сподручника.

Где же ты, где, дорогая моя матушка?

И, глотая слезы, понял я, что детство мое окончилось…

VI

Финская земля – красивая земля. Скалистые берега, дремучие леса, великое множество озер, синью сверкающих, – вельми все это мне по сердцу. Сказать честно, не прочь был бы я финским богатырем стать. Да только там своих, говорят, было довольно.

Бродил я по этому родственному, хоть и чужому мне краю, с рыбаками и дровосеками беседовал, беспримерной красой природы восхищался. Впервые постиг я, сколь прекрасны самые простые ее творенья – тонкий ствол березки, синий глаз озера среди густых дерев, – и радовался их безыскусному благолепию.

Однако мало-помалу стало меня некое беспокойство одолевать. Без сомнения, вояжи, променады, изучение природы для повышения культурного уровня весьма пользительны, да только не затем я рожден был. Не геройское это дело – без толку по лесам шляться. Основная работа любого богатыря суть баталии с врагами, их массовое уничтожение, а также всяческого рода силовые номера. Силовых номеров хватало, ибо нередко случалось мне участвовать в различных стройках, где я цельными возами бревна на себе таскал, всенародное восхищение вызывая. Только одного мне недоставало – не было у меня врагов, отчего я порой в уныние приходил. Это вроде бы безосновательное беспокойство я называю чувством долга, и хотя проку от него было мало, я все же; гордился своей сознательностью.

Как видите, для богатыря я был довольно-таки чувствительной натурой, может, даже слишком.

Таскание бревен и выворачивание валунов – работа, конечно, завидная, да только для меня она была, как говорится, на один зуб. Как-то раз вызывает меня к себе прораб и таковы слова молвит: вишь ты, мол, дело-то какое, нулевой-то цикл, благодарение небесам, мы, дескать, вроде бы как-никак осилили, надобно теперь, хошь не хошь, мастеров созывать. И не умею ли я, дескать, еще чего окромя подсобных работ делать? Ну, пришлось мне, сославшись на отсутствие времени, срочно оттуда драпануть. Не мог же я этому блаженному простаку напрямик выложить, что деятельно готовлюсь к занятию должности короля и богатыря, а, по слухам, претенденту на такое место не след интеллект свой сверх меры знаниями перегружать.

Так вот, значит и подвизался я там, в финской земле, на вспомогательных работах, или на подхвате.

И вновь на склоне лет предаюсь я бесплодному сожалению. Хоть бы кто-нибудь в те поры вразумил меня отечески, что не зазорно герою практические навыки осваивать. Теперь-то я знаю, что ежели у кого даже из богов какая-никакая смежная профессия есть, так ему цена вдвое. К примеру, наш Гадес, коего допрежь всего специалистом по разложению живой материи, то бишь биохимиком, считать надлежит, он, окромя того, и в драгоценных камнях маракует, да еще и изрядный спелеолог (таскается по всяким вертепам, иначе сказать – пещерам). Повелитель вод Посейдон в нерабочее время занимается разведением устриц и гидрометеорологией. В заоблачном мире его предсказания наиточнейшие.

Однако же продолжим рассказ о Финской земле.

Ежели бы теперь, подводя итоги, сказал я, что нечему мне в Финляндии учиться было и что никаких полезных знаний я там не набрался, то жестокую обиду тамошним жителям нанес бы. Сугубо важным считаю я обстоятельство, что там родилась у меня идея обзавестись мечом, идея, которая была претворена в жизнь. Да ведь все вы, эстонцы, в долгу перед финскими братьями! Кабы не они, так ваш Калевипоэг до конца дней своих махал бы дубовой палицей и у вас не было бы оснований изображать меня на обложках с шикарным мечом в руке. А у кого меч в руке, тот уже не вахлак, тот уже себя культурным человеком считать может. Следственно, начиная с меня, эстонский народ относится к культурным народам.

Как я себе меч добыл?

Скитаясь по Финской земле, забрел я однажды в маленькую прибрежную деревушку. И там с мельником насчет работы столковался. Днем мешки с мукой таскал – очень даже прекрасная работа, – а вечера в приятной беседе с хозяином проводил. Мельник рассказал, что, дескать, в последнее время дела у него на лад пошли, жизненный уровень, так сказать, непрерывно растет, а перспективы все светлеют и светлеют. И предложил мне к нему в работники наняться. Я, конечно, отказался, но из вежливости поинтересовался, какие факторы способствуют упомянутому им повышению благосостояния и прогрессу. Мельник пояснил, что до последнего времени он беспрерывно конфликтовал с Дуйсларом и его челядью. Эти бандиты чуть ли не каждый день обламывали крылья его мельницы. Прямо ума решиться можно! И мельник показал мне богатую коллекцию ножей, пояснив, что коли поспеешь в середину вихря нож метнуть, так тот, кто его породил, получает рану. Вот мельник ножи и кидал, а Дуйсларовым холуям это, ясное дело, не нравилось. Беспрерывное ратоборство – вот какое было прежде житье-то, так-то вот, да… А теперь уж, почитай, сколько времени ветровое начальство свои штучки бросило. Может, у него характер исправился.

Доверился я мельнику, рассказал о своей кровавой мести за кровную обиду – уж он-то меня не выдаст! Мельник обрадовался безмерно, обещал тайну мою железно хранить и полюбопытствовал, каким образом удалось мне одолеть этого, как он деликатно выразился, «испускателя ветров». Я сказал, что ножа, мол, у меня нету, обхожусь пока дубовой палицей. На радостях подарил мне мельник красивый финский нож.

Ночью, лежа на мешках с мукой, долго я любовался блестевшим в лунном свете клинком. И вдруг меня осенило: невредно бы обзавестись оружием посподручнее, да, зело надобен меч!

И тут уж не до сна мне стало. Я мысленно себя владельцем роскошного булата воображал, враги, словно кошенина, валились, кровь по лезвию волной струилась. А голос сердца внушал: давай, дорогой Калевипоэг, справляй себе меч, сим внесешь ты достойный вклад, так сказать, отворишь своему горемычному народу двери в новую эру, в ранний железный век. Ведь чем раньше начнет народ действовать в этом направлении, тем более доблестным и предприимчивым будут его потомки считать. Осознание сей великой исторической миссии заставило меня окончательно воспрянуть ото сна, не дожидаясь крика третьих петухов. Времени не тратя на прощание с мельником, стряхнул я с себя муку и отправился своему народу меч добывать.

Усадьба кузнеца раскинулась, как в «Калевипоэге» сказано, «посреди долины светлой, вся деревьями укрыта». Из дырки в крыше возносились к небесам снопы искр и валил густой дым. Да, именно здесь добуду я себе пособника в ратных делах, подумал я, остановившись на склоне холма. А вот какую цену за него заломят, это вопрос. Ведь талеров в моем кармане изрядно поубавилось. Ну, авось в кредит дадут, по крайности отработаю.

Пока я таким манером мозгами шевелил, гляжу, откуда ни возьмись, ворон – видать, старый-престарый – уселся на сосновый сук, раззявил свой клюв и давай пророчества выкаркивать. Надо сказать, что в те времена всяческие предсказания, прорицания и прогнозы, причем чрезвычайно замысловатые, высокоэрудированные и стилистически усложненные, были весьма в моде и получили широкое распространение.

Да, так вот эта птичка божия напыжилась, нахохлилась и сообщила, что из посещения кузницы для меня ничего хорошего не воспоследует. Кузнец есть человек в себе, с важностью вещал ворон, притом он немного не в себе, ибо он не токмо кузнец, но еще и великий маг. С помощью первозданных сил Огня, Воздуха и Воды укрощает он четвертую стихию – Землю, извлекает из ее недр руду и пустую породу, снижая, таким образом, за счет Земли всеобщую энтропию. Будучи волшебником, он обращает три праэлемента против четвертого. Чем это грозит Калевипоэгу? Поскольку Калевипоэг является представителем праэлемента Земли, ему надлежит обходить стороной любые возникшие на его пути кузницы, а также держаться подальше от кузнецов, кузнечных мехов, кузнечного инструментария, продуктов и субпродуктов кузнечного производства, равно как от литейщиков, штамповщиков, раскерновщиков и разметчиков всевозможных металлоконструкций и других изделий из железа. В то же время, продолжал вещун, из учения о диалектике непреложно явствует, что между антагонистическими противоположностями существует единство, своего рода взаимопроникновение, которое, будучи объективным фактором, способствует скорейшему становлению раннего железного века. Невозможно повернуть вспять колесо истории, продолжал каркать ворон, конфликт созрел, и в создавшейся ситуации случайности превращаются в необходимость. Так что, кор-р-реш, давай кр-р-рой на всю катушку, ты малый геройский, только гляди в оба, а то с тебя в момент шкуру через уши спустят – так закончила старая мудрая птица свое прорицание.

Надо полагать, нет нужды сообщать вам, что большую часть из того, что этот пернатый накаркал, я не понял. Только теперь, в результате постоянного ежевечернего самосовершенствования, я начинаю малость кумекать, о чем он в тот раз болтал. Что касается заключения вороновой трепотни, то его я, естественно, понял еще тогда. Ужасно мне все это не понравилось, и запустил я в вещую птицу подвернувшимся под руку лошадиным катухом.

В ответ старый ворон сообщил, что для него не является чем-то новым доходящая до наглости неблагодарность подрастающего поколения, и, неторопливо махая крыльями, перелетел на елку.

– Здравствуй, мастер! Таара в помощь при свершенье дел премудрых! – так обратился я к кузнецу, входя в кузню.

На эти мои слова никто не обернулся. Я не обиделся, ибо ведомо мне, что мужи, кои свою работу знают и почитают, допрежь дело закончат, а потом ответ держат.

Огляделся я вокруг. Копоть, сажа, адский красный огонь в горне, на наковальне раскаленная змея, брызжущая искрами, – все это страсть как меня испугало поначалу. Но я виду не показал.

В конце концов приветствие мое приняли, однако тут же добавив, что недостачи в рабочих руках не испытывают. Я заявил, что к кузнечному делу влечения не имею, но интересуюсь кузнечными изделиями. А именно – желаю подходящий меч приобрести.

Кузнецы сгрудились в кружок, пошептались. Потом старший, видно, отец ихний, глядел-глядел на меня и говорит:

– Кто ты, пришелец, не сын ли ты Калева?

Я говорю:

– Точно, сын.

Они опять пошептались и младшего в дом послали за товаром. Воротился он с большой охапкой мечей – один другого лучше, у меня инда сердце затрепыхалось. Только я опять виду не подал, взял один меч, гну его на коленке, прикидываюсь, что вроде бы качество продукции невысокое. А сам не знаю, чего делать, ибо ведать не ведаю, сиротинушка, как надобно добротность мечей проверять. Однако одна мыслишка в моей черепушке крутилась. Имеется же, думаю, у кузнеца наковальня для своих надобностей. И небось из крепкого металла, не будет же кузнец себе наковальню из дерьма делать. Вот на ней-то как раз и впору крепость меча испытать.

Хватил я со всей силы острием клинка по наковальне – искры брызнули, меч вдребезги. Только рукоятка в руке торчит.

Ну, тут я на кузнецов посмотрел свысока и небрежно этак спрашиваю, нет ли, мол, чего попрочнее.

А этот мой удар-то не только меч поломал, но и кузнецов пронял. Сыновья стариковы рассердились, раскипятились, только что не кусаются. Ишь ты, думаю, не нравится, что брак-то в работе обнаружен, а сам ехидно им улыбаюсь. Однако в душе досадно – вот бракоделы несознательные! Человек для своего народа, вам же родственного, хочет подходящий меч раздобыть, чтобы прочный мир обеспечить, а вы, тати поганые, очковтиратели, прощелыги, всякое хламье ему подсовываете!

Старый кузнец опять посмотрел на меня вдумчиво и чего-то сыновьям пошептал.

Я лишь отдельные слова разобрал: «Да он только из лесу вышел», «Отец у него богатый», «Он это, видать, по глупости». И средний сын с кислой рожей потопал за новой партией мечей.

Эти вроде были получше. Я одним мечом навернул по наковальне, так он аж застрял в ней. Клинок, правда, чуток погнулся, но это наплевать, может, оно и лучше, что не такой тонкий. Я уж было собрался торговаться, вдруг смотрю – на крыше кузни тот самый престарелый ворон сидит, какую-то муть несет. Насчет того, что, дескать, скоро производительные силы получат такое развитие, что следует ожидать возникновения первых ростков феодализма. И тогда, говорит, на исторической арене появятся железные рыцари, против которых потребуется более совершенное оружие. И еще он чего-то каркал, что, дескать, феодализм будет более прогрессивным общественным строем супротив нынешнего и что на него может поднять меч только отпетый обскурант или реакционер, но тем не менее… и так далее и тому подобное. Всю эту бодягу я пропустил мимо ушей, но все же решил попросить меч получше.

Теперь в дом пошел старший кузнецов сын.

 
Вот ужо тебе достану
Из подвалов потаенных
Дорогой клинок заветный,
Силы сильного достойный, —
 

начал старый кузнец в каком-то хорошо знакомом и приятном ритме, хитро подмигнув мне, но закончил он довольно-таки сурово:

– Если, конечно, у тебя, хиляк ты недорослый, денег хватит.

А цену он заломил бешеную: кроме золота и серебра «девять жеребцов отборных, восемь кобылиц табунных, двадцать пять коров молочных, пять десятков телок пестрых».

То, что он целый список наворотил, меня несколько обнадежило – ведь не могли же эти чумазые носы всерьез рассчитывать, что я все ими требуемое с ходу выложу. Авось в кредит дадут!

Поведал мне финский кузнец, будто меч, что сейчас принесли, он семь лет оттачивал потоньше, оттягивал покруче, выравнивал поглаже. Чистую правду он говорил или с добавками, не ведаю, только изделие сие явно драгоценным было, не зря же его в потаенном подвале хранили.

Взмахнул я мечом богатырским – кузнецы с испугу зажмурились. Видать, знали, чего он стоит. Помедлил я чуток, чтобы, значит, страху на них нагнать, да как хрястну со всей силы дорогой вещицей по наковальне. Искры по всей кузнице брызнули. Кузнецы глаза вылупили, рты разинули, глядят на наковальню, а она пополам. Ну и ну, говорят, вот так клюква, надо же! Да и сам я тоже слегка удивился.

Итак, меч оказался подходящий, как раз мне по руке, и следовало его моим достоянием сделать. Вот только насчет цены надобно было поразмыслить. Корова-то у нас дома, правда, имелась, да еще телка, да еще поросенок. Но как же мне, всесильные небеса, с кузнецами расплатиться? Недолго я себе голову ломал. Поскольку суждено мне было королем стать, значит, скорей всего с помощью сего меча стану я таковым. А король для чего нужен? Для того, чтобы подданные могли свою преданность изъявлять. А как ее изъявлять? Налоги платить исправно. Ну, а ежели кто заартачится и свои личные интересы вздумает выше общественных ставить, так меч ершистому протестанту быстро ума вложит. Очень я был доволен, что додумался до правильного решения и что в столь еще юном возрасте подлинно королевский образ мыслей имею.

Ударили мы по рукам с мастерами кузнечного дела. Как я и думал, старик согласился меч в рассрочку продать. Договорились о сроках платежа, о размерах пени, и кузнец предложил вспрыснуть эту сделку. Я против выпивки возражать не стал, ежели за чужой счет, почему не выпить.

Накрыли во дворе длинный стол, выкатили из подвала бочки с пивом, притащился откуда-то музыкант с кантеле, а вскорости и девицы объявились.

Можно было приступать к торжеству.

Для начала финский кузнец фартовую речь толкнул о традиционной дружбе финского и эстонского народов. Любезно упомянул он о моем покойном отце и его достойном вкладе в историю прибалтийско-финского становления. Я рявкнул в ответ, что эсты – истые баталисты, и звонко стукнул своей о его кружку.

Сказать по совести, бражничать мне до сей поры не доводилось, и хмель, по всем жилочкам пробежав, лихо в голову мне ударил. Однако богатырю теряться не пристало, и я резво осушал кружку за кружкой, проворством своим соседей по столу в немалое изумление приводя. Вспоминается мне, что вроде бы порывался я ответную речь произнести, но вроде бы получилось из сего нечто весьма невразумительное, неясное и сбивчивое, что, впрочем, вполне согласуется с национальной традицией. Во всяком случае, летописцы ничего о моем тосте не сообщают. И понять их нетрудно.

Вспоминается еще, что вскорости рядом с собой заметил я прекрасную деву. Густая пшеничная коса, соблазнительные пышные руки – ну, одно слово, красотка. И притом глаз с меня не сводит.

Усердно черпал я смелость из кружки, о недавнем уроке, что на острове получил, памятуя. И вскорости ваш юный богатырь в немалом подпитии оказался, что уже на заре того железного века называлось «пьян в драбадан».

О дальнейшем в памяти моей сохранились лишь отдельные клочки. Так, помнится мне, что пригожая дева за руку притащила меня в сарай, полный сена, я же при этом без умолку похвалялся и куражился. Очень она мне по сердцу пришлась своей мягкостью и пышностью. Хорошо помню, что наобещал ей с три короба: поклялся возвести эту Айно (или Кати?) на престол объединенного королевства Эстонии, Финляндии, Латвии, Турции и Татарии. И не далее как завтра.

Златовласая пастушка – так она отрекомендовалась – со вниманием меня слушала и мило улыбалась, однако через некоторое время начала нетерпение проявлять. Тогда я попытался развлечь ее вокальным репертуаром, популярным в наших краях. Немало славных песен было спето – и «Наши мужики, будто дикие быки», и «Тверды, как скалы в океане», и много других романсов, – только пастушка ни малейшего восторга не выказала. Прослушав мой концерт, она спросила лукаво, все ли это, дескать, что я умею. Вспоминаю, что, ссылаясь на духоту, при этом расстегнула она свой корсаж. Пошевелив мозгами, смекнул я, что пастушке-то, видать, охота со мной в любовную связь вступить. Я бы и сам не прочь, да только меня как понесло, ну никак с собой не совладаю – опять бахвалиться начал крупными победами на любовном фронте да еще добавил, что в этом деле всем здешним мужикам сто очков вперед дам. Во всяком случае, сказал я самоуверенно, коль со мной часок побудешь, так до смерти не забудешь.

А дальше все как в тумане. Твердо помню только, что вдруг одолело меня непреоборимое желание заснуть и что предложил я своей партнерше сперва как следует выспаться. И вроде бы эта моя идея не встретила у нее поддержки, потому что вскорости она, похоже, куда-то исчезла.

Спал я изрядное время. Когда глаза продрал, темно было уже. Посреди двора горел большой костер, и мои сотрапезники вокруг него плясали. Видно, перебрал я за трапезой здорово, потому что и поспавши «папа-мама» сказать не мог. Хотел было еще вздремнуть, да слышу, шуршит что-то в сене. Представшая пред моим взором картина мгновенно сонливость прочь прогнала: будущая властительница объединенного королевства и младший сын кузнеца нечто столь непотребное вытворяли, что язык мой прилип к гортани и рука перо роняет. Да, было сие зело непохвально и для сурового эпоса неприхотливого северного народа никоим образом не подходяще. (Буде любознательный читатель проявит нездоровый интерес к данному эпизоду, надлежит ему обратиться к той главе греческой мифологии, в коей описывается связь Посейдона и Деметры, в результате чего, как известно, родился говорящий конь Арион.)

Мерзостное это зрелище сердце мое горестью и негодованием наполнило. Выбрался я, шатаясь, из сарая на свежий воздух. Забывшая стыд и потерявшая совесть парочка на мой уход никак не реагировала. А на дворе-то дым коромыслом, столпотворение вавилонское, сиречь беспросветный разгул. Даже в «Калевипоэге» не смогли обойти молчанием происходившее:

 
Старики без шапок пляшут,
Без чепцов танцуют жены,
Парни – вовсе нараспашку,
Девушки – на четвереньках…
 

На мой взгляд, было все сие зело предосудительно, и, чтобы горькое разочарование в местных нравах и обычаях умерить, я вновь за пиршественный стол уселся, тем роковую ошибку совершив.

Кузнецовы сыновья, ухмыляясь нахально, ехидные шуточки в мой огород отпускать принялись, открыто надо мною потешаясь. А вскорости и пастушка (Кати или Айно – никак не вспомню), о коей я столь возвышенные планы строил, к ним подсела. И что-то такое старшему Кузнецову сыну на ухо шепнула, что тот аж за бока схватился. Нахохотавшись вволю, посоветовал он мне пить настой из вороньих ягод, добавив, что средство это, видать, беспременно мне требуется.

От сих слов разгневался я безмерно, однако сдержался, крохи трезвого разума собрав, ибо чувствовал, что заслужил осмеяние, – ведь не раз говаривал я: нынешнее дело на завтра не откладывай. Так что мое нерешительное в сарае поведение, пожалуй, и впрямь зубоскальства достойно было.

Пил я пиво да в гневе губы кусал. Силился обиду забыть, но хмель трезвое помышление угасил. И словно со стороны, словно кто-то иной говорил, словно издалека услышал я вновь свой голос. И вновь голос мой выхвалялся и куражился. Уж больно хотелось мне осмеянную мужскую честь реабилитировать. Громко поведал я всем, за столом сидящим, как некая островитяночка, папочкина дочка, бережно хранимое девицами сокровище потеряла невзначай.

Вскочил тут в ярости старший кузнецов сын.

– Заткни, – заорал он, – свою поганую пасть, дурацкое самохвальство и скудоумное фанфаронство свое сей же час прекрати! Опрометчивое твое пустословие может благороднейшего происхождения примернейшего поведения достойнейшей девице непоправимый урон нанесть и репутацию изгадить.

Э-э, думаю, тут дело нечисто, у него, видать, рыльце в пушку; ведь до этаких россказней все мужики страсть как охочи, и за честь девицы лишь тот вступится, у кого с ней шуры-муры и амуры.

Ладно, думаю, я тебе хвост прижму, и, встав во весь рост, провозгласил во всеуслышание:

 
Пусть сболтнул я злое слово,
За него – мечом отвечу!
Я сорвал цветок девичий,
Обломал я гроздья счастья,
Общипал стручки веселья!..
 

И тут же сцепились мы с Кузнецовым сыном крепко.

Ох уж эта ложная мужская гордость! Ведь оба мы, всяк на свой манер, одурачены были той девицей. Не разумней ли было бы друг другу руки протянуть и за кружкой пива утешиться? Как бы не так! Кузнецов сын сгреб меня за грудки, а я меч выхватил. Сподручный был инструмент сей драгоценный меч, что кузнецы для меня своими руками выковали. Сам не знаю как, здравомыслие начисто утратив, опустил я меч с силой и снял с плеч долой молодецкую Кузнецову голову. Покатилась она под стол, словно репка.

Силы небесные, что тут началось! Братья кинулись в кузницу, один в молот вцепился, другой щипцы хватает. Со мной чтобы расправиться. Пастушка Айно (или Кати?) где-то овечьи ножницы нашла, а овечьи ножницы в женских руках – страшное оружие. Словом, со всех сторон на меня накинулись.

– Давайте подходите, кому жить надоело! – крикнул я, крутя меч над головой, готовый любого пополам рассечь.

Тут старый кузнец сынов своих отозвал, и правильно сделал, я бы их обоих не моргнув уложил. Умолкли и замерли все вокруг, и в страшной той тишине произнес старик зловещее проклятие, многочисленные беды и напасти на меня призывая.

Я не стал его до конца дослушивать, повернулся и пошел прочь со двора, через выгон, по лугу, по дороге, кузнецов род, а заодно всех его соотечественников последними словами честя. Дорога была почему-то чертовски неровная, вся в ухабах и рытвинах, невозможно было на ногах удержаться. Как сквозь сон помню, что мудрый старый ворон, перелетая вслед за мной с дерева на дерево, из клюва своего весьма остроумные изречения ронял. Наконец доплетухал я до какого-то водопада, рухнул на траву и заснул крепко.

Ну и тягостное же было пробуждение после веселой попойки, ох, до чего тягостное! С трудом разодрал я опухшие глаза, в голове пламень грохочущий, руки-ноги дрожмя дрожат. Худо мне было, ох, и худо же! Однако в юности недуги недолги, помаленьку стал я в себя приходить и к жизни возвращаться.

Со стыдом признаюсь вам, что не сожаление о содеянном терзало меня и не скверное самочувствие (в ваш век абстинентным синдромом именуемое). В те далекие времена был я неискушен и бесхитростен, не ведал различия меж добром и злом и прочих мудреностей. Не забыли летописцы поведать вам о моих душевных муках, таковых просто не было. Зрелый муж силой славен, а кто силен, того и верх будет. Я так разумею и на том стою твердо. И скажу вам, что сия точка зрения правителю государства весьма пригодна.

Простодушный и безмятежный, стер я травой ничтоже сумняшеся кровь с лезвия и возрадовался, что столь острым ратным оружием владею. И вознес хвалу всевышнему, первое в жизни мужское дело (таковым считал я убийство) достойно свершить меня сподобившему. Кто его знает, что там, в семействе кузнеца, еще сотвориться могло бы, ведь эти железные лапы – дюжие мужики, а мечей, молотов и прочего добра, для смертоубийства сподручного, у них навалом. Однако впредь все же решил я держать себя в узде, возлиянию предаваясь.