Текст книги "Скандал на Белгрейв-сквер"
Автор книги: Энн Перри
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
К вечеру она порядком устала, но зато была довольна собой.
На следующий день, когда Шарлотта гадала на кухне, что приготовить на ланч – бутерброды с рыбой или яйца, – в кухню вбежала Грейси с сообщением, что к ним пожаловала миссис Рэдли. За нею, почти следом, вошла Эмили в облаке яркого муслина и кружев; в руке у нее был премилый зонт, украшенный розой.
– Я собираюсь в Королевскую академию художеств на выставку, – заявила она, опускаясь на стул и ставя локоть на чисто выскобленный кухонный стол. – Сказать честно, я не хочу идти туда одна. У Джека важное свидание с кем-то относительно фабричных дел и жилищного строительства. Пожалуйста, Шарлотта, пойдем со мной! Нам будет интересно и хорошо вместе, одной же мне будет скучно. Пойдем, прошу тебя.
Шарлотта, поколебавшись немного, но получив горячую поддержку от Грейси, уступила просьбам сестры. Быстро поднявшись в спальню, она переоделась в муслиновое платье в крупный горох, отделанное зеленым, и надела свою лучшую шляпку, подарок Эмили, украшенную шелковыми розами. Не все сидело на ней столь же безупречно, как если бы ей помогла одеться опытная горничная, но тем не менее, закончив, Шарлотта выглядела вполне элегантно.
Выставка в Королевской академии была столь же официальной, сколь и скучной, как отметила Эмили. Элегантные дамы в огромных шляпах, с зонтами, украшенными искусственными цветами, медленно плыли от одной картины к другой, прикладывая лорнеты к глазам, отступали назад и созерцали картину на расстоянии, чтобы потом обменяться мнениями. Наряды были шикарны, манеры безукоризненны, все нормы этикета и социальной иерархии неукоснительно соблюдены.
– Мне такая живопись не нравится. Слишком со-временна. Не знаю, к чему мы идем.
– Достаточно вульгарно. Кстати, о вульгарности, вы видели Марту Уолкотт вчера в театре? Какой экстравагантный цвет для платья! И ужасно ей не к лицу.
– Конечно, ведь ей пятьдесят, не меньше?
– Неужели? Клянусь, совсем недавно я слышала, как она сказала, что ей тридцать девять.
– Охотно верю, что она могла такое сказать. Она утверждает это столько лет, сколько я ее знаю. Когда-то это была чистейшая правда, но с тех пор минуло более десятка лет… Взгляните, вы когда-нибудь видели что-либо подобное? Как вы думаете, что это?
– Понятия не имею.
До сестер со всех сторон доносились обрывки подобных фраз и восклицаний; публика беседовала, собираясь группками, обмениваясь приветствиями, комплиментами и мнениями, но главное, показывая себя.
Когда сестры обошли почти половину экспозиции, мужественно решив досмотреть выставку до конца, они увидели вдали Фитцгерберта и Оделию – оживленную, обаятельную пару, казалось получающую удовольствие от всего, что видят.
Эмили тихонько застонала.
– Временами я не выношу этого красавчика, – прошептала она, заметив, что Оделия смотрит в их сторону. – И ее тоже, – добавила она, ослепительно улыбнувшись Оделии и грациозно кивнув в знак приветствия. – Она так уверена в себе.
– Правильнее будет сказать: самодовольна, – поправила ее Шарлотта, тоже кивнув Оделии и, как положено, улыбнувшись. – Ты бы слышала, каким снисходительным тоном она разговаривала с бедняжкой мисс Хиллард. Я едва сдерживалась, чтобы не нагрубить ей.
Эмили вскинула брови.
– И ты, конечно, сдержала себя, не так ли? Милочка, я восхищена твоей лояльностью к родной сестре. Обязательно скажу об этом Джеку, он будет тронут до слез.
– Ты все испортишь, если скажешь ему об этом. К тому же я не все слышала и в своем положении подслушивающей не могла вмешаться.
– Ты всегда все портишь своей добросовестностью, Шарлотта… Скажи, это не та самая мисс Хиллард? Я тогда очень устала и плохо запомнила ее.
– Да, это она. Мне нравится ее смелость. Она сумела постоять за себя, а ведь все складывалось не в ее пользу.
– Отлично. Сейчас они снова столкнутся нос к носу с Гербертом и Оделией. На этот раз я не упущу случая, а тебя прошу прикусить язычок. – С этими словами Эмили поспешила навстречу Фитцгерберту и Оделии, словно сочла их светские кивки и улыбки настоятельным приглашением.
Они с Шарлоттой были уже совсем рядом, когда вдруг Джеймс и Фанни, чтобы лучше разглядеть картину, отошли от нее на несколько шагов, и Эмили, как бы ненароком, задела Джеймса и с подкупающей искренностью стала извиняться. Еще мгновение – и они все оживленно обменивались приветствиями.
– Как приятно снова видеть вас, мисс Хиллард! – улыбалась Оделия. – Какая милая на вас шляпка. Я еще в прошлый раз хотела вам это сказать, но как-то по рассеянности забыла.
Фанни чуть покраснела, понимая, что означает этот комплимент, – не то, что шляпка была так хороша, а то, что Фанни во второй раз появляется в ней.
– Премиленькая шляпка и, без сомнения, дорогая, вы не считаете? – быстро подхватила разговор Эмили, обращаясь к Оделии. – Я ее сразу приметила среди других.
– Вас интересуют чьи-то шляпки? – В округлившихся глазах Оделии было недоумение. – Право, миссис Рэдли, не понимаю, почему?
– Доброжелательность, – услужливо подсказала Эмили. – Я восхищаюсь этим качеством, мисс Морден. Способность не воспользоваться своим превосходством, но испытать удовольствие от успеха других, когда сам не можешь похвастаться подобным. Для этого требуется характер, как вы считаете?
– Я не заметила особой доброжелательности там, где ее заметили вы, – нахмурилась Оделия, в глазах которой появилась настороженность.
Эмили как бы в смущении прикрыла рот рукой.
– О… ведь ваша шляпка действительно очаровательна. А вы были столь великодушны, что вполне искренне похвалили шляпку мисс Хиллард.
Шарлотта с трудом удержалась от смеха, пряча от всех глаза.
Джеймс Хиллард и Фитцгерберт были озадачены.
– Вам понравилась выставка? – поспешил спросить последний. – Которую из картин вам хотелось бы приобрести? – обратился он к Шарлотте.
– Вот эти розы, – не задумываясь сказала она, готовая на все, чтобы исправить возникшую неловкость. – Мне понравились еще некоторые портреты, хотя я не знаю, кто на них.
– Женщина в белом кружевном платье – это Лилли Лангтри, – объяснил Герберт с широкой улыбкой.
– Неужели? – против своей воли заинтересовалась Шарлотта. Оделия раздраженно нахмурилась, но ничего не сказала. – Если это ее портрет, тогда она действительно очень красива. Вы встречались с ней?
– Мир нашего общества тесен, часто случаются неожиданные встречи.
– А вы как считаете, миссис Питт? – спросила Оделия с явным интересом.
Шарлотта отнюдь не собиралась уйти от ответа. Сказав неправду, легче всего попасть в неловкое положение. К тому же у нее никогда не было желания проникнуть в высшие круги.
– Я бывала в обществе до замужества, – сказала она спокойно, глядя на Оделию. – Но, выйдя замуж, все свое время отдаю семье и дому. Только в этом сезоне я изменила своим правилам, чтобы помочь Эмили в создавшихся обстоятельствах.
– Это так великодушно с вашей стороны, – вежливо похвалила ее Оделия несколько покровительственным тоном. Она взяла своего кавалера под руку и чуть придвинулась к нему. – Уверена, что вашей сестре гораздо спокойнее, когда вы рядом. Очень не-удачно для нее, что выборы проводятся именно сейчас, но я уверена, что ничто не повлияет на решение ее мужа участвовать в них. – Она приподняла одно плечо. – Вы познакомились с очень известными людьми. В опере я видела вас в обществе лорда Энстиса. Чудесный человек. Не многие из нас знают, сколько он жертвует на добрые дела. Некоторые из художников, представленных здесь, смогли выставить свои работы лишь благодаря его покровительству. Вы это знаете?
Разговор сам собой перешел на более безопасную тему о достоинствах лорда Энстиса и его благотворительных акциях. Робкие реплики присоединившихся Джеймса и Фанни Хиллард были тоже милостиво выслушаны.
Шарлотта, обменявшись взглядом с Эмили, поняла, что и ей тоже надоела эта светская болтовня. Наблюдательный Фитцгерберт заметил их взгляды.
– Кому это интересно? – со смехом сказал он и, повернувшись, посмотрел на Фанни; на улыбающемся лице девушки отразилось облегчение. – Поговорим о чем-нибудь более захватывающем. Какой последний скандал в обществе? Что-то же должно было случиться?
– Я ничего не слышала, – с сожалением промолвила Оделия. – Разве что разговоры о том, кто на ком женится; но если речь идет о незнакомых людях, тогда это скучно и вполне предсказуемо.
Они двинулись дальше и остановились у следующей картины, но даже не взглянули на нее.
– Ходят, правда, слухи о мистере Горацио Осмаре, – осторожно начал Джеймс. – Какая-то нелепая история.
– Горацио Осмар? – Фитцгерберт ухватился за возможную тему разговора. – Кажется, он министр? Расскажите нам, что он натворил? Или, вернее, в чем его обвиняют?
– Он был помощником какого-то министра, – пояснил Джеймс.
– О, кажется, мне было бы положено это знать, не так ли? – печально посетовал Герберт. – Так что же с ним? Деньги?
– Нет, не столь прозаичное, – улыбнулся Джеймс. Это была добрая, робкая и застенчивая улыбка, словно осветившая его лицо и придавшая ему привлекательность, которую раньше никто не замечал. – Он был арестован за недостойное поведение… с молодой женщиной на скамье в парке.
Все, не выдержав, расхохотались, чем вызвали недовольные лица и взгляды нескольких пожилых леди, не преминувших что-то заметить о невоспитанности современной молодежи. Одна из них, в сером, с чучелом птицы на шляпе, свирепо посмотрела в их сторону и так высоко вскинула в гневе голову, что пташка на шляпе затрепетала, словно собиралась взлететь. Даме из предосторожности пришлось проверить рукой, все ли осталось на месте.
– Это уже давно вышло из моды, – громким шепотом промолвила Фанни.
– Что? – спросила Шарлотта.
– Чучела зверьков и птиц для украшения одежды, – серьезно пояснила Фанни. – Разве вы не помните, как года два назад все с ума по ним сходили? Кузина моей матери сделала себе шляпку, украшенную букетом цветов, усеянным жучками и паучками.
– Вы шутите! – воскликнул Фитцгерберт с круглыми от удивления глазами.
– Отнюдь нет! Тетка моей подруги сшила себе платье и украсила низ юбки чучелом мышки.
– Уф! – Молодой политик смотрел на девушку с нескрываемым восторгом. – Неужели это правда?
– Клянусь.
– Какой ужас!
– Хуже того. У нас в доме есть кошка. – Фанни, не выдержав, сама то и дело смеялась, пока рассказывала. – Она отлично ловит мышей. Вот и произошла катастрофа.
– Отлично ловит мышей? – быстро сообразил Фитцгерберт. – Ну, расскажите же, что произошло.
Оделия скорчила гримасу отвращения, но Фанни, не замечая ее, глядела только на Герберта.
– Мы попросили тетушку Дорабеллу спеть нам что-нибудь. Она всегда с удовольствием делала это, когда ее просили. На этот раз ее попросили спеть «Кашмирскую песнь любви». Вы знаете ее?
– «Бледные руки твои…» – быстро вспомнил Фитц.
– Да, это она. Мы освободили для тетушки побольше места в гостиной, она вышла, элегантно отбросила шлейф платья, воздела руки – так полагается начинать эту песню, – как вдруг Пенси, это наша кошка, выскочила из-за ножки рояля и бросилась на мышь на подоле платья. Тетя Дорабелла от неожиданности взяла слишком высокую ноту… слишком громко…
Герберт с трудом старался сохранить серьезное лицо, Шарлотта и Эмили даже не старались сдерживать себя.
– Перепуганная кошка снова шмыгнула под рояль, но с добычей в зубах: фальшивой мышью и порядочным куском платья тетушки Дорабеллы. Та от испуга наступила на собственный подол и упала на аккомпаниатора, который с криком рухнул на пол вместе со стулом.
Фанни, комично пожав плечами, от души рассмеялась.
– Мы, дети, были с позором уличены, – закончила она, – а моего соучастника дядя Артур вычеркнул из завещания. Я никогда в жизни так не смеялась. Даже если бы мне это тоже стоило наследства, я все равно не смогла бы сдержаться. Слава богу, наследство состояло из двух обыкновенных стульев, а дядюшка Артур преспокойно дожил до девяноста трех лет. Разу-меется, я просила прощения, пыталась объяснить, но тетя Дорабелла не пожелала даже слушать. Меня так и не простили.
– Отличная история, – искренне похвалил Фитц-герберт. – Игра стоила свеч. – Он посмотрел на всех. – Вы хотите продолжить осмотр?
– Только не я. – Эмили покачала головой, все еще улыбаясь, но Шарлотта догадывалась, как трудно ей подолгу оставаться на ногах.
– И не я, – поспешила сказать она.
– Возможно, дамы выпьют что-нибудь, – предложил Герберт. – Пойдемте, Джеймс. Я приглашаю всех выпить чаю, а вы расскажете нам дальше о Горацио Осмаре. – Он предложил руку Фани; она быстро воспользовалась этим, одарив его улыбкой. Джеймс сопровождал Оделию, Шарлотта и Эмили замыкали шествие.
Все сели в экипажи и вновь собрались за столиком в отеле, где им подали ароматный чай в уютном, мягко освещенном зале в розовых и абрикосовых тонах. К чаю подали вкусные бутерброды с пшеничным хлебом и свежими огурцами, мягкий сыр с чесноком и мусс из лосося. Были и бутерброды с белым хлебом, копченая ветчина, майонез, горчица, кресс-салат и тертый сыр. Когда первый голод был утолен, подали свежие теплые булочки, джем, сливки и, наконец, пирожные с кремом, взбитыми сливками и фруктами.
Пока все пили чай и лакомились закусками и сладким, Джеймс Хиллард подробно рассказывал о злосчастной истории, приключившейся с Горацио Осмаром, о суде и оправдании. Он не упомянул фамилию судьи, которую, очевидно, не знал.
– А что говорила молодая женщина? – спросила Шарлотта.
– Ничего, – ответил Джеймс, поставив чашку на блюдце. – Ее не допрашивали.
– Но это же абсурд! – воскликнула Шарлотта.
– Вообще вся эта история – сплошной абсурд, – ответил Джеймс. – А теперь обвиняют полицию в даче под присягой ложных показаний…
– В каком участке все это произошло?
– На Боу-стрит.
Шарлотта сделала глубокий вдох. Под столом Эмили легонько сжала ее колено. Какое-то мгновение она не могла вымолвить и слова, лишь заставляла себя улыбнуться.
– О боже, как неудачно, – наконец сказала Шарлотта, понимая, что произносит не те слова.
Эмили, сложив салфетку, положила ее на стол.
– Мы очень приятно провели время, – сказала она, окинув всех взглядом и улыбаясь. – Нам с сестрой придется извиниться – мы должны вернуться домой, чтобы успеть переодеться к вечеру.
– Разумеется. – Фитцгерберт и Джеймс Хиллард одновременно вскочили.
Попрощавшись, Шарлотта и Эмили покинули зал.
Когда Шарлотта приехала домой, было уже около шести вечера. Стремительно войдя в кухню, она увидела, что Грейси одновременно готовит ужин господам и кормит Джемайму и Дэниела. Вид у нее был усталый, пряди волос выбились из-под белой наколки, рукава платья были закатаны, а лицо покраснело от спешки и усердия.
Шарлотта почувствовала острое чувство стыда за то, что так долго отсутствовала и забросила все домашние дела. Ее мучила совесть, а когда вскоре пришел Томас, стало совсем плохо. Увидев беспорядок на кухне, уже растрепанную парадную прическу жены и ее красное от работы лицо, усталую и неопрятную Грейси, он все понял и вышел из себя.
– Что, черт побери, здесь происходит? – сердито спросил Томас, глядя то на Грейси, то на Шарлотту. – Где ты была? – спросил он жену.
Врать было бесполезно. Он все равно все узнает, к тому же Шарлотта слишком уважала мужа, чтобы говорить неправду.
– В Академии художеств на выставке.
Лицо Питта стало непроницаемым, исчезла привычная доброта и нежность взгляда. Брови удивленно поднялись.
– Вот как? Зачем же ты пошла туда?
На мгновение у нее мелькнула мысль: почему не сказать, что она пошла посмотреть картины? Но, увидев его взгляд, Шарлотта поняла, что сейчас не до шуток.
– Я сопровождала Эмили, – тихо промолвила она.
– И оставила всю работу по дому на Грейси? – резко сказал Томас. – Мне не нравится твой эгоизм, Шарлотта.
Это самое обидное, что он мог ей сказать, а она ничего не могла ему ответить. Все, что ей оставалось, – это разозлиться так, чтобы удержаться от слез.
Ужин прошел в полном молчании. Грейси ушла к себе, хлюпая носом и чувствуя себя несчастной из-за ссоры дорогих ей людей, которых в какой-то степени она считала своей семьей.
После ужина Шарлотта сидела в своем любимом кресле в гостиной и делала вид, что шьет, но работа не шла и не доставляла удовольствия. Она сама знала, что поступила как эгоистка, думая о светских развлечениях и собственном удовольствии, забыв о детях и доме, где должна была бы находиться в это время.
Питт молча читал газету. За все это время он ни разу не взглянул в ее сторону.
Когда пришло время ложиться спать, Шарлотта одна поднялась в спальню, чувствуя себя глубоко несчастной. Такого с ней не бывало уже давно.
Сняв платье, она повесила его, вынула шпильки из волос и дала им свободно рассыпаться по плечам, не испытывая привычного приятного волнения, ибо знала, как это нравится Питту. Странно, как уходит тепло и меркнет свет, когда между нею и Томасом вдруг образуется пропасть. Когда Шарлотта ложилась в постель, ежась от холодных простыней, в памяти внезапно возникло лицо Оделии Морден, боль и удивление в ее глазах, когда она заметила, как Герберт смотрит на Фанни Хиллард, когда услышала их смех и почувствовала, как что-то безвозвратно ускользает от нее и удержать это «что-то» она уже не может. Что-то рождалось между Фитцгербертом и Фанни, какое-то очевидное взаимопонимание, обусловленное одинаковым умением видеть смешное там, где оно есть. Оделия никогда бы не смогла разделить этого с ними. Сегодня Шарлотта увидела, как одиночество коснулось Оделии своей тенью, оставив предчувствие потери. Что бы ни случилось с ней в будущем, она всегда будет сознавать, что потеряла что-то драгоценное и никогда более не вернет его.
Шарлотта считала ее самонадеянной, но бедняжку уже ждали страдания.
Тетушка Веспасия утверждает, что она, Шарлотта, самонадеянна и не бережет то, что следует беречь…
Томас вошел в темную спальню, лег в постель, повернувшись к Шарлотте спиной, и намеренно отодвинулся.
Она не знала, спит муж или нет и о чем думает. Неужели он действительно считает ее эгоисткой? Ему следовало бы получше узнать ее за эти годы. Неужели он не понимает, как много значит для нее этот вечер в опере, а на выставку она пошла только ради Эмили?
Нет, он знал, в каком восторге она была от оперы, Шарлотта видела это по его лицу. И он знал, как долго она ждала, когда Эмили пригласит их. И Эмили пригласила. Она, а не Томас.
Шарлотта протянула руку и коснулась его.
– Прости, – тихо сказала она. – Я должна была прежде подумать, но не сделала этого.
Молчание длилось несколько минут. Она даже поду-мала, что он уснул. Наконец Питт медленно повернулся и коснулся ее.
Слезы облегчения наполнили ее глаза, она придвинулась к нему поближе и, устроившись поуютней, уснула.
Глава 6
Утром Томас ушел не в лучшем настроении. За завтраком они с Шарлоттой были достаточно вежливы и внимательны друг к другу, но прежней легкости и теплоты в отношениях почему-то не было. Посещение Шарлоттой выставки, видимо, не скоро забудется. Что-то ушло из жизни Томаса в последнее время – прежнее тепло и удовлетворение, радость возвращения домой после рабочего дня, каким бы трудным и огорчительным он ни был. И не потому, что Питт иногда не заставал Шарлотту дома. Ее отлучки он понимал и мирился с ними. Ей нередко теперь приходилось навещать недомогающую Эмили, да и мать тоже. К тому же Томас давно перестал препятствовать попыткам Шарлотты помогать ему в тех или иных случаях в его расследованиях, бывающих как неприятными, так и опасными. В действительности он даже гордился ее участием, ее сообразительностью, способностью разбираться в людях. Что греха таить, это не всегда ему удавалось.
Но не в том была главная причина нынешнего его состояния. Шагая по пыльной улице к перекрестку, где он должен был сесть в омнибус, Питт вынужден был честно признаться себе: по сути, его тревожит то, что мир Эмили понемногу засасывает Шарлотту, и, кажется, она этому не противится. В сущности, когда-то это был и ее мир тоже, пока она не вышла замуж за человека не своего круга. Вот что угнетало Питта. Он чувствовал себя виноватым и поэтому замкнулся. Да, его пригласили в оперу – Эмили не поступила бы иначе, – и он в какой-то степени даже получил удовольствие, побывав там. Томас не очень разбирался в музыке и, пожалуй, был даже равнодушен к ней, как, впрочем, и многие другие, кто посетил театр в тот вечер. Для большинства публики это было просто светским развлечением, а отнюдь не событием в их жизни; просто повод для еще одной встречи людей, знающих друг друга если не лично, то по слухам.
Подъехал омнибус. Питт поднялся наверх по винтовой лестничке. Свободных мест было много, и он погрузился в свои раздумья.
В опере Томас больше смотрел на Шарлотту, чем на сцену. Он никогда не видел ее столь оживленной и красивой; ее прекрасные густые волосы, убранные горничной Эмили, сверкали под светом люстр, глаза светились радостью. Шарлотта наслаждалась каждой минутой своего пребывания здесь. И это больно задело Питта. Это он должен был повезти жену в оперу, но мог позволить себе это от силы один раз в сезон, да и то это было бы величайшим событием. Шарлотта наконец побывала в опере, и если Эмили соизволит, она снова сможет пригласить ее – и не раз, и не два, а столько, сколько захочет.
Верхний ярус омнибуса был открытым, и солнце уже начало припекать.
Питт от души желал Джеку Рэдли пройти в парламент, и не только потому, что симпатизировал ему и Эмили, а еще и потому, что тот мог сделать немало хорошего в политике. Но Томас не испытывал того чувства сопричастности, какое бывало у него, когда Шарлотта и Эмили пытались помочь ему в каком-нибудь трудном деле. Питт ничем не мог помочь Джеку. Более того, его помощь могла лишь повредить.
Итак, как бы неприятно и неприглядно все ни казалось, как бы он ни старался это отрицать, Питта мучило примитивное чувство ревности.
Омнибус остановился на несколько минут, потом снова рывком тронулся.
И все же Томас продолжал считать свое раздражение справедливым. Шарлотта не имела права уходить днем на выставку, оставив бедняжку Грейси один на один с уборкой и приготовлением ужина.
Но от этого на душе не стало легче. Находить себе оправдания – это уж совсем последнее дело.
Инспектор прибыл в участок в Кларкенуэлле в еще более мрачном настроении и сразу же направился в свою каморку. Вид подтянутого, энергичного Иннеса мало обрадовал Питта. Дело, которым они занимались, оказалось действительно неприятным и запутанным, как он и предполагал. Выявилось немало странных моментов, тревожащих Томаса. Каким образом Байэм так быстро узнал об убийстве ростовщика? Что беспокоит и угнетает Драммонда, о чем Питту не удается его расспросить и поэтому он тоже вынужден находиться в странном двусмысленном положении неясности? Почему Уильям Уимс мог так спокойно принять у себя в конторе убийцу с ружьем? Такое ружье, которое может выстрелить монетами, должно заряжаться со ствола. Кто смог пронести по улице незамеченным такое большое ружье? Над этим стоило поломать голову. Куда подевались компрометирующие Байэма документы и обрывок письма? Если виновен Байэм и он забрал их, зачем тогда обратился к Драммонду и признался в том, что был связан с ростовщиком? Каким образом к этому причастен судья Эдисон Карсуэлл?
– Доброе утро, сэр, – радостно приветствовал его Иннес. – Отличный денек.
– Да, – кисло согласился Питт. – Видимо, будет жарко.
– Продвинулись в чем-нибудь, сэр? – с надеждой спросил Иннес, хотя его быстрый взгляд уже отметил, что шеф не в духе. – Узнали что-либо об остальных по списку? Мы здесь ничего не добились. Я никак не пойму, где убийца процентщика мог достать такое ружье? – Он пожал плечами и сунул руки в карманы – удобно и неформально. – Надеюсь, мистер Питт, нам удастся это разузнать. – Иннес нахмурился. – Мне кажется, это бы здорово помогло нам. Я, как вы велели, опросил всех кэбменов, не помнят ли они джентльмена с ружьем. – В раздумье он сдвинул брови. – Вы уверены, что это не та аркебуза, что висит у ростовщика на стене? Он мог воспользоваться ею, а потом спилить ударник, чтобы вконец нас запутать.
– Нет, – мрачно отрезал Питт. – Ударник спилен давно – это видно по металлу, он потемнел много лет назад. Такое не подделаешь за пять минут. Кому взбредет в голову прихватить с собой еще и напильник и вообще оставаться там дольше нужного, после того как он уже сделал, что хотел?
Иннес пожал плечами.
– Вы правы. В этом нет смысла. В комнате на стене нет места для еще одного ружья, да и не видно, чтобы оно там висело. Я все обыскал.
– Вы хорошо расспросили прислугу… как ее там?
– Миссис Кернс.
– Вы спросили у нее, не видела ли она когда-нибудь в комнате еще одно ружье?
– Спрашивал. Она говорит, что ничего не видела. Кто знает, можно ли ей верить… Она терпеть не могла хозяина и не хочет, чтобы ее втягивали в расследование.
– Ты думаешь, она может соврать? – Питт сел на подоконник, предоставив стул в распоряжение Иннеса, если тот пожелает сесть.
– Я бы сказал так: она может что-нибудь позабыть, – рассудительно заметил сержант. – Тут все готовы стать на сторону того, кто прикончил Уимса. Его ох как не любили, сэр.
– Неужели? – саркастично воскликнул Томас. – Все же я еще раз наведаюсь на квартиру Уимса и хорошенько все обыщу. Бумаги все еще там?
– Да, сэр. Квартира заперта. Я захвачу ключи. Знаете, сэр, я все больше склоняюсь к тому, что это кто-то из вашего списка. Простите, сэр, но я так полагаю.
– Я тоже думаю об этом, – признался Питт. – Но многое меня смущает. – Он встал. – Хорошо, доставай-ка ключи и пойдем.
Полчаса спустя они снова медленно и методично перебирали бумаги, перекладывая их из одной пачки в другую, сами не представляя, что ищут. В затхлом воздухе конторы ростовщика трудно дышалось; давила мысль о том, что здесь произошло убийство. Порой ком тошноты подкатывал к горлу Питта, стоило ему представить этот роковой вечер – отчаяние, насилие, кровь, непоправимость совершенного и страх.
– Нашел! – неожиданно победоносно вскричал Иннес. Его крик нарушил гнетущую тишину. – Вот! – Он поднял вверх листок бумаги, на котором сверху крупными буквами было написано имя, затем дата, а под нею колонка цифр, заканчивающаяся начертанной от руки строкой.
– Что? – воскликнул удивленный Питт, отказываясь верить своим ушам и глазам.
– Вот, поглядите. – Иннес не собирался уступать свою победу. – Некий Уолтер Хопкрофт уплатил свой последний долг Уимсу старинной аркебузой. Это было в тот самый день, когда был убит Уимс. – Голос Иннеса был полон уверенности. – Аркебуза, наверное, была в комнате, когда сюда вошел убийца. Вот он и воспользовался ею. Вполне могло быть так. – Лицо сержанта сияло.
Питт, рывшийся в ящике, выпрямился.
– Ну и что? – Он нахмурился. – Он повздорил с Уимсом, увидел аркебузу, зарядил ее сначала порохом, а затем забил ствол монетами и выстрелил Уимсу в голову? А что делал Уимс, пока убийца заряжал ружье, искал монеты и прочее?
Иннес неподвижно стоял в раздумье.
– Во всяком случае, мы хотя бы знаем, что это аркебуза и откуда она взялась, – заявил он, отстаивая свою гипотезу.
Томас вздохнул.
– Да, знаем, – согласился он. – Хорошая работа. – Теперь нам надо узнать, как убийце удалось зарядить ее и выстрелить так, чтобы Уимс не мог ему помешать. Что здесь могло произойти, Иннес? Ты можешь что-либо предположить – все равно что, лишь бы оно могло нам объяснить, как это стало возможным?
– Нет, сэр, – поморщившись, с досадой признался Иннес. – Может, когда мы узнаем, кто это сделал, мы все поймем… – В глазах у него была надежда.
– Может, – согласился Питт. – Я, правда, рассчитывал на другой вариант: если мы узнаем, как было совершено убийство, это приведет нас к убийце.
Иннес сделал глубокий вдох.
– Не хотелось бы этого говорить, сэр, но не могло ли быть так, что ваш джентльмен наведался к Уимсу и по какой-то причине между ними произошла ссора? Уимс, считая гостя истым джентльменом, не по-остерегся, да и не опасался, что такое произойдет. Может, ваш знакомец, эта «важная шишка» – простите, что так называю его, но я не знаю его имени, – заметил аркебузу, взял ее в руки, повертел, стал расхваливать… А Уимс, чувствуя свою власть над ним, просто сидел да смотрел, довольный, что тому нравится его новое приобретение.
Иннес опять перевел дух.
– Уимс, конечно, знал, что пищаль не заряжена, да ему и в голову не приходило, что ее можно зарядить монетами. А ваш джентльмен – опять прошу прощения, сэр, – тем временем незаметно набил ствол монетами из своего кармана, о чем Уимс даже не подозревал до последнего момента, пока гость не навел на него дуло. Уимс, может, остолбенел от неожиданности и удивления, да было уже поздно. Ружье выстрелило. – Сержант вопросительно посмотрел на инспектора, ожидая, что тот скажет.
– Мне это кажется маловероятным, – медленно промолвил Томас. – Но эта версия уже лучше, чем другие. Жаль, мы не знаем, что за человек был Уимс. Знаем лишь мнение других о нем. Был ли он таким самонадеянным и уверенным в себе? Действительно ли считал, что кнут в его руке?
– Из того, что я наслышался о нем, похоже, что да, – с гримасой презрения ответил сержант. – В этом квартале он имел большую власть, и ему она очень нравилась.
Питт сунул руки в карманы.
– Откуда ты все это узнал? – спросил он, только сейчас поняв, как мало интересовался тем, откуда Иннес получает свою информацию об убитом. Возможно, что он сам недостаточно внимателен к деталям и многое проходит мимо него. Убийство могло быть совершено на личной почве и не имело никакого отношения к долгам и шантажу, хотя Питту так не казалось.
– Мы опять допрашивали этого парня, посыльного, Уинди Миллера, – ответил на вопрос Иннес, все еще держа в руке найденный листок. – Мерзкий мелкий жулик этот Миллер, но Уимса изучил хорошо. Знал его до мельчайших подробностей, читал как книгу и тоже порядком ненавидел. – Иннес выпятил нижнюю губу. – Мы думали, что расколем его, что он тот, кто нам нужен, но у него не менее двадцати свидетелей, видевших его в тот вечер в трактире «Собака и селезень». Допоздна играл там в домино, напился и уснул под столом. К тому же Уимс давал ему работу, и неплохую – такую теперь ему не получить.
Питт сел на краешек стола.
– Что же полезного он тебе рассказал? Были ли у Уимса любовные дела, женщина, или просто… – Он умолк, не зная, как выразить то, что хотел сказать.
– Нет, – ответил Иннес, улыбаясь смущению инспектора. – Кажется, женщины его не интересовали, да и вообще никто ему не был нужен, – поспешил добавить он. – Такие типы, как он, встречаются, их немного, и Уимс один из них. Любят деньги и власть, которую они им дают. Миллер говорил, что Уимс всегда таким был. Его отец был игроком: сегодня – богач, завтра – нищий, никто, грязь под ногами. Умер в долговой тюрьме. Кто его мать, Уимс никогда не знал.
