Текст книги "Лимонов"

Автор книги: Эмманюэль Каррер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

6

В книге «История его слуги», где описано то, что я только что рассказал, нет точного указания, когда герой обнаружил свою ошибку, и, перечитав книгу, я так и не понял, как он, тонкий, наблюдательный человек, целый месяц не мог понять, что богатая наследница на самом деле была всего лишь экономкой. Ведь она ничего не делала, чтобы это скрыть. Должно быть, она вообще не догадывалась ни об этом недоразумении, ни – когда оно раскрылось – о степени его разочарования. В какой-то момент он решил, что нашел лазейку в мир богатых и счастливых, и на самом деле ощутил себя счастливым, хотя был всего лишь любовником служанки.

Раз Эдуард ее бойфренд, полагает Дженни, значит, она может представить его своему хозяину. Хозяина зовут Стивен Грей. Сорок лет, породистая морда, жизнелюб, миллиардер. Не миллионер, заметьте, а миллиардер. На английском это называется – billioner. Лимонов в своей книге называет его Гэтсби, но он не прав, потому что этот Гэтсби свое богатство получил по наследству, в нем нет душевного надлома, он абсолютно уверен, что место под солнцем, которое он занимает, принадлежит ему по закону. Иными словами, он не Гэтсби, а его противоположность. В Коннектикуте у него великолепное поместье, где живут его жена и трое детей, и когда отец семейства не катается на лыжах в Швейцарии и не купается в Индийском океане, ему случается посещать свое нью-йоркское пристанище на Саттон-плейс, где за порядком надзирает ценнейший кадр – Дженни.

В остальное время она живет в доме одна, но каждый день туда приходят секретарша, которая занимается почтой хозяина, и уборщица-гаитянка. Эта немногочисленная команда (в Коннектикуте у него добрый десяток слуг) живет в постоянном ожидании и, надо признаться, в напряженном ожидании гастролей хозяина, который, к счастью, приезжает нечасто и редко проводит в Нью-Йорке больше недели кряду. Но было бы еще лучше, полагает Эдуард, если бы он не появлялся здесь вовсе.

При этом Стивен вовсе не тиран. Просто он нетерпелив, вечно куда-то спешит, склонен к вспышкам гнева, за которые всегда извиняется, поскольку весьма дорожит своим имиджем хозяина-либерала, и если бы дело происходило не в Америке, его можно было бы назвать леваком. Проблемы обращения на «вы» или на «ты» в английском не существует, но раз он называет Дженни Дженни, то она называет его Стивеном, и Эдуарду будет предложено поступать так же. Ни за что на свете Стивен не соглашается пользоваться звонком и не требует, чтобы завтрак ему приносили в постель: другое дело, что этот завтрак должен быть готов в любой момент, чай заварен как следует, тосты поджарены до нужной кондиции. Когда бы хозяин ни проснулся, он приходит завтракать в кухню, и если, что случается все чаще и чаще, он застает там Эдуарда, читающего New York Times, то простирает свою деликатность до того, что спрашивает у него разрешения взять газету. Эдуарда так и подмывает ответить: «Нет, нельзя», хотя бы для того, чтобы посмотреть, что будет, но, разумеется, он всегда говорит: «Конечно, Стивен, пожалуйста».

В этом доме Эдуард стал своим человеком. В первую же встречу он понравился Стивену, который дружит с людьми искусства, любит похвастаться, что отдал миллион долларов на съемки авторского кино, и обожает все русское. Русской – разумеется, из белых– была его бабушка, уехавшая из страны после революции; в детстве она говорила с ним по-русски, с тех пор у него в памяти осталось всего несколько слов, но выговор у Стивена, как и у меня [24]24
  Имеется в виду сам автор – Эммануэль Каррер, чья мать, историк Элен Каррер д’Анкосс, урожденная Зурабишвили, происходит из рода грузинских эмигрантов, связанных родственными узами с русскими дворянскими семьями Орловых, Веневитиновых и проч.


[Закрыть], старинный русский. Поэтому он любит принимать у себя русских, приезжающих в Нью-Йорк, и ему приятно видеть в доме, практически постоянно, настоящего русского поэта и беседовать с ним о суровой жизни в Советском Союзе. Эдуард рассказывает ему о психиатрической клинике, о стычках с КГБ. Он расцвечивает свои приключения новыми красками, творчески развивает популярную тему политзаключенных. Он знает, какая песня доставит больше всего удовольствия его собеседнику, и исполняет ее с наивозможной услужливостью.

Он улыбается, складывает чашки в посудомоечную машину, слушает, согласно кивая головой, но когда Стивен, весьма довольный их беседой, поднимается к себе, чтобы надеть костюм за десять тысяч долларов и отправиться обедать в ресторан, где самое дешевое блюдо стоит столько, что на эти деньги можно месяц кормить целую ораву пуэрториканцев, Эдуард думает, что, не получи наш миллиардер в наследство кучу денег, хотел бы он посмотреть, как этот Стивен стал бы выкручиваться, очутившись в нью-йоркских джунглях, без гроша в кармане, имея лишь хуй в штанах да нож за голенищем. Впервые в жизни Эдуард видит на столь близком расстоянии кого-то, кто находится на вершине социальной лестницы, и надо признать, что этот человек оказался не самым плохим, вполне цивилизованным и вовсе не похожим на советские карикатуры на капиталистов: злобный карлик с толстым брюхом, пьющий кровь бедняков. Все это правда, однако вопрос остается: почему он, а не я?

На этот вопрос есть лишь один ответ: революция. Настоящая, а не пустое словоблудие приятелей Кэрол или невнятные реформы, за которые ратуют социал-предатели всех мастей. Нет, только насилие, только трупы на фонарных столбах. В Америке, думает Эдуард, все сразу пошло не так и вряд ли что-нибудь получится. Хорошо было бы попасть к палестинцам или к Каддафи – его фото, приклеенное скотчем, висит у него над кроватью рядом с портретами Чарльза Мэнсона и его собственным, в костюме «национального героя» и с нагой Еленой у ног. Он, Эдуард, не испугался бы. Даже если будет грозить смерть. Единственное, что его не устраивает, – сгинуть в безвестности. Если роман «Это я – Эдичка» будет опубликован и к нему придет заслуженный успех, тогда – да. Скандально известный писатель Лимонов сражен автоматной очередью в Бейруте – эта новость будет напечатана на первой полосе New York Times. Стивен и ему подобные прочтут ее, сидя за блинчиками с кленовым сиропом, и задумчиво изрекут: «И все-таки этот человек должен был жить». Если так, то ладно, это стоит того. А смерть неизвестного солдата – никогда.

Стивен интересуется, какие у него планы. Он написал книгу? А почему бы ее не перевести, хотя бы частично? Почему не показать литературному агенту? Он знает одного и может их познакомить. Эдуард следует его совету и на свои жалкие гроши оплачивает перевод первых четырех глав, включая и знаменитый сексуальный эпизод с Крисом в детской песочнице. Агент несет их в издательский дом «Макмиллан». Ответа нет долго, но говорят, что это нормально. Как-то утром он пошел посмотреть, как выглядит здание, где решается его судьба. У входа два черных служителя разгружают грузовичок с кузовом, битком набитым толстыми конвертами. Два, а то и три кубометра рукописей, с ужасом прикидывает Эдуард. И ужасней всего то, сокрушается он, что где-то наверху, на одном из этажей, сидит незнакомый ему тип, который возьмет один из конвертов, откроет его, увидит английское название « That’s me, Eddy» и начнет читать. Возможно, он увлечется, прочтет все четыре главы и, не дожидаясь вызова, пойдет к начальнику и скажет, что среди кучи макулатуры ему попался шедевр нового Генри Миллера. Однако вполне может статься, что этот тип пожмет плечами и, без долгих размышлений, бросит рукопись в кучу забракованных. Если бы он мог его увидеть, заглянуть в глаза человеку, от вкуса, настроения, каприза которого зависит, останется или нет Эдуард Лимонов прозябать в тоскливой толпе неудачников… А может, его судья – вон тот молодой человек, который входит в холл торопливым шагом человека, знающего здешние места? Костюм, галстук, очки без оправы, по виду – откровенный болван… Есть от чего свихнуться.

На сколько человек готовить завтрак, Дженни определяет утром по количеству стаканов, которые находит на низком столике перед камином. Стивен часто возвращается вечером не один, чем возбуждает острое и болезненное любопытство Эдуарда. Мне немного неловко об этом говорить, но у него есть привычка оценивать женщин, присваивая им некую классификацию – A, B, C, D, E, как в школе, и это ранжирование имеет смысл не только сексуальный, но и социальный. Особняком стоит только Елена, которая всегда расценивалась им как квинтэссенция всего самого лучшего – если, конечно, он ее не переоценивал. В его жизни было много D и даже Е: ты имеешь с ними дело, но гордиться тут нечем. А куда поместить Дженни? Предположим, что в категорию С. Женщины, попадающие в постель Стивена, те же самые, каких встречаешь на вечеринках у Либерманов, – все высшей категории. Как, например, та английская графиня, не очень хорошенькая, но очень шикарная: как утверждала Дженни, в ее замке в Англии три сотни слуг.

«Три сотни слуг!» – повторяет Дженни с такой гордостью, словно этот замок принадлежит ей; но больше всего изумляет Эдуарда то, что она восхищается абсолютно искренне, радуясь и за графиню, и за себя, которой выпало счастье ей прислуживать. Когда Стивен, весьма дружелюбно, представил его пресловутой графине как «бойфренда нашей милой Дженни», Эдуарду хотелось провалиться сквозь землю. Он не сомневается: попади они на пустынный остров, графиня нашла бы его соблазнительным. Но здесь, в качестве любовника гувернантки с толстыми икрами… Как сексуального партнера это его уничтожает полностью. С ним все ясно, и из-за этого он страшно злится на Дженни. Его начинает раздражать ее добродушие, ее манера быть всегда довольной своей судьбой, сидеть, раздвинув толстые ляжки, выдавливать угри на носу в его присутствии. Он терпеть не может ее лучших подруг: как только Стивен за дверь, они тут же вваливаются в дом и, покуривая джойнты, рассуждают о своих чакрах и макробиотических диетах. И если бы они хоть были настоящими хиппи, как семья Чарльза Мэнсона, так нет: одна работает секретаршей, другая – помощником у дантиста. В конце концов, ему более симпатичны родители Дженни, откровенная деревенщина с Middle West, с которыми она хочет его познакомить, когда они приедут провести недельку в большом городе. Отец, бывший служащий ФБР, удивительным образом похож на Вениамина. Когда Эдуард ему об этом сказал, добавив, что его отец работал в КГБ, тот опустил голову, а потом изрек, что хорошие люди есть везде: «И в американском народе, и в русском народе много хороших людей, это вожди все мошенничают и еще евреи». Он с гордостью рассказывает, что Эдгар Гувер [25]25
  Эдгар Гувер (John Edgar Hoover, 1895–1972) – директор ФБР с 1924 по 1972 год.


[Закрыть]присылал подарки к рождению всех его четверых детей; а узнав, что Эдуард пишет, желает ему такого же успеха, как у Питера Бенчли, автора «Челюстей». Бесхитростный мужик, любитель пива и клетчатых рубашек, явный ходок по бабам – он решительно нравится Эдуарду больше, чем его дочь.

Можно, конечно, смотреть на вещи спокойно, как это делает Дженни. Она прекрасно устроена, живет в великолепном доме с комфортом и роскошью, которые только можно себе представить и, за исключением нескольких дней в месяц, когда Стивен здесь и нужно выкладываться, предоставлена сама себе. Может принимать кого хочет, ни за что не платит и, в обмен на часть своего свободного времени и толику терпения, пользуется всеми преимуществами богатства, но при этом свободна от связанных с ним хлопот. Ведь большие деньги, полагает она, это постоянная головная боль, и она бы не хотела быть на месте своего хозяина.

Да, можно воспринимать все именно так. Эдуард мог бы расценивать как чудесный подарок свое появление в этом доме, где с некоторых пор он почти живет. Великолепно все, кроме одного: «Дженни, ты, черт побери, – служанка, а я – любовник служанки!» Эта фраза вырвалась у него однажды, как плевок ей в лицо. Он хотел вывести ее из себя. Она смотрит на него, и в глазах у нее больше удивления, чем обиды, как будто он не в себе, и вместо того, чтобы возмутиться, Дженни спокойно отвечает: «Никто не заставляет тебя оставаться здесь, Эд». Ответ простой, но хороший. Нет, оставаться его никто не принуждает. Только теперь, поняв, что значит жить в роскоши, он, в свои тридцать пять никогда не живший в приличных условиях, совершенно не готов вернуться в гостиницу «Эмбасси», коротать свои праздные дни на лужайке Центрального парка, путаться в подворотнях с кем попало. Как жаль, сетует он, что Стивен не голубой.

7

Шмаков, который знает всех, рассказывает ему новости о Елене. Эдуард считал, что с момента их разрыва она вращается в сферах, недоступных для него: лофты, шампанское, кокаин, всемирно известные артисты и модели, но в действительности все оборачивалось для нее не так уж хорошо. С Жан-Пьером она рассталась, у нее были другие любовники, и они обращались с ней не лучшим образом, а последний и вовсе ее бросил.

Они увиделись. Она живет в жалкой крошечной квартирке, которая ничуть не лучше их норы на Лексингтон-авеню. У нее заложен нос, красные глаза, холодильник пустой. Ее мало интересует, как он живет, и это его устраивает: неприятно признаваться, что живешь со служанкой. Они выходят прогуляться, и он, зная, что шопинг для нее, как и для него, лучшее лекарство, предлагает ей зайти в «Блумингдейл» и купить себе что-нибудь. «Выбирай что хочешь», – предлагает он. В ее взгляде – недоверие и тревога: а есть ли у него деньги? Можно не беспокоиться. Он только что получил свой вэлфер. Ладно. Угадайте, что выбрала Елена? Трусики. Пару хорошеньких маленьких трусиков, какие носят проститутки, чтобы прятать в них свою пизду, теперь для него запретную. Она хочет их примерить, выходит из кабины в туфлях на высоких каблуках, без лифчика, в колготках, на которые надеты трусики – такие тоненькие, что видны волосы на лобке.

Он не понимает, откуда у нее взялась эта манера – выходить на публику в таком виде, нимало не стесняясь: может, профессиональная привычка? Или она делает это специально, чтобы возбудить его и оставить ни с чем? Он чувствует к ней презрение: шлюха, неудавшаяся модель, которая кончит плохо, но из глубины души поднимается волна любви и жалости, которая его захлестывает. Его русская принцесса превратилась в жалкое существо, вульгарное и напуганное, и оттого злое, но из-за этого она становится ему еще дороже. Теперь ему хочется не столько с ней спать, сколько прижать к себе, баюкать и утешать. Хочется сказать: «Давай бросим эти глупости и уйдем отсюда вместе, пока еще не поздно, дадим друг другу еще один шанс. Единственная вещь, представляющая ценность в жизни, – это любовь и доверие к кому-то, а доверять мне ты можешь, я – с тобой, я добрый и сильный, если я даю кому-то слово, то не отбираю его назад. Мы не можем вернуться в свою страну, но мы можем уехать из большого города, который нас унижает, и поселиться в каком-нибудь тихом уголке. Я найду себе простую работу, стану перевозить мебель, как Леня Косогор, а потом куплю грузовик или даже два и стану хозяином. У нас будет семья, вечером ты будешь кормить меня супом, а я буду рассказывать, как прошел день, а ночью мы прижмемся друг к другу, и я скажу, что люблю тебя, я буду любить тебя всегда и закрою тебе глаза или ты закроешь мне».

Выложив 100 долларов за трусики, он предлагает пойти выпить. Она называет одно местечко неподалеку, и, разумеется, это местечко очень дорогое. Она оставляет его одного, потому что ей нужно позвонить. Пока ее нет, он перебирает слова, которые решил ей сказать, волнуется, повторяя их снова и снова, но вот она возвращается и спрашивает, не будет ли он возражать, если к ним присоединится один ее приятель, и пять минут спустя приятель уже здесь. Мужик лет пятидесяти, заказывает виски и ведет себя с ней небрежно, как собственник с надоевшей вещью.

Не стесняясь Эдуарда, они разговаривают между собой о людях, которых он не знает, смеются, потом Елена поднимается, говорит, что им пора, наклоняется к бывшему мужу, слегка целует его в уголок рта и благодарит – все очень мило, рада была повидаться, – и они уходят, предоставив ему удовольствие заплатить за всех троих.

Он возвращается домой по Мэдисон-авеню, разглядывая прохожих, особенно мужчин, чтобы сравнить с собой: лучше? Или хуже? Большинство лучше одето – это богатый район. Многие выше ростом. Некоторые красивее. Но только у него одного суровый и решительный вид человека, способного убить. И все до единого, встретившись с ним взглядом, смущенно отводят глаза.

Придя на Саттон-плейс, он тут же ложится: он заболел. Две недели Дженни ухаживает за ним, как за ребенком. Она это любит, и когда ему становится лучше, с сожалением говорит: «Когда ты болел, ты был таким human».

Снова лето, с тех пор как он писал свою книгу на лужайке Центрального парка, прошел год. Дженни спросила, не хочет ли он поехать с ней на каникулы на Западное побережье, и он согласился – отчасти из любопытства, отчасти из боязни, что в ее отсутствие он не сможет жить в миллиардерских хоромах на Саттон-плейс и ему придется провести август в гостинице «Эмбасси». Едва выйдя из самолета, они оказываются во взятой напрокат машине рядом с братом Дженни и двумя ее лучшими подругами, теми самыми, которых он терпеть не может, и Эдуард понимает, что впереди его ждет настоящий кошмар. И не то чтобы Калифорния ему не понравилась, размышляет он, но здесь хорошо прогуливаться под ручку с Настасьей Кински, а не с оравой деревенских обывателей, изображающих из себя хиппи, пьющих морковный сок и проводящих время в убогих coffee-shops, где они оплачивают счет в складчину, тщательно подсчитав на бумажной скатерти долю каждого, и сопровождают свои посиделки громкими и продолжительными взрывами хохота, словно доказывая самим себе, что они «хорошо сидят». Спустя три дня, в течение которых он жил за их счет и при этом ходил с надутой физиономией, Эдуард понял, что больше не выдержит, и решил вернуться. Дженни не пытается его удерживать: каждый волен поступать, как хочет, главное, не мешать остальным. Это ее кредо.

В Нью-Йорке жара, как в бане, и он понимает, хотя и поздновато, что лучше было остаться на побережье: если ты проводишь время на улице, то в августе приятнее находиться в Венеции, чем на Манхэттене. Он снова садится писать. На этот раз не стихи и не повесть. Коротенькие кусочки в прозе, не больше страницы, куда он выкладывает все, чем заполнена его голова. Она заполнена ужасными вещами, но надо признать, что содержимое он выкладывает с предельной прямотой: горечь и озлобление, зависть, классовую ненависть, садистские фантазии, но никакого лицемерия, стыда или попытки оправдаться. Позже эти кусочки станут книгой, одной из лучших, на мой взгляд, она будет называться «Дневник неудачника». Вот один отрывок:

«Придут все. Хулиганы и те, кто робок (робкие хорошо воюют), драг-пушеры и те, кто распространяет листовки для борделей. Придут мастурбаторы и любители порножурналов и фильмов. Придут те, кто одиноко бродит в залах музеев и одиноко листает книги в залах христианских бесплатных библиотек. Придут те, кто слоняется по Мейси и Александерс, не имея денег, чтоб купить, – убивают время. Придут те, кто два часа пьет голый кофе в «Макдональдсе» и тоскливо смотрит в окно. Придут неудачливые в любви, деньгах и работе и те, кто по несчастью родился в бедной семье.

Придут те, кому все надоело, кто уже истратил часть жизни на бесконечную, нелепую службу в банке или универсальном магазине. Придут шахтеры, которым надоела шахта, придут рабочие, которые ненавидят фабрику. Придут бродяги и кое-какие почтенные семейные люди, осатаневшие от семьи. Придут солдаты из армии и придут студенты из кампусов. Придут храбрые и сильные из всех областей жизни, отличиться и добыть славы.

Все заявятся. Возьмут оружие и покончат с этим порядком навсегда.

И город за городом занимают революционные войска неудачников. И солдаты имперской армии, вслушавшись в кровь многих поколений неудачников, текущую в их жилах, – вспоминают о своем рождении, срывают имперские отличия и с восторженными глазами и цветами на шляпах идут к своему родному племени, обнимаются с родными.

Город за городом, начиная со взрыва в Великом Нью-Йорке, Америка становится свободной, и я, Эдуард Лимонов, иду в головной колонне, и все знают и любят меня».

Вернувшись после каникул, Дженни объявляет, что им надо серьезно поговорить. Он ничего не заметил и не обратил внимания на того усатого деревенского пентюха в ковбойке, к которому они ездили на барбекю накануне его преждевременного отъезда, и вот теперь оказывается, что Дженни намерена поселиться с ним в Калифорнии, выйти за него замуж, родить ему детей, и, кстати, она уже беременна. «Ведь между нами нет любви», – стараясь не обидеть, говорит она Эдуарду, просто хорошая дружба и, несмотря на то что Западное побережье далеко от Восточного, нет никаких причин, чтобы эта дружба прервалась. Напротив. Она добрая девочка, и лишний раз доказала это: не хочет, чтобы он страдал, и он изображает понимание, желает ей счастья, соглашается, что так будет лучше, но на самом деле страдает: страдание настигает его внезапно и буквально опустошает. Он собирался ее бросить, но не думал, что выйдет наоборот. Не любя ее, он был уверен, что она его любит, и эта уверенность его согревала. Его кто-то ждал, у него было убежище, и вот все пропало. Снова вокруг враждебный мир, продуваемый холодными ветрами.

Он по-прежнему может зайти на Саттон-плейс выпить чашку кофе, но не более того. У Стивена появилась вульгарная привычка хлопать его по плечу, как бы утешая после любовной неудачи – его, Лимонова, брошенного этой коровой! Стивен интересуется, что он намерен делать. Издательство еще не вернуло ему книгу – это плохой знак. Зная, что он – мастер на все руки, Стивен рассказывает ему о своем приятеле, который ищет кого-нибудь, чтобы привести в порядок дом на побережье. Так Эдуард оказался на Лонг-Айленде, где в течение двух месяцев ему приходится работать лопатой и мастерком за четыре доллара в час. Нью-йоркские богачи, у кого есть дома в элегантных деревеньках на берегу моря, осенью приезжают туда только на уик-энд. На неделе там пустынно. Дом не отапливается, мебели нет. Эдуард спит на пенопластовом матрасе, под который подстилает брезент, чтобы не чувствовать идущей от пола сырости. Питается супами быстрого приготовления, разогретыми на плитке, натягивает на себя все свитера, но не может согреться. Иногда, если выглянет солнце, ходит на пляж пугать чаек или выпить кружку пива в единственном – совершенно пустом – баре в соседней деревушке и каждый раз на обратном пути промокает до костей. Стуча зубами от холода, он забирается в спальный мешок и представляет себе, как Дженни совокупляется со своим усатым увальнем. Сказал бы ему кто-нибудь в те времена, когда они были вместе, что наступит день, когда он будет мастурбировать, думая о ней…

Вот уже несколько недель, как он не разговаривает ни с кем, кроме хозяина бара и продавца маленького магазинчика, где покупает еду. Уезжая, он дал здешний номер нескольким человеческим существам, которых продолжает считать близкими – Шмакову, Лене Косогору, Дженни, но телефон не звонил ни разу. О нем не думает никто, никто не помнит, что он существует. Впрочем, один звонок был: литературный агент сообщил, что «Макмиллан» не берет его рукопись. Слишком мрачно. Ну, разумеется, если книга кончается фразой «Идите вы все на хуй!». Агент сказал, что надо пробовать еще, есть другие издательства, но это звучало неубедительно. Он явно торопился свернуть неприятную беседу и положил трубку. А Эдуард остался сидеть на мешке с цементом, один в пустом салоне, один в пустом мире. Дождь льет как из ведра, бросая в окна потоки воды сбоку, как в самолете. Он говорит себе, что на этот раз действительно все кончено. Он попытался, у него не вышло. Он обречен оставаться пролетарием, сверлить дырки в бетоне, красить в межсезонье дома для богатых и листать порнографические журналы. Он умрет, и никто так и не узнает, кем он был.

Мне кажется, что эту сцену я уже описывал. В придуманных сюжетах надо соблюдать меру: герой может дойти до края один раз, это даже рекомендуется, но второй раз – это уже перебор, можно все испортить. А в реальности, я думаю, что он был у последней черты несколько раз. Несколько раз он был на грани полного отчаяния, лишенный всякой поддержки и, что меня в нем восхищает, каждый раз поднимался, продолжал свой путь, черпая силы в простой мысли: если ты выбрал судьбу искателя приключений, то моменты полной безнадежности, тотального одиночества и отчаяния – это всего лишь цена, которую надо платить. Когда от него ушла Елена, то тактикой выживания стало пустить все на самотек: опуститься на самое дно, спариваясь на помойке, и рассматривать происходящее как некий новый опыт. На этот раз ему пришла другая идея. Дженни скоро соединится со своим суженым в Калифорнии, и Стивен, которому очень жаль ее терять, замены пока не нашел. А ведь Эдуард был по сути помощником Дженни, по крайней мере несколько месяцев: чинил ножки у столов, содержал в порядке садовые инструменты, наконец, варил борщ, высоко ценимый всеми гостями. Дом он знает, как собственный карман. Но главное: Стивен – большой сноб, и идея заполучить в мажордомы русского поэта, не может ему не понравиться.