Текст книги "Снова в школу (ЛП)"
Автор книги: Эмма Чейз
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
Позже, когда я припарковалась на подъездной дорожке родителей, я вспомнила о своем телефоне. Достаю его из сумочки. И когда читаю, что написал в сообщении на свой номер Гарретт, я громко смеюсь, оставшись одна в машине:
Гарретт, ты еще горячее, чем я помню.
Я хочу сорвать с тебя одежду зубами.
– Кэлли
Нет, Гарретт Дэниелс ничуть не изменился.
И это замечательно.
Гарретт
– Ты выкрикивал ее имя в окно и бежал через парковку, чтобы поговорить с ней? Господи, может ты еще и бумбокс над головой держал? – спрашивает Дин.
– Заткнись, придурок.
– Почему бы тебе не позаимствовать костюм киски, в котором Меркл была на женском марше в прошлом году?
Меркл – это Донна Меркл, мега феминистка, учительница рисования в Лейксайде.
Я показываю ему средний палец.
Позже в тот же день мы сидим на моей пристани, ловим рыбу и пьем пиво, пока я рассказываю ему о том, как снова увидел Кэлли, об истории с ее родителями и о том, что в этом году она будет работать в школе на замене.
Дин качает головой.
– Просто будь осторожен с этим, Ди.
– Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду, я был здесь, чувак. Помню, каким ты был, когда вернулся из Калифорнии после того, как вы расстались. Это было жестко. И это еще преуменьшение.
Я тянусь вниз, туда, где Снупи лежит на причале, и чешу ему живот. Он переворачивается, чтобы дать мне полный доступ, бесстыжий ублюдок.
– Это было много лет назад, мы были детьми. Теперь мы взрослые. Мы можем быть друзьями.
Он снова качает головой.
– Понимаешь, это так не работает, чувак. Возьмем, к примеру, меня и Лиззи Эпплгуард. Мы были соседями, друзьями – одалживали чашки с сахаром, я помогал ей повесить телевизор, и все в таком духе. Мы трахались несколько недель, и это было хорошо, пока длилось. А потом мы снова стали друзьями. Я был сопровождающим на ее свадьбе. У вас с Тарой то же самое – вы знали друг друга в школе, проходили мимо друг друга в коридорах, трахались в течение нескольких месяцев, теперь вы снова друзья, проходите мимо друг друга в продуктовом магазине: "Привет, как дела? Как ты?"
Дин сматывает леску, слегка подтягивая удочку.
– Но ты и Кэлли… Я помню, какими вы были в те дни. Это было интенсивно. Тонна тепла, и была любовь, но я не помню ни одного дня, когда вы двое были хоть сколько-нибудь близки к друзьям.
Глава шестая
Кэлли
Проходят дни, а я не могу написать Гарретту, чтобы наверстать упущенное. Потому что время действительно летит, когда у тебя десять тысяч дел: бумажная работа, снятие отпечатков пальцев, проверка биографии – все для того, чтобы я могла получить срочную сертификацию для преподавания в Нью-Джерси. Нужно было позвонить в отдел кадров, чтобы оформить срочный отпуск по семейным обстоятельствам, а также Шерил и Брюсу, которые доказывают свою ценность как лучших друзей, собирая весь мой гардероб и другие необходимые вещи и отправляя все это мне.
Возвращение моих родителей домой из больницы – это само по себе фиаско. Между сбором медицинского оборудования – подходящих инвалидных колясок и костылей – и стрессом от заказа и установки двуспальной больничной кровати посреди гостиной – мы с Коллин пропиваем половину ее "запасов" в течение первой недели.
Затем, прежде чем успеваю понять, что я даже близко не готова или не организована, наступает день перед первым учебным днем, и я должна явиться в среднюю школу ровно в 8 утра на собрание по повышению квалификации персонала.
Вхожу в боковую дверь актового зала на несколько минут раньше. Ряды темных кресел, тонкий черный ковер под ногами, тусклое освещение и тихая, пустая сцена, скрытая за драпировкой красного бархатного занавеса… все это возвращает меня на двадцать лет назад.
Как будто это просто ждало меня здесь, застыв во времени.
Я создала много воспоминаний в этом зале – на этой сцене, в тайных чердаках и подвалах за ней – и среди них нет ни одного плохого.
Тяжелая металлическая дверь с гулким лязгом захлопывается за моей спиной, поворачивая все головы на всех сиденьях в мою сторону.
Конечно.
Большинство лиц новые, но некоторые я узнаю – Келли Симмонс, которая была главной чирлидершей и главной злюкой нашего выпускного класса. Ее глаза пробегают по моему телу вверх-вниз, прежде чем она одаривает меня натянутой, недружелюбной улыбкой, а затем шепчет двум таким же блондинкам с длинными, накрашенными акриловым лаком ногтями по обе стороны от нее. Элисон Беллинджер поправляет очки в желтой оправе и энергично машет мне открытой ладонью. Она была президентом студенческого совета на класс старше меня, и, судя по ее непокорным каштановым вьющимся волосам, оживленному выражению лица и яркой толстовке "Лейксайд", она такая же буйная, как и тогда. И посмотрите-ка – мистер Ройдчестер, мой старый учитель биологии, все еще жив. Мы думали, что ему тогда было около ста лет, но его седая морщинистая фигура все еще бодра.
Очевидно, это вуду.
Сзади я замечаю темные волосы и красивое лицо Гарретта. Он поднимает подбородок в знак приветствия, затем наклоняет голову к свободному месту рядом с ним. Я улыбаюсь, испытывая облегчение, и направляюсь прямо к нему, как будто он – моя собственная горячая, персональная шлюпка в море с неспокойной водой.
Что-то, за что я могу держаться.
Прежде чем я дохожу до него, Дин Уокер встает с места позади Гарретта и встречает меня в проходе. В отношениях группы друзей обычно смешиваются, сливаются воедино. Когда мы были молоды, Гарретт знал гораздо больше людей, чем я – друзья его братьев, футболисты и их подружки, они были командой, стаей. За те годы, что мы встречались, мои старые друзья стали знакомыми, людьми, с которыми я общалась в школе и отмечала праздники на вечеринках после осенней драмы и весеннего мюзикла, но не общалась с ними в остальное время. Меня втянули в группу Гарретта, и его друзья стали моими.
– Привет, сладенькая, – мурлычет Дин, обнимая меня и поднимая в воздух. – Взрослая жизнь тебе очень идет.
– Спасибо, Дин. Рада тебя видеть.
Он совсем не изменился – все такой же высокий, светловолосый, в очках "горячий ботан", с развязностью в походке и озорной ухмылкой на губах. Дин был игроком с большой буквы И. Каждые несколько недель у него была другая девушка, и ни одной из них он не был верен – хотя это никогда не останавливало следующую девушку от желания приручить его. Но он был хорошим, верным другом для Гарретта – для нас обоих.
– И я тебя, Кэлли, девочка. Добро пожаловать домой, – он раскинул руки, жестом указывая на здание вокруг нас. – И добро пожаловать в джунгли, детка. Только ты думаешь, что выбралась… как минет твоих родителей втягивает тебя обратно, верно?
Мои глаза закатываются.
– Это никогда не закончится, да?
– Никогда. Это официально легенда Лейксайда – я так считаю.
– Прекрасно.
Дин садится на свое место, а я пересаживаюсь на место рядом с Гарреттом. Наши локти разделяют подлокотник, и наши бицепсы прижимаются друг к другу, посылая танцующие, смехотворно возбуждающие искры по моему телу.
– Как дела? – мягко спрашивает он.
Я вздыхаю.
– Все идет нормально.
– Как твои родители?
– Они дома, поправляются, но уже начинают действовать друг другу на нервы. Они торчат в постели рядом друг с другом практически каждый час каждого дня. Один из них может не выбраться живым.
Губы Гарретта растянулись в ухмылке.
– Ставлю на твою маму. Я могу представить ее в роли "Исчезнувшей".
Я смеюсь над этой мыслью, а затем спрашиваю:
– Почему Келли Симмонс и "Пластик" смотрели на меня так, будто они меня ненавидят?
– Потому что они ненавидят тебя. Разве ты не помнишь, каково быть новичком в школе?
– Но мы же учителя. Мы больше не дети.
Гарретт поднял палец.
– У Коннора есть теория на этот счет. Однажды он сказал мне, что учителя, живущие по школьному календарю – зимние каникулы, весенние каникулы, летние каникулы – никогда по-настоящему не покидали среднюю школу. Добавь к этому тот факт, что мы заперты в этом здании с тысячей подростков, и мы впитываем их энергию и черты характера – он считает, что наш мозг все еще частично застрял в подростковом возрасте. Что все мы по-прежнему подростки, просто ходим во взрослых телах, – Гарретт пожимает плечами, – что-то вроде "Похитителей тел", – он осматривает комнату, бросая взгляд на Келли и нескольких других учителей, – это многое бы объяснило.
Подождите. Подождите… на что, черт возьми, я подписалась?
Прежде чем я успеваю оспорить его теорию, мисс Маккарти идет по главному проходу, хлопая в ладоши.
– Давайте начнем, народ. Все садитесь.
Раздается шарканье и приглушенный шепот, затем все рассаживаются и обращают свое внимание на мисс МакКарти, стоящую перед сценой, а миссис Кокаберроу склоняет голову позади нее, как боязливая тень.
– С возвращением. Надеюсь, у вас у всех было приятное лето, – говорит она таким тоном, который показывает, что ей совершенно безразлично, было ли наше лето приятным или нет.
– Я бы хотела поприветствовать Кэлли Карпентер в Лейксайде – она берет на себя ведение театральных классов вместо Джули Шрайвер.
Мисс Маккарти просит меня встать, и я встаю, выпрямляюсь и улыбаюсь, чувствуя на себе тяжесть пятидесяти оценивающих взглядов.
– Привет, Кэлли, – бормочут в унисон некоторые в толпе, звучащей как группа без энтузиазма на собрании анонимных алкоголиков.
Кокаберроу передает МакКарти папку, и она протягивает ее мне.
– Кэлли, вот списки твоих классов на этот год, – она обращается к остальным в комнате: – Остальные должны были получить свои списки на прошлой неделе. Проверьте свою электронную почту.
Я подхожу и беру папку, затем возвращаюсь на свое место, пока мисс МакКарти рассказывает об изменениях в правилах парковки.
Гарретт опирается на мое плечо, а Дин прижимается ко мне сзади.
– Кого ты получила, кого ты получила?
И у меня дежавю – образ наших пятнадцатилетних "я", сравнивающих расписания второго курса. Прямо в этой комнате.
Гарретт смотрит на список и гримасничает.
– Тяжелый случай.
Дин качает головой.
– О, девочка.
Я смотрю туда-сюда между ними.
– Что? Что не так?
– Это Т и П на все сто, – говорит Дин.
– Т и П?
– Тупые и плохие, – объясняет Гарретт. – Видишь ли, некоторые дети тупые, а не умные, что бы ты ни делал.
– Господи, Гарретт, ты же учитель.
– Я честен. И не имею в виду, что это дерьмово. Мой отец не ходил в колледж – он был электриком. Миру нужны электрики, трубоукладчики, мусорщики и копатели канав. Ничего плохого в этом нет.
– Ладно, это Т. А что насчет П?
– Некоторые дети плохие. Они могут быть умными, у них может быть потенциал, но они все равно плохие. Им нравится быть плохими. Большая заноза в заднице, и не в веселом смысле.
– Эй! Вы трое сзади! – кричит МакКарти. – Мне нужно вас разделить?
И дежавю повторяется.
Я качаю головой.
– Нет, – говорит Гарретт.
– Извините, мисс Маккарти, – говорит Дин, откидываясь на спинку кресла. – Мы будем вести себя хорошо. Пожалуйста, продолжайте.
МакКарти сужает глаза до щелок и указывает на них двумя пальцами, а затем направляет те же пальцы обратно на нас.
И, Господи, если я не чувствую, что она может назначить нам наказание.
Настоящее веселье начинается, когда мисс Маккарти начинает говорить о дресс-коде для учеников. И рыжеволосая женщина поднимает руку к потолку.
– Это Меркл, – шепчет Гарретт мне на ухо, от чего у меня по коже бегут восхитительные мурашки, – учительница рисования.
– Мисс Меркл? – спрашивает МакКарти.
– Будем ли мы добавлять предметы с символикой ВАБВ (Вернём Америке былое величие) к запрещенной одежде в этом году?
Прежде чем Маккарти успевает ответить, квадратноголовый, глубокоголосый мужчина в бейсбольной кепке США спрашивает:
– Зачем нам запрещать одежду ВАБВ?
– Джерри Дорфман, – снова шепчет Гарретт. И я почти чувствую его губы напротив моего уха. Автоматически моя шея выгибается ближе к нему. – Советник по профориентации и помощник футбольного тренера.
Меркл смотрит через проход на Дорфмана.
– Потому что это оскорбительно.
Дорфман насмехается.
– В футболке ВАБВ нет ничего откровенно оскорбительного.
– В белом капюшоне тоже нет ничего откровенно оскорбительного, но все равно было бы плохой идеей позволять ученикам ходить в нем, – парирует Меркл.
– Кто-нибудь говорил тебе, что ты бредишь?
– Засунь это себе в задницу, Джерри.
– Хватит, вы двое! – Маккарти движется по проходу между ними. – Никаких разговоров о засовывании чего бы то ни было в задницы! Не как в прошлом году.
Мисс МакКарти делает глубокий, успокаивающий вдох. И мне кажется, что она считает до десяти.
– Одежда ВАБВ не будет запрещена – это банка с червями, которую я не хочу открывать.
Меркл показывает Джерри палец за спиной Маккарти. Затем он отвечает ей тем же.
И я чувствую, что нахожусь в сумеречной зоне.
– Кстати, об одежде, – с британским акцентом обращается к нам более молодой светловолосый мужчина в сером костюме-тройке, – не мог бы кто-нибудь посоветовать этим парням подтянуть брюки? Если я мельком увижу еще одни трусы от Кельвина Кляйна, мне станет плохо.
– Питер Дювейл, претенциозный засранец. Преподает английский, – говорит Гарретт, и я чувствую его дыхание на своей шее. Восхитительное тепло разворачивается низко и глубоко в моем животе.
– Господи Иисусе, Дювейл, у меня слишком сильное похмелье, чтобы слушать сегодня твой дерьмовый британский акцент. Пожалуйста, заткнись к черту.
– Марк Адамс, – тихо шепчет Гарретт, – физрук, только что из колледжа. Только не называй его физруком – он оскорбится. Теперь они учителя физического воспитания.
Я сглатываю, мою кожу покалывает от звука голоса Гарретта так близко.
Еще один мужчина поднимает руку. Этот – средних лет, с темными, густыми волосами, торчащими вверх под всеми возможными углами.
– Кстати, о дресс-коде, мы можем убедиться, что грудь Кристины Абернати в этом году прикрыта? В прошлом году были видны соски. Не то чтобы я смотрел – я не смотрел. Но если бы я смотрел, то увидел бы ареолы.
– Эван Фишлер – учитель естественных наук, – тихо говорит мне Гарретт, и я ерзаю на своем месте, потирая бедра друг о друга, – он проводит лето в Египте, исследуя пирамиды. Считает, что в детстве его похитили инопланетяне, – улыбка просачивается в тон Гарретта. – Он будет рассказывать тебе об этом часами и часами…..и часами.
Я поворачиваю голову, и Гарретт Дэниелс оказывается совсем близко. Так близко, что наши носы почти соприкасаются. И вот оно, знакомое, волнующее ощущение падения, жесткого и быстрого. Нет ни одной клетки в моем теле, которая бы не помнила, что чувствовала подобное, когда он был рядом.
– Спасибо.
Он смотрит на меня, его взгляд скользит от моей шеи к подбородку и останавливается на моих губах.
– Не за что, Кэлли.
И тут момент обрывается.
Потому что Меркл и Джерри снова приступают к делу.
– Грудь – это не сексуальный объект, Эван, – говорит Меркл.
Джерри фыркает.
– Тот факт, что ты в это веришь, как раз и является твоей проблемой.
– Ты такая свинья.
– Я лучше буду свиньей, чем жалким.
– Нет. Жалкими можно назвать женщин, которые имели несчастье встречаться с тобой.
– Не суди, пока не попробуешь, – подмигнул Джерри.
Дин застонал.
– Господи, может, вы двое избавите нас от страданий и просто трахнетесь уже?! Я слышал, что в кладовке уборщика очень мило – там, наверное, еще осталась смазка с прошлогодней вечеринки старшеклассников.
Мисс МакКарти кричит:
– В кладовке уборщика нет смазки, Дин! Это просто злобный слух!
– В кладовке уборщика точно есть смазка, – говорит кто-то, – Рэй, уборщик, торчит там слишком долго, чтобы не смазывать его.
Затем весь зал вступает в спор о том, есть ли смазка в помещении уборщика или нет. Затем разговор быстро переходит к тайне до сих пор невостребованного фаллоимитатора, который, по всей видимости, был найден в учительской после шестого урока в мае прошлого года.
Среди этого хаоса мисс Маккарти вскидывает руки и говорит себе под нос.
– Каждый год. Каждый гребаный год с этими говнюками.
Вот это да.
В пятом классе в моей школе нам провели "беседу" – о птицах и пчелах, о том, откуда берутся дети, о биологии. Моя мама уже рассказала мне об этом, так что я не удивилась – в отличие от некоторых моих бедных одноклассников, которые выглядели так, будто им на всю жизнь оставили шрам.
Удивительным было мое эпическое осознание того, что мои учителя в какой-то момент своей жизни занимались сексом. Старая миссис Манди, библиотекарь, чей муж был школьным садовником, занималась сексом. Молодой, красивый мистер Кларк, который преподавал обществознание и в которого были влюблены девочки восьмого класса и несколько мальчиков, занимался сексом. Веселая, энергичная миссис О'Грейди, у которой было семеро детей… у нее была целая куча секса.
Это взорвало мой мозг.
Потому что это был первый момент, когда я поняла, что мои учителя были людьми.
Они ели, пили, занимались сексом, ходили в туалет, ссорились, возможно, ругались – совсем как настоящие люди. Как мои родители. Как любой человек.
Учителя тоже были людьми.
И, оглядывая комнату, я чувствую, как ко мне приходит еще одно осознание. Были ли мои учителя такими же сумасшедшими? Не знаю, хочу ли я получить ответ на этот вопрос.
Поэтому вместо этого, пока продолжаются споры и оскорбления, я наклоняюсь ближе к Гарретту.
– Это всегда так?
– Нет, в этом году все гораздо спокойнее, – он смотрит на бутылку с водой в своей руке. – Интересно, МакКарти подмешала в бутылки с водой ромашку.
И снова… вау.
Гарретт смотрит на меня, ухмыляясь.
– Это похоже на собрания вашей театральной труппы?
Все, что я могу сделать, это хихикнуть.
– Ах, нет.
Глава седьмая
Гарретт
Двери открываются в первый учебный день в школе Лейксайд, и ученики наплывают, заполняя коридоры. Слышится шум, шарканье ног, металлический звон открывающихся и закрывающихся шкафчиков, шум разговоров. Я представляю, как звучит ад, когда через его ворота проходит поток душ – звуки проклятых, которые не хотят быть там, стонут и взывают об освобождении.
Не знаю, кто решил, что начинать учебный год в пятницу – хорошая идея, но они чертовы идиоты. Наверное, тот же гений, который думает, что отстранение от занятий – это реальное наказание. Болван.
Первый учебный день всегда напоминает День сурка – вы уже были здесь раньше, вы знаете, как это происходит, вы можете поклясться, что были здесь только вчера.
Первокурсники похожи на туристов, бредущих по большому, опасному городу и отчаянно пытающихся не выглядеть как туристы. Второкурсники неопрятны, напряжены и находятся на грани депрессии. Третьекурсники массово собираются в коридорах – смеются со своими друзьями, целуются со своими парнями и девушками, строят планы, где они будут проводить время этой ночью. Выпускники похожи на старых, умудренных жизнью людей – им все надоело, они уже все видели. Некоторые из них могут взять под свое крыло испуганного, уязвимого новичка, передать ему факел, показать пути силы, но большинство из них просто хотят уйти.
Я провел раннюю командную тренировку в комнате отдыха перед первым уроком, потому что игры выигрываются не только на поле. После этого я не увидел Кэлли в "Пещере" – так называется учительская, потому что там нет окон, – чтобы пожелать ей удачи в первый день.
И, если судить по выражению ее лица на вчерашнем собрании, она ей понадобится.
~ ~ ~
Первые два урока проходят средне, без происшествий, а потом наступает третий – мое сладкое время. Это похоже на "Клуб Завтрак" – фильм опережает свое время. Дети входят и занимают свои места. У нас есть Скайлар Мэйберри – отличница, тип А, мозговик из академического клуба.
А еще есть Нэнси Парадигма.
Нэнси – королева типа Б, симпатичная брюнетка, занимающая верхнюю ступеньку в пищевой цепочке социального статуса, одержимая последними тенденциями в макияже, прическах, музыке и одежде.
– Привет, Большой Ди. С возвращением, – она улыбается, проходя мимо моего стола.
Большой Ди.
Что касается прозвищ учителей, то это неплохо, но важно четко проводить границы между дружелюбными "ученик-учитель" и неподобающим беспорядком.
В противном случае вы просто напрашиваетесь на кучу проблем.
– Давай на этот год оставим "Тренер Ди" или "Мистер Дэниелс", хорошо, Нэнс?
Она хлопает ресницами.
– Все девушки так называют Вас за спиной, знаете ли.
– Да, пусть так и останется.
Нэнси пожимает плечами и садится за стол.
Ди Джей Кинг, мой стартовый ресивер, заходит следом.
– Все путем, тренер.
Я видел его всего два часа назад в тренажерном зале, но мы столкнулись кулаками. Дэймон Джон напоминает мне меня – хорошая семья, давняя подруга Ронда и хорошая голова на плечах. У него все получится.
После последнего звонка я закрываю дверь и начинаю урок, рассказываю им о проведенном лете, объясняю, как выставляются оценки, и объясняю задание по Билли Джоэлу.
А через десять минут входит Дэвид Берк. Низко посаженные джинсы, фланелевая рубашка, безразмерная темно-серая куртка – он бунтарь, недовольная молодежь, чья внеклассная деятельность включает мелкие кражи, торговлю травкой и иногда вандализм.
Из списка я увидел, что у Кэлли он посещает театральный кружок на пятом уроке.
– Извините за опоздание, тренер Ди, – он прижимает руку к животу, – мне не следовало есть тот буррито на завтрак, понимаете (двусмысленная фраза, намек на куннилингус)?
– Ты такой противный, – шипит Нэнси, ее лицо искажается со своего места в первом ряду.
Дэвид подмигивает ей, не смущаясь. Потому что девушки все еще охотятся за плохими парнями – это не изменилось. Но что самое странное в сегодняшних детях? Их круги менее определены, границы размыты. Гот может быть крутым спортсменом, тупица – королем бала, наркоман – президентом французского клуба, симпатичная чирлидерша – преступницей.
Дэвид умен, действительно умен – он мог бы учиться на отлично, если бы захотел. Вместо этого он использует свой интеллект, чтобы определить минимальный объем работы, который он должен сделать, чтобы его не выгнали из школы, и не больше.
– Садись, – говорю я ему. – Больше не опаздывай. Это неуважительно.
Он отдает честь и садится на место в задней части класса. Я продолжаю лекцию. Пока Брэд Рифер, сидящий в дальнем углу, не выглядывает в окно и не объявляет:
– Беглец! У нас есть беглец!
И весь класс перемещается к окнам, чтобы лучше видеть. Некоторые ученики хватают свои телефоны, наполняя комнату звуками щелкающих цифровых затворов и пиканьем записывающих камер. Они направляют свои устройства на худого, светловолосого мальчика – скорее всего, первокурсника, – который мчится через школьную лужайку в сторону Dunkin' Donuts на другой стороне улицы и делает это из рук вон плохо. Скрытность – недруг этого ребенка.
Он оглядывается назад.
Плохой ход. Когда бежишь, всегда смотри на цель – туда, куда ты хочешь попасть. Если не хочешь идти назад, не смотри туда.
Беглец не замечает полицейского, который выходит из-за дерева, поднимает руку и бьет парня по горлу, опрокидывая его на задницу.
– Черт.
– Ауч!
Когда я был здесь студентом, у нас была охрана, в основном, на уровне охранника торгового центра. Но сегодня все по-настоящему. Вооруженные офицеры патрулируют территорию и коридоры – если вы с ними столкнетесь, вам грозит обвинение в нападении на офицера как минимум. И есть разные типы полицейских. Уравновешенные, спокойные реалисты, как мой брат Райан. И агрессивные, властные, как офицер Джон Тирни, который сейчас тащит беглеца за рубашку, надевает на него наручники и тащит обратно в здание.
Помните мою теорию о душе? О том, что она не меняется после школы? Тирни – доказательство. Он был на класс старше меня в школе – он был мудаком тогда, и он мудак со значком сейчас.
– Ладно, ребята, – говорю я классу, – шоу окончено. Вернитесь на свои места.
В середине урока моя дверь открывается, и в нее вваливается Джерри Дорфман, школьный консультант и помощник тренера.
– Что случилось, Джерри?
Он протягивает мне листок бумаги.
– Мне нужен Дэвид Берк.
– Я не виноват, – Дэвид поднимает руки в знак того, что сдается, и класс смеется.
Насколько я слышал, Дэвид живет со своей бабушкой. Его мамы нет, отец все еще рядом, но ситуация не очень хорошая.
– На ноги, Берк! – кричит Джерри. – Я не спрашивал тебя об этом. Шевелись, обезьяна, шевелись!
Джерри большой и управляет с жесткой любовью, которой он научился в морской пехоте. Он жесткий, но не придурок. Я бы не позволил ему тренировать мою команду, если бы он был им.
В завершение, с обязательным закатыванием глаз, Дэвид встает и выходит из класса вместе с Джерри.
Двадцать минут спустя звенит звонок, и начинается безумная, достойная Голодных игр борьба за дверь. Я даю им те же наставления, что и каждую пятницу.
– Хороших выходных. Не будьте идиотами.
Вы будете поражены тем количеством дерьма, от которого можете уберечь себя, следуя этим простым словам.
~ ~ ~
Мой четвертый урок свободен – подготовительный урок – спасибо, профсоюз учителей. Я планирую провести его в своем кабинете рядом с раздевалкой. Но по дороге меня останавливает вид трех футболистов – моего квотербека Липински и двух игроков младших курсов, Мартина и Коллинза, которые окружают еще одного ученика – Фрэнка Драммонда. Фрэнк – ученик с особыми потребностями в специализированном классе.
Липински держит в руке кепку Фрэнка "Янкиз", убирая ее на расстоянии вытянутой руки – то позволяя ей приблизиться, то отдергивая ее, как игрушку йо-йо. Мартин и Коллинз смеются, пока Липински издевается над ним.
– Эй! – кричу я, подходя к ним. – Прекратите это, сейчас же.
Лицо Мартина бледнеет, когда он видит меня, а глаза Коллинза меняются, как будто он ищет выход. Я выхватываю кепку из рук Липински и кладу ее в руки Фрэнку.
– Извинитесь.
– Извини, Фрэнк.
– Да, извини.
– Просто шучу с тобой, Фрэнки, – Липински усмехается. – Ты не должен выходить из себя из-за этого.
Я смотрю на него, упорно готовясь оторвать голову этому маленькому дерьму.
– Вот ты где, Фрэнк, – Келли Симмонс подходит к нам, протягивая руку своему ученику.
Келли прекрасна, в светло-коричневом платье, которое доходит ей только до середины бедра, и высоких замшевых коричневых "трахни меня" сапогах – она определенно звезда в фантазиях большинства учеников мужского пола.
– Извини за это, Келли, – говорю я ей, когда она хмуро смотрит на трех игроков. – Я позабочусь об этом.
– Спасибо, Гарретт, – и уходит с Фрэнком по коридору.
– Мой кабинет, – рычу я на оставшихся придурков. – Сейчас же.
Как только все трое оказываются внутри, я захлопываю дверь.
– Что, черт возьми, я только что увидел? – огрызаюсь я.
– Мы пошутили, – пискнул Коллинз, опустив глаза в пол.
Липински выпячивает подбородок.
– Ничего важного.
Я подхожу ближе. Брэндон почти достиг в росте меня, но у меня все еще есть два дюйма над ним, и я использую их в своих интересах.
– Для меня это очень важно.
Мартин покорно поднимает плечо.
– Парни задирают друг друга, тренер. Мы подшутили над Фрэнком, вот и все.
Мой голос резок, отрывист и обвинитилен.
– Парни задирают друг на друга, да, но Фрэнк в этой шутке не участвовал. Только засранцы бьют сверху вниз – не ведите себя как засранцы.
– Бьют сверху вниз? – Липински бросает вызов. – Звучит так, как будто Вы считаете Фрэнка не таким способным, как все мы. Довольно запутанно, не находите?
– У Фрэнка есть проблемы, которых нет у тебя, – отвечаю я, – я не могу понять, почему, во имя всего святого, вы из кожи вон лезете, чтобы сделать его жизнь еще тяжелее. Вы меня услышали?
– Да, тренер, – пробормотал Мартин.
– Да, мы Вас услышали, – добавляет Коллинз, – извините.
Липински ничего не говорит. И его молчание звучит громко.
Первое правило работы с ребенком, который ведет себя неадекватно? Лишить его аудитории. Он легче отступит, если рядом не будет никого, кто мог бы посмотреть, как он это делает.
Я выписываю два пропуска и вручаю их Коллинзу и Мартину.
– Возвращайтесь в класс. И, если вы еще раз повторите это дерьмо, это будет последний раз, когда вы надеваете шлем в этой школе. Понятно?
– Да, понятно.
– Хорошо, тренер.
Я показываю на Липински.
– Ты – сядь.
Коллинз и Мартин выходят за дверь, закрывая ее за собой. Липински опускается на тул и откидывается назад, раздвинув колени, без всякой заботы.
Я обхожу свой стол и сажусь.
– Ты капитан команды – каждый твой шаг является отражением команды, и, что более важно, отражением меня, – я указываю на дверь, – это дерьмо и твое отношение ко мне сейчас ни хрена не сработает – ты это знаешь. В чем, черт возьми, твоя проблема, Брэндон?
Он ухмыляется.
– У меня нет проблем, Гарретт…
Гарретт?
Я мысленно поперхнулся.
Этим летом я смотрел "Головоломка" со своей племянницей, и если этот мультфильм является хоть каким-то подтверждением, голова моего маленького красного парня только что взорвалась огнем в моем сознании.
–. . Я только что выяснил несколько вещей.
– Да ну? И что же ты выяснил?
– У Дилана мононуклеоз, у Леви штифты в руке…
Дилан и Леви – мои второй и третий квотербеки, которые оба находятся в списке травмированных на этот год.
–. . Я – все, что у тебя есть. Без меня у тебя не будет сезона. Так что… Мне надоело прыгать, когда ты щелкаешь пальцами. С меня хватит твоих дерьмовых правил. Я делаю то, что хочу, когда хочу… и ты ни хрена об этом не скажешь.
Хм.
Интересно.
Уверенность в себе – сложная вещь для спортсменов. Им нужно верить, что они непобедимы, лучшие из лучших – это делает их лучшими игроками. Но это не высокомерие. Это не какой-то маленький засранец, проверяющий границы, потому что в глубине души он хочет, чтобы его вернули в строй. Это вызов моей власти. Мятеж.
Я говорю твердо, ровно, потому что истина на моей стороне.
– Все будет не так, Брэндон. Либо ты исправишься и умеришь свой пыл, либо, обещаю, ты не ступишь на это поле.
Не знаю, когда Липински изменился. Когда он превратился из блестящей звезды в монстра Франкенштейна.
Он наклоняется вперед и смотрит на меня.
– К черту это.
Суровые уроки всегда усваиваются тяжелым путем.
– Я собираюсь сказать тебе кое-что, что, надеюсь, ты запомнишь – жизнь сложится для тебя лучше, если ты это сделаешь.
– Что именно?
– Никто не незаменим. Никто, – мой тон окончательный, однозначный. Последний удар молотка, который вбивает гвоздь. – Ты не в команде.
Секунду он не отвечает. Он сглатывает и моргает, пока слова оседают в нем. Затем он качает головой, начиная смеяться.
– Ты… ты не можешь этого сделать.
– Я только что сделал.
Я нацарапал на блокноте и протянул листок между пальцами.
– Возвращайся в класс, мы закончили.
Он вскакивает со стула.
– Ты не можешь этого сделать!
Спокойно смотрю на него.
– Закрой дверь, когда будешь уходить.
– Пошел ты! – его голос становится звуковым ударом, а лицо приобретает радиоактивный красный цвет, глаза выпучиваются, возможно, лопнул кровеносный сосуд.
