Текст книги "Снова в школу (ЛП)"

Автор книги: Эмма Чейз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава вторая
Кэлли

Оглядываясь назад, я должна была понять, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Лучшие вещи в жизни обычно – это стойкая помада, Диснейленд и вибраторы двойного действия.

– Ладно, давай заценим тебя, – говорит Шерил, сгибая колени так, что она оказывается на уровне моих глаз. При росте 5,7 (~ 174 см) я не совсем маленькая, но Шерил похожа на женщину-воина из Спарты, ростом более 6 футов (~ 183 см) с привлекательными темно-рыжими волосами и широким, часто смеющимся, всегда громким ртом.

Шерил работает в подсобном помещении, здесь, в театре "Фонтан". Когда мы обе были студентками Университета Сан-Диего, мы столкнулись друг с другом – в буквальном смысле слова – на территории кампуса, в результате чего бумаги в ее руках разлетелись, как листья в ветреный день. Нам потребовалось двадцать минут, чтобы поймать их все – и к тому времени, как мы это сделали, это было началом прекрасной дружбы.

Я открываю глаза так широко, что глазные яблоки могли бы выпасть, если бы не были прикреплены к голове.

– Макияж не испортился?

– Ты в порядке, – подтверждает Шерил.

Я оттягиваю губы и спрашиваю:

– Зубы?

– Чистые и блестящие, как у младенца.

Я откидываю голову назад.

– Нос?

Настоящие друзья проверяют, нет ли в пещере летучих мышей.

– Все чисто.

– Хорошо, – я стряхиваю руки и делаю глубокий вдох. – Я готова, – закрываю глаза и шепчу слова, которые на протяжении многих лет всегда помогали успокоить мои нервы. Слова, которые не принадлежат мне.

– Визуализируй победу. Увидь, как это произойдет, а затем сделай это. У тебя получится.

– Что это? – спрашивает Брюс.

Я открываю глаза на светловолосого, долговязого, безупречно одетого мужчину в сером твидовом пиджаке, брюках бежевого цвета и красном галстуке, стоящего за правым плечом Шерил.

– Просто то, что говорил мой школьный парень, – я пожимаю плечами. – Он играл в футбол.

Брюс – актер театра "Фонтан", как и я много лет назад, до того, как перешла за кулисы ради более стабильной зарплаты и доросла до главного менеджера.

– Я не знаю, почему ты нервничаешь, Кэлли. Дорси – придурок, но даже он видит, что ты должна быть исполнительным директором. Ты это заслужила.

Люди театра – редкая порода. Для самых истинных из нас дело не в деньгах, не в славе, не в том, чтобы попасть на обложку журнала People – дело в спектакле. Шоу. Дело в Офелии и Эпонине, Гамлете и Ромео, или даже в девушке из хора № 12. Это магическая связь со зрителями, запах пыли, грима и ткани костюмов за кулисами, теплое сияние прожекторов, взмах бархатного занавеса, грохот декораций и эхо клип-клап туфель по сцене. Это пронзительное волнение премьеры и душераздирающая печаль, которая приходит с заключительным выступлением. За кулисами или на сцене, актерский состав или команда, левая или правая сцена – нет ничего, что бы я не любила.

Но для нашего недавно ушедшего на пенсию исполнительного директора, мадам Лоралей? Не так уж и много из этого имело значение.

Ее больше заботила работа на телевидении на стороне и постоянная роль закадрового голоса в успешной серии рекламных роликов лекарств от воспалительных заболеваний кишечника, чем развитие театра. Она не вкладывала время и энергию в расширение нашей аудитории и выбор инновационных проектов, которые могли бы превратить нас в культурную достопримечательность Старого города Сан-Диего.

Но я могу все это изменить. Как исполнительный директор, я была бы равна художественному руководителю, выше только основатель Миллер Дорси, который наслаждается престижем владения театральной труппой, но имеет тенденцию не вмешиваться в реальное управление ею. У меня было бы право голоса в отношении бюджетов и расписаний, маркетинга и рекламы и того, как распределяются наши ресурсы. Я бы боролась за "Фонтан", потому что это часть меня, единственное место, где я работала после колледжа. Я бы бросилась в бой, как девчонка из Джерси, – набила бы морду, дала бы взятку, пошла бы на бартер и шантаж, если бы пришлось. У меня есть опыт, навыки и решимость сделать эту компанию таким мощным предприятием, каким, я знаю, она может быть.

Я хочу эту должность – очень хочу. И именно поэтому я так нервничаю. Потому что, чем сильнее ты тянешься к чему-то, тем больнее, когда в итоге ты ударяешься лицом об асфальт.

Миссис Эдельштейн, секретарь Миллера Дорси, выходит в коридор.

– Мисс Карпентер? Он уже готов принять вас.

Шерил показывает мне большой палец вверх, а Брюс улыбается. Я делаю еще один глубокий вдох, затем следую за Эдельштейн через дверь офиса, слыша в голове уверенный, сильный голос.

«Ты справишься, Кэлли».

~ ~ ~

– У-у-у-у-у! – мои губы морщатся, когда я выпиваю четвертую порцию лимонных шотов. – Не могу поверить, что у меня получилось!

– Конечно, у тебя получилось, подруга! – кричит Шерил, хотя мы стоим совсем рядом друг с другом.

Мы начали в модном, слишком крутом для школы винном баре – потому что именно туда должны ходить праздновать тридцатилетние. Но в итоге мы оказались в грязном захудалом баре в неблагополучном районе города, потому что именно там настоящее веселье.

Большой, грузный бармен с татуированными руками размером с мою голову улыбается Шерил из-под своей густой светлой бороды, наливая нам еще по одной порции. Шерил ловит его улыбку и хлопает накладными ресницами.

Но они слипаются, поэтому общий эффект не столько кокетливый, сколько судорожный.

Брюс в дальнем углу болтает с дружелюбной блондинкой средних лет в майке и кожаных штанах. Он очарователен и обходителен с дамами… но на нем также лежит проклятие "хорошего парня". Это ужасно и стереотипно, но это правда. Брюс слишком вежлив – в нем нет остроты, нет страсти. Уж мне ли не знать. Мы с ним пытались встречаться, когда только познакомились, много лет назад, но быстро выяснилось, что единственной искрой для каждого из нас был огонек дружбы.

Приоткрыв один глаз, Шер поворачивается ко мне, поднимая свою стопку.

– Я только что кое-что поняла! Это значит, что ты наконец-то сможешь переехать из этого захудалого здания, кишащего нищими аспирантами, и переехать в то место, о котором ты годами мечтала – то, где лежат тюлени!

Я до сих пор живу в той же квартире, в которой жила в выпускном классе колледжа. Но я откладываю деньги, год за годом, понемногу, на первый взнос за прекрасную квартиру с двумя спальнями на берегу океана в Ла-Джолле.

В частности, есть одна квартира с балконом и прекрасным видом на скалы, куда каждый день после обеда приходят погреться на солнце тюлени. Здесь спокойно и волшебно – дом моей мечты.

Волнение поднимается от пальцев ног, распространяется по всему телу, и я чувствую себя как Кейт Хадсон в фильме "Почти знаменит".

– Это все происходит! – я поднимаю свою стопку, выплескивая немного мутной жидкости, потому что я буквально подпрыгиваю.

И страшный человек-бармен поднимает свою стопку, произнося тост вместе с нами.

– За тюленей. Люблю этих пушистых маленьких ублюдков.

~ ~ ~

Пока длится ночь, я, Шерил и Брюс напиваемся так, как это делают в кино. Жизнь сводится к моментам – таким, как Брюс, размахивающий своим галстуком над головой, как лопастью вертолета, как Шерил, танцующая на стуле… прямо перед тем, как упасть с него, как мы втроем формируем персональный паровозик и кружимся вокруг бара, пока из динамиков играет "Давай прокатимся на поезде".

В конце концов, мы возвращаемся в мою крошечную квартирку с одной спальней. Я скидываю туфли в углу, а Шерил делает доверительное падение на диван.

Брюс расстилает свою спортивную куртку на бежевом ковровом покрытии, а затем ложится на нее, вздыхая.

– Ох! О, – кричит Шерил, забираясь в блузку, чтобы вытащить из лифчика свернутую салфетку. – Смотрите, что у меня есть! Номер Горного Человека!

– Горного человека? – спрашивает Брюс.

– Бармена, – она выдыхает, затем бормочет: – Я собираюсь взобраться на него, как на гору, – Шер заядлая скалолазка в свободное время. – Он может вонзиться в меня в любое время…

Ее голос затихает, и я думаю, что она заснула. Пока Брюс не вырвал бежевую подушку из-под ее головы.

– Эй! Какого черта, чувак? Мне нужна эта подушка.

– У тебя есть диван, Шерил. Если ты получила диван, я получаю подушку, – ворчит Брюс.

– Я не могу лежать ровно после выпивки. Мой кислотный рефлюкс прожжет дыру в моей груди.

И вот как вы узнаете, что вы стары.

– У тебя избирательный кислотный рефлюкс, – возражает Брюс. – Ты вспоминаешь об этом, только когда чего-то хочешь.

– Да пошел ты, Брюси.

Шерил и Брюс похожи на кошку и собаку, выросших в одном доме.

– Успокойтесь, дети. У меня есть запасные подушки и одеяла в шкафу.

Когда все хорошо, легко забыть о законе Мерфи – все, что может пойти не так, пойдет не так. Но именно тогда вам нужно помнить о нем больше всего. Потому что закон Мерфи – это как тихая змея в траве на пикнике. Когда ты повернут спиной, когда ты не ожидаешь его… вот тогда он тянется вверх и вонзает свои клыки в твою левую ягодицу.

Когда я делаю шаг в сторону прихожей, звонит мой телефон. Я пытаюсь достать его из своей захламленной сумочки, но маленький ублюдок прячется, и в итоге мне приходится вывалить всю сумку, забрасывая Брюса случайными конфетами "Тик-Так", которые отскакивают от кофейного столика.

Я смотрю на экран и вижу улыбающееся лицо моей старшей сестры, которая смотрит на меня, а вокруг нее, высунув языки, стоят мои очаровательные племянницы. Я сделала эту фотографию в прошлый День благодарения на озере Тахо, где мои родители, сестра и я сняли домик на время каникул.

Мне не приходит в голову, что она звонит мне в два часа ночи. Я просто отвечаю.

– Привет, Коллин! Что…

Ее слова вылетают в спешке. И я думаю… думаю, что она плачет. Что странно, потому что Коллин никогда не плачет. Моя старшая сестра непоколебима. Крутая. Она родила троих детей естественным путем… ничто ее не тревожит.

Только сейчас что-то определенно потревожило.

– Кол, помедленнее, я не могу тебя понять…

Между моим опьянением и ее икотой я едва могу разобрать ее слова.

– Мама… Папа…машина, а-а-авария.

О Боже. О. Боже. Боже.

Я поворачиваюсь к Брюсу и Шер, мгновенно протрезвев – все мысли о моем продвижении рассеиваются из моего сознания, как туман в утреннем свете. Есть только одна мысль, один фокус.

– Я должна ехать домой.

Глава третья
Кэлли

Оказывается, Коллин не плакала.

Она смеялась.

И двенадцать часов спустя, пока я стою в строгом, белом, освещенном солнцем коридоре, возле палаты моих родителей на шестом этаже Мемориальной больницы Лейксайд… она все еще смеется.

– Ноги? – спрашиваю я врача, надеясь, что ослышалась. – Они сломали ноги?

Я не ослышалась.

– Верно, – доктор Чжэн устало откидывает назад свои темные волосы и поправляет очки, – по одной ноге каждый.

Моя сестра фыркает в свои руки позади меня, звуча как возбужденный гусь.

– Я хочу, чтобы они остались в больнице еще на день или два для наблюдения, однако, учитывая их возраст, ваши родители на удивление здоровы.

Да. Это их пороки сохраняют их молодость.

Мои родители отправили нас с Коллин в католическую школу, но не из-за этого мы росли "хорошими девочками". Это было потому, что ничто из того, что делают твои родители, никогда не может быть крутым. Именно поэтому некоторые модели поведения переходят через поколение. Если у твоих родителей есть татуировки, то татуировки – это не круто. Если у них длинные волосы, то короткая стрижка – это круче. Если они одеваются в топы с завязками и обтягивающие джинсы, монахини становятся твоими иконами моды.

Эпоха расцвета моих родителей пришлась на 70-е годы: дискотеки и брюки-дудочки, Вудсток и психоделические наркотики – они ели все это ложками… буквально. И в их сознании 70-е – это всегда будут 70-е. Рак легких? Это заговор жаждущего денег медицинского истеблишмента (власть имущие, правящие круги, политическая элита) – вперед, зажгите еще одну ментоловую сигарету. Болезнь печени? Она поражает только слабых – налейте мне еще виски с кислинкой. Моногамия? Это противоестественно – где следующая свингерская вечеринка? Да, до того, как мы с сестрой появились на свет, наши родители были свингерами.

По крайней мере, пожалуйста, ради Бога, пусть это будет «были».

Я вытесняю эту мысль из головы и сосредотачиваюсь на том, что говорит доктор Чжэн.

– Учитывая их преклонный возраст, кости будут заживать гораздо дольше. Им потребуется обширная физиотерапия – в течение нескольких месяцев. Я передал Вашей сестре все документы.

Я ошеломленно киваю.

– Хорошо. Спасибо, доктор.

Я поворачиваюсь и смотрю на Коллин, которая прислонила свою белокурую голову к стене.

– Как это вообще произошло? – спрашиваю я.

Моя сестра поднимает руки.

– Как это произошло? Это совсем другая история.

Я вздрагиваю.

– Хочу ли я ее слушать?

– Нет, – она злобно ухмыляется. – Но мне пришлось, так что и тебе придется.

Коллин фиксирует свой взгляд позади меня.

– Райан, ты вернулся. Как раз вовремя.

Я оборачиваюсь и смотрю на него – Райан Дэниелс – полицейский из Лейксайда. Я этого не знала. Он также старший брат моего школьного бойфренда – я практически жила в его доме все те четыре года. Помню, в последний раз я видела его, когда он рано вернулся из колледжа и застал нас с братом, совокупляющихся на диване в гостиной его родителей. Отлично.

Он тепло улыбается мне.

– Привет, Кэлли. Рад тебя видеть.

– Привет, Райан.

Ему сейчас, наверное, тридцать шесть или тридцать семь, но он выглядит почти так же, как я помню – только с новыми легкими морщинками вокруг глаз и несколькими прядями седины в его темных волосах. Но он по-прежнему широкоплечий, высокий и красивый, как и все парни Дэниелс.

– Итак… Я еще раз просмотрел отчет и, простите, но мне придется выписать вашему отцу штраф за аварию. Без этого никак не обойтись. Неосторожное вождение.

Коллин кивает, подавляя хихиканье.

– Все в порядке.

– Это не нормально! – кричит мой отец из больничной палаты. – Я никогда в жизни не получал штрафов, и я не собираюсь платить им сейчас!

Затем он начинает петь "Нахрен полицию" группы NWA.

– Папа! – кричу я. – Прекрати! Мне так жаль, Райан.

– Они накачали их большим количеством обезболивающих, – объясняет Коллин.

Он усмехается.

– Без проблем.

– Нахрен, нахрен, нахрен полицию…

Я сжимаю зубы.

– Откуда он вообще знает эту песню?

– Новый Бьюик, который он купил, был с бесплатной подпиской на спутниковое радио, – говорит моя сестра, – он слушал Urban Yesterday, там вся классика – NWA, Run-DMC… Vanilla Ice.

Мой отец перестает петь и снова переходит на крик.

– Я помню, Райан Дэниелс, как ты блевал в наших кустах роз после того, как выпил этот дерьмовый ликер, который ты принес на шестнадцатилетие Коллин! – затем он делает точную пародию на «Лицо со шрамом», – ты не выпишешь мне ни одного вонючего штрафа.

Розовый румянец ползет по шее Райана.

– Ого. У твоего отца очень хорошая память, – он заходит в палату: – Извините за те кусты роз, миссис Карпентер.

– Ничего страшного, милый, – отзывается хрипловатый голос моей матери, – ты можешь срыгивать в мои кусты в любой день – при условии, что после этого ты придешь в себя.

Я прикрываю глаза. Молюсь, чтобы разрыв пространственно-временного континуума поглотил меня целиком.

– Итак, штраф за неосторожное вождение? – спрашиваю я Райана. – Папа обычно отличный водитель, что случилось?

– Он не думал о дороге, это уж точно, – отвечает Коллин.

Румянец Райана горит ярче.

– Ваши родители были…любящими… во время аварии.

– Любящими? – повторяю я, счастливо ничего не понимая.

Пока Коллин не испортила все.

– Мама делала папе минет, – вырывается у нее, а затем она заходится от ужасающего смеха.

Мне кажется, я кричу. Потому что эти слова никогда, никогда не должны звучать в одном предложении.

– У нас была хорошая ночь на игровых автоматах в AC, – кричит в ответ моя мама. – Мы праздновали, – затем ее тон становится отвратительно гордым. – Я все еще могу это сделать. Хотя, думаю, что снятие зубных протезов могло бы помочь.

Я ошеломлена, потеряла дар речи – боюсь сказать что-нибудь, что могло бы сделать все еще хуже. С моими мамой и папой всегда может быть хуже.

– Твои родители намного забавнее моих, – говорит Райан, и теперь он смеется вместе с моей сестрой

– Да ну? – я поднимаю брови. – Хочешь поменяться?

~ ~ ~

Возвращение домой в Лейксайд всегда кажется каким-то странным – все кажется меньше и в то же время совсем другим. В этот раз прошло больше времени с тех пор, как я возвращалась… годы. Я смотрю в окно, когда моя сестра везет нас из больницы в дом моих родителей, проезжая мимо улиц, которые я так хорошо знаю, и милых призраков, которые живут на каждом углу. Коллин рассказывает мне о последних событиях в городе – у кого родились дети, кто разводится. Несколько месяцев назад в аптеке Брюстера случился пожар, но они ее восстановили и покрасили в уродливый оранжевый цвет.

Это не было моим сознательным решением – реже бывать дома… Просто жизнь так сложилась. Первые несколько лет учебы у меня не было денег, мои родители оплачивали учебу в колледже за двоих, а билет на самолет из Калифорнии в Нью-Джерси стоил недешево. В первые дни благодарения и весенние каникулы я работала официанткой в закусочной неподалеку от кампуса и возвращалась домой только на Рождество.

Все было неплохо, мне нравился Сан-Диего – новизна, солнечный свет. А моя мама когда-то давно проделала путь автостопом из одного конца страны в другой, поэтому она всегда подбадривала нас с Коллин выбраться, посмотреть мир, свить собственное гнездо и познакомиться с птицами на других ветках, полетать…

Летом я начала участвовать в театральных постановках, так что возвращаться в Джерси в мае, когда заканчивался семестр, не было никакой возможности. Мой третий год обучения стал поворотным. С деньгами стало лучше, так как Коллин выпустилась, и я сняла квартиру за пределами кампуса. Мои родители приехали в гости и познакомились с Снаппером, моим соседом, страдающим глаукомой и имеющим карточку на медицинскую марихуану. Он был им как родная душа – клянусь, они бы усыновили его, если бы ему не было сорок семь.

Сейчас он живет в Орегоне, и мои родители до сих пор посылают ему рождественские открытки.

После выпуска я вернулась домой, чтобы быть подружкой невесты на свадьбе моей сестры. Но потом, я как бы стала для моей семьи оправданием для ежегодного отпуска. Их поездки в Калифорнию в конечном итоге превратились в то, что каждый год мы выбирали разные места для проведения каникул. Иногда это было озеро Тахо, иногда – Миртл-Бич… но лишь изредка – Лейксайд, штат Нью-Джерси.

На Мейн-стрит моя сестра делает два быстрых гудка, и Олли Мансон машет нам рукой. Я улыбаюсь и, прижимая руку к стеклу, машу в ответ.

Мой голос становится мягким.

– Олли все еще здесь, да?

Коллин при этом делает недоуменное лицо.

– Конечно, он здесь. Я бы сказала тебе, если бы с Олли что-то случилось.

Через несколько минут мы уже у подъездной дорожки дома моих родителей – то самое коричневое ранчо, в котором я выросла, с аккуратным двором, белыми плетеными креслами на крыльце и мамиными ветряными колокольчиками – ловцами снов, висящими возле двери.

– Итак, – моя сестра глушит машину, – нам нужно обсудить расписание. Как мы будем заниматься восстановлением мамы и папы.

Это "мы" ударяет меня прямо между глаз. Большой красный флаг с быком прямо за ним, который сигнализирует о том, что моя жизнь скоро изменится.

– Я не подумала об этом.

После ее телефонного звонка это было похоже на торнадо – вихрь, в котором я побросала вещи в сумку, улетела первым же рейсом в Нью-Джерси и поймала такси до больницы.

Коллин разочарованно наклоняет голову.

– Кэлли, да ладно. Я понимаю, что у тебя есть вся эта блестящая, одинокая жизнь в Калифорнии, но ты же не думала, что я смогу сделать это в одиночку.

Смущение застывает в моей крови, потому что это именно то, о чем я думала. Может быть, это синдром младшей сестры, но Коллин всегда на высоте, суперженщина, и я никогда не думала, что есть что-то, с чем она не может справиться в одиночку.

– Можем ли мы нанять медсестру?

– Ах, нет. Страховка это не покроет. У Гэри все хорошо в страховой компании – достаточно хорошо, чтобы я могла оставаться дома с детьми, но мы не можем позволить себе частную сиделку.

Мой шурин, Гэри, хороший, обычный парень – во всех отношениях. Среднего роста, среднего телосложения, средне-каштановые волосы, даже тон его голоса средний – не слишком глубокий, не слишком высокий, он всегда говорит ровно и спокойно. И, как сказала Коллин, они не гребут бабки, но он зарабатывает достаточно хорошо, чтобы заботиться о своей семье, чтобы моя сестра могла оставаться дома, быть членом родительского комитета и мамой, которая всегда мечтала об ужине на столе в пять часов. Только за это я люблю этого парня гораздо выше среднего.

– Я могу позаботиться о маме и папе в течение дня, после того как посажу детей в автобус, – говорит моя сестра, – я могу возить их на приемы к врачам и на реабилитацию. Но ночью тебе придется быть здесь на случай, если им что-то понадобится, готовить им ужин, держать их подальше от неприятностей. Ты же знаешь папу – он будет пытаться выскочить за дверь с мамой на руках и втиснуть оба их чертовых гипса в Бьюик, чтобы покататься, в первый же день.

Я смеюсь. Это смешно, потому что это правда.

А потом я тру глаза, измученная, как будто на этот смех ушла вся энергия, оставшаяся в моих костях.

Я сообщаю сестре свои главные новости с гораздо меньшим волнением, чем вчера.

– Я получила повышение. Я новый исполнительный директор.

Она обнимает меня крепко и сильно, как умеет только Коллин.

– Это потрясающе! Поздравляю, я так рада за тебя, – затем радость тускнеет на ее лице, – а то, что ты возьмешь отпуск, может все испортить?

Сухожилия на моей шее напряжены и болят.

– Я так не думаю. Нужно изучить этот вопрос, но уверена, что они позволят мне взять срочный отпуск по семейным обстоятельствам и сохранят за мной должность. Но оплата за такой отпуск составляет лишь малую часть моей обычной зарплаты. Это не покроет мою арендную плату.

А если я начну тратить свои сбережения, то смогу навсегда распрощаться со своими тюленями.

Моя сестра проводит ладонями по рулю, размышляя.

– Джули Шрайвер, учительница театра в средней школе, беременна, и ее только что отправили на постельный режим.

– Джули Шрайвер ждет ребенка? – спрашиваю я.

Джули Шрайвер всегда была странной девушкой в городе. Ее хобби было пчеловодство и переписка с заключенными тюрьмы в Рахвее.

– Да! Один из заключенных, которому она писала, освободился в прошлом году и оказался очень хорошим парнем. Они поженились несколько месяцев назад – он играет в софтбольной команде Гэри и является новым дьяконом в церкви Святого Барта. Адам или Энди что-то в этом роде. Но дело в том, что мисс Маккарти отчаянно нуждается в театральном руководителе на этот год – она бы наняла тебя в мгновение ока.

Мисс МакКарти была ворчливой директрисой, когда я ходила в Лейксайд, и я не могу представить, что семнадцать лет, прошедшие с тех пор, сделали ее добрее.

– Преподавание? Не знаю, это было бы странно.

Моя сестра машет рукой.

– У тебя степень магистра в театральном искусстве, – ее голос приобретает дразняще-издевательский тон, – и ты теперь исполнительный директор, ла-ди-да. Театральный класс средней школы должен быть для тебя легким делом.

Примечание от Кэлли из прошлого для Кэлли из будущего: "Должен быть" – вот главные слова.

– Гарретт все еще преподает в средней школе?

– Конечно, да, – Коллин кивает, – и еще он тренер.

– Это может сделать все еще более странным.

– Да ладно, Кэлли, – говорит моя сестра, – это было целую вечность назад – не похоже, что вы расстались на плохой ноте. Неужели будет так плохо увидеть его снова?

Мой желудок делает небольшой кувырок, как Алиса, падающая в кроличью нору, потому что увидеться с моим школьным парнем снова, было бы совсем не плохо. Просто… все чудесатее и чудесатее.

Я выдыхаю.

– Хорошо. Это может сработать. Это может быть катастрофа, но это может сработать. Я сделаю несколько телефонных звонков первым делом утром.

Сестра похлопывает меня по руке.

– Давай, пойдем в дом, ты, наверное, устала. Я зашла в магазин за кое-какими припасами, я принесу их.

Я люблю запах дома моих родителей – он уникален, ни одно место на земле никогда не будет пахнуть так же, как это. Запах смягчителя ткани, апрельская свежесть из прачечной, и я снова становлюсь одиннадцатилетней, забирающейся под прохладные летние простыни в своей кровати. Запах сигар и Олд спайс в гостиной, и я мгновенно становлюсь семнадцатилетней, обнимающей отца, когда он кладет мне в ладонь ключи от своего дорогого Бьюика, мои свежезаламинированные водительские права лежат в заднем кармане джинсов, а голова гудит от предвкушения свободы. Запах жареной индейки из кухонной плиты, и в моей голове проносятся десятки лет семейных ужинов.

Это как машина времени.

Моя сестра проходит мимо меня на кухню и ставит коричневый бумажный пакет в своих руках на стойку. Затем она достает бутылку вина и ставит ее на винный стеллаж под шкафом. Потом еще одну бутылку.

И еще одну.

– Что ты делаешь? Я думала, ты сказала, что купила продукты?

Коллин ухмыляется.

– Я сказала, что купила припасы, – она протягивает бутылку "Пино нуар", – и мы с тобой обе знаем, что, если наш рассудок собирается пережить время, необходимое для заживления этих старых костей ног, нам понадобится каждая бутылка.

Моя сестра мудра.

И это правда, когда говорят, что жизнь стремительно настигает тебя. А потом сбивает с ног.